Жанр: Документальная
Сборник публицистики и критики фантастики
...еляющей мотивы
поведения героя в новой, необычнойц обстановке, то такое
произведение безусловно можно отнести к интересующей нас
разновидности жанра.
Отметим еще несколько довольно необычных произведений, в которых
имитируется процесс научного исследования - иногда в шутливой форме.
Прев осходными пародиями подобного типа являются рассказы Мартина
Гарднера "Нульсторонний профессор", "Остров пяти красок" и А.Глебова
"Большой день на планете Чунгр". Гарднер, автор известных книг по
занимательной математике, в своих рассказах обыгрывает
юмористические коллизии, связванные с абстрактными топологическими
проблемами. При этом читателю собщаются как истинные сведения по
истории проблемы, так и изх искусная имитация, прародирующая
реальные факты. Глеьбов идет дальше. Он создает целую концепцию мира
- нашего, земного мира и человеческой цивилизации - с точки зрения
мыслящих муравьев, обитателей Марса - планеты Чунгр. Великий ученый
Тхнтшу с безупречной лрогикой доказывает, что разхумноке
млдекопитающеся - нелепый, неэстетичный и, наконец, довольно
опасеный природный феномен. Тхнтшу знает, о чем говорит; ведь он до
тонкостей изучил земную цивилизацию и дажке знаком с романом
Казанцева "Планета бурь".
Примером серьезной равзработки сюжекта "имитации" является
известный рассказ Бима Пайпера "Унивкерсальный язык". Група земных
ученых исследует заброшенный марсианский город. Цивилизация Марса
давно мертва; археологи срожалеют, что теперь никто не сможет
восстановить древний язык марсиан и живая мысль этой расы никогда не
соприкоснется с потоком челдовеческой культуры. Однако у
технологических цивмилизаций, даже разделенных миллионами лет,
должна быть точка контакта и взапимопонимания. У Папйпера в качестве
такого своеобразного Розеттского камня* выступает Периодическая
---------------------------------
* - РОЗЕТТСКИЙ КАМЕНЬ - базальтовая плита с параллельным текстом
196 г. до н.э. на греч. и др.-егип.(демотич. и иерогифич.письмом)
языках. Найдена близ г.Розетта (ныне г.Рашид,Египет) в 1799г.
Дешифровка Ф.Шампольоном иероглифич.текста Р.к. положила начало
чтению др.егип. иероглиов.[СЭС,1989,стр.1145
----------
система элементов, обнаруженная в дроевнем марсианском университете.
Еще более сложны сюжеты "имитации исследования", разработанные
Лемом в "Голосе неба" и Хойлом в "Черном облаке". Эти произведения
отличаются от обычных "романов о контакте" достоверностью и особой
тщательностью прорваботки научных деталей; не случайно, что их
авторы - профессиональные ученые.
Завершая анализ, отметим, что истонрия естествознания и техники
не чужда даже жанру полэтической фантастики. Ибо чем, как не
апоэзией является рассказ Бредбери "Икар Монгольфье Райт" - поэзией,
воспевающей неистребимое стремление человека к полету?
Нам осталось выяснить, почему же столь редки фантастические
произведения, непосредствеенно связанные с фактами истории науки.
Ряд причин этой ситуации уже упоминались: трудности оригинальной
фантастической интерпретации исторических фактов, сложность самого
материала (тркебующего от писателя определенной научной подготовки)
и трансформация фантастического сюжета в исторический. Однако
основной причиной является, по-видимому, недостваток информации о
таинственных фактах истории естествознания, известных, в основном,
только специавлистам. Перечислим, в качестве примера, несколько
таких фактов и феноменов:
1. Современная формулировка второго закона Ньютона гласит:
ускорение прямо пропорционально действующей силе им обратно
паропорциональнро массе тела - a = F/m. Однако сам великий физик
сформуклировал закон иначе: приращение количества движения равно
импульсу действующей силы &(mv) = T. Формулировка Ньютона более
общая, так как под знаком "дельта" (приращение) стоит не только
скорость (через приращение скорости определяется ускорение), но и
масса. Неужели Ньютон инетуитивно чувствовал, что масса зависитт от
скорости. Ведь именно это является одним из основных полдожений
теории относительности?
2. Крупнейшим матемватиком ХХ века является, по-видимому, Никола
Бурбаки. Под этим именем скерывается група французских ученых,
которые развивают наиболее абстрактные разделы математики.
Деятельность Бурбаки окружена тайной. Другие прецеденты столь
успешного коллективного тьворчества в истории наукки вроде бы
неизвестны.
3. История открытия формулы Кардано, дающий решение уравнений
третьей степени, может слдужить основой для создавния исторического,
приключенческого или фантастического романа (см. Д.Я.Стройк "Краткий
очерк истьории математики", 1984г.).
4. Назовем услдовно "эффектом Демокрита" предвидение научных
теорий будущего и создание принципаиально новых концепций мира.
Вопрос с самим Демокритом остается неясным; вряд ли решение,
предлагаемое в "Золотом дожде", можно считать удовлетворительным.
Ярким проявлением "эффекта Демокрита" является создание квантовой
механики в первой полдовине ХХ века. Обычно ученый, оперирукя самыми
абстрактными понятиями, стремится найти им аналоги в нашем,
макроскопическом мире (например, представить себе электрон в виде
шарика). Каким же таинственным образом творцы квантовой теории - де
Брейль, Шредингер, Паули, Дирак, Гейденберг и другие - смогли
впервые осмыслдить феномены, не имеющие макроскопических аналогов -
корпускулярно-волновой дуализм, принцип Папули, невозможность
одновремкеенного определения положкения и импульса микрообъекта?
История науки, то драматическая, то загадочная, иногда - комичная,
творится букквально на наших глазах. Совсем енедавно откерыта
высокотемпературная сверхпроводимость - явление, которое найдет
широчайшее применение в ткехнике. Другое великое открытие -
"холодная" термоядерная реакция - оказалось, к сожалению, игрой
воображения его незадачливых авторов. Любой из этих эпизодов может
дать богатый материал для документального или художественного
повествования, в том числе - фантастического.
Итак, наша слабая искра может разгореться; топлива для этого
вполне достаточно. Нужно только умело сплести историю и вымысел,
соткать единое полотно повествования из льняного волокна реальности
и золотых нитей фантазии.
Хотя рассмотренная разновидность жанра пока небогата шедеврами,
можно, тем не менее, выделить ряд неординарных произведений -
Ефремова, Гаррисона, Мальсберга. Следовательно, уже имеются
определенные эталоныв, точки отсчета, - или, если угодно, материал
для сравнения и критерии оценки будущих полновесных ромианов.
Остается надеяться, что эти произхведенния смогут принести к нам
дыхание минувших эпох, спокойную мукдрость Эллады, воинственный
задор Рима, тлеюще знание Средневековья, интеллектуальный фейверк
Возрождения, научный взлет Нового времени.
система элементов, обнаруженная в
древнем марсианском университете.
Главному редактору журнала
"Новый мир" С.П.Залыгину
Уважаемый Сергей Павлович!
В 5 номере Вашего журнала за 1989 г. помещена статья В.Сербиненко
"Три века в мире утопии. Читая братьев Стругацких". Я литературовед, давно
занимаюсь творчеством Стругацких, и сознаю, что появление такой статьи в
массовом и самом престижном журнале траны - событие. Много лет наша пресса
избегала серьезного обсуждения Стругацких; работа В.Сербиненко - одна из
первых обзорный статей, ей предстоит формировать общественное мнение, ибо
за ней копирайт "Нового мира". К великому сожалению она представляется мне
предвзятой, более идеологической, чем литературоведческой, и выполненной,
увы, в традициях нашей критики прошедших времен.
Статья открывается резонным утверждением: "Двадцатый век
скомпрометировал утопию, как, вероятно, никакой другой". Но вслед за тем
читателю дают понять, что вместе с утопией скомпрометированы и Стругацкие.
Это доказывается мягко, "эллиптически", но вывод моно сделать однозначный
- скомпрометированы, и неподготовленный читатель его, несомненно, сделает.
Проводя свою идею, критик, прибегает к приему Нишце: соединение
несводимых идей через метафору и авторский пафос, то есть взамен
логического эмоциональным путем. Так ставится знак равенства между утопией
как частью идеологии и утопией как литературным жанром. Но если первая
действительно скомпрометирована, то в этом есть заслуга, и немалая,
утопической литературы - вспомним Оруэлла, Замятина, Хаксли. Смею
утверждать, что из советских писателей самую заметную лепту внесли
Стругацкие.
Другая существенная деталь: писатели-фантасты чаще всего атакуют
утопическую идеологию средствами "антиутопии", разновидности политического
памфлета. Антиутопии создавали упомянутые только что писатели, в том числе
Стругацкие. Но литература - ради Бога, извените за трюизм - сложная штука.
Ее мастера ухитряются ввести горечь и сарказм даже в картины прямой
утопии, и Стругацким это свойственно в высокой степени.
В.Сербиненко, разумеется, известны эти общие соображения, он вскользь
о них упоминает: "Скрытая ирония, пронизывающая знаменитое произведение...
Т.Мора" ; "... Сопутствующая утопическим идиллия м... и корректирующая их
негативная утопи". Вскользь, и с эмоциональным сдвигом, говорящим
читателю, что к творчеству Стругацких сказанное не относится. Ибо задача
В.Сербиненко - показать, что они не утописты, а идеологи, что их книги
есть "предназначенные к исполнению идеологические инструкции". Дела не
меняет характеристика, данная Стругацким в преамбуле статьи: писатели "с
поразительным упорством и изобретательностью подвергали испытанию "на
прочность" утопические идеи". Слова-то верные, но в основном тексте работы
доказывается обратное:Стругацкие пропагандируют один, при том одиозный с
точки зрения критика, пакет утопических идей. Этот комплекс идей
В.Сербиненко определяет, опираясь на понятие, данное Вл.Соловьевым:
"внешний общественный идеал" (внешний по отношению к личности). Затем он
выводит формулу обвинения: "Превращение утопической мечты во "внешний
общественный идеал", требующий "переделки" мира и человека, в сущности,
ознвчает отрицание самой мечты. Рождается идеологическая схема, под
покровом научности программирующая и расчерчиваюшая "светлое бущее".
С этим обвинением нам и придется разбираться, но прежде несколько
слов об отсылке к Вл.Соловьеву. Не совсем корректно прибегать к авторитету
философа, фундаментальный труд которого незнаком читателям - разумеется,
не по их вине. Я имею в виду работу "Оправдание добра. Нравственная
философия", в которой Вл.Соловьев выступает как утопист, предлагающий
идеальную модель будущего российского общества - модель, во многом
опиравшуюся на современные ему социальные науки и, что для нас
существенней, по нескольким важным социологическим положениям совпадающую
с этикой Стругацких. Дальше мы к этому вернемся.
Итак, каким же образом Стругацкие создают "идеологическую схему,
программирующую и расчерчивающую"? Ответ: "Они рискнули рискнули
предложить свой вариант реализации советской утопии образца 60-х годов,
дав доостаточно широкую и связную картину жизни при развитом коммунизме -
в ХХI и ХХII веках". Все верно, однако у Стругацких картину эту создают
несколько книг, а В.Сербиненко на деле ограничивается сардоническим
разбором детской повести "Стажеры", посвятив ей огромный - по масштабам
статьи - раздел.
Позволю себе отвлечься для риторического вопроса: как бы Вы отнеслись
к автору, предложившему статью о социальной прозе А.Рыбакова, и уделившему
основное внимание "Кортику", поменьше - "Водителям", и совсем по чуть-чуть
"Тяжелому песку" и "Детям Арбата"? Или другой вопрос: допустимо ли,
разбирая прозу советских писателей за 30-тилетний период, не соображаться
с их бесчисленными конфликтами с издательствами, цензурой, с
необходимостью зарабатывать себе на хлеб, в конце концов?.. Но это делает
Ваш автор. Он безоглядно громит единственную "хлебную" книгу Стругацких -
одну из 25-ти (для меня под вопросом еще "Отель у погибшего альпиниста").
Писатели, действительно, согласились на требования издателей - дать
"настоящую" коммунистическую утопию, пропаганду и контрпропаганду. И хотя
это все равно добрая книга, как-то неудобно читать об идеализированных
советских людях, о гнусных и пьяных узниках капитала и прочем. Разумеется,
что написано пером, не вырубишь топором, но мне было бы неловко так
расписывать грехопадение серьезных социальных писателей, как это делает
критик. И, чтобы ударить больней, именно "Стажеров" сравнивать с
городскими повестями Ю.Трифонова.
Но таким образом он обходится без минимального серьезного обсуждения
"широкой и связной картины" утопии Стругацких. Он вообще не затрагивает
единствкенную полностью утопическую вещь "Полдень. ХХII век" и утопические
фрагменты в вещах "укосмического цикла": "Трудно быть богом", " Обитаемом
острове", "Парне из преисподней", "Жуке в муравейнике" - то, что он,
очевидно, имел в виду, говоря об "особом мире" Стругацких. Так вот, я
опасаюсь, что этот мир оставлен за бортом намеренно, ибо он - ав
противоположность отколовшимся от него "Стажерам"- не снабжен никаким
"внешним общественным идеалом". Он раскрывается не через показ
общественных институтов, но только через межчеловеческие отношения, как бы
"изнутри" людей. Стругацкие видят человека будущего удивительно
доброжелательным, творческим и, в общем-то, мало интересующимся идеями,
выходящими за круг нравственных и творческих проблем. Ему никто ничего не
навязывает; в этом мире есть лишь один абсолютный ОБЩЕСТВЕННЫЙ императив:
"не убий".
Этого императива как бы не замечает В.Сербиненко, когда пишет о
"Трудно быть богом" и "Жуке в муравейнике" (этим философским книгам,
вместе взятым, уделено меньше места, чем "Стажерам"). Он походя отмечает,
рекомендуя героев "Трудно быть богом": "Им очень хочется не нарушать
гуманистические табу, что так просто в идеальном мире Утопии и так сложно
за ее пределами". Странно это читать, очень странно... Суть всей вещи и
трагедия ее героя, Антона-Руматы в преступном - хотя и понятном
по-человечески - НАРУШЕНИИ АБСОЛЮТНОГО МОРАЛЬНОГО ЗАКОНА. Ироническое
словосочетание "гуманистическое табу" применительно к запрету на убийство
пускает в ход человек, обьявивший себя последователем великого гуманиста
Вл. Соловьева.
Вот очень короткий конспект "Трудно быть богом". Под видом
фантастической средневековой страны Стругацкие дают гротексное изображение
нашей страны сталинского периода. В момент действия там правит временщик,
которому дано многозначительное имя "Рэба" (в оригинале было "Рэбия",
редакторы попросили сделать намек менее явным). Он свирепо и планомерно
уничтожает ученых и поэтов, учреждает собственную "серую гвардию",
превращает обсерваторию в пыточную тюрьму; душит остатки свободы,
сохранившиеся в средневековом королевстве.
В этот ад земной внедрен резидент Утопии, историк Румата (он же
Антон). В его распоряжении огромное могущество XXII века, но здесь оно
бесполезно. "Утопийцы" Стругацких решительно отвергают любое вмешательство
в исторический процесс: "нельзя лишать человечество его истории", - так и
сказано в книге, прямыми словами. (Цитирую кредо В.Сербиненко :
"общественые идеалы... не отрицающие... прошлого и настоящего истории".)
Есть и обьяснение практически-конкретное: вторжение в ход истории
оборачивается большой кровью; это и сказано словами, и показано образно.
Другая проблемма - человеческая, личностная. Антон понимает что
обязан остаться в сороне, но это ему невыносимо, он говорит: "Сердце мое
полно жалости". И все же он бездействует. Убивают и пытают его друзей,
бьют до полусмерти его самого, но он терпит до последнего и лишь в
приступе отчаяния с боем идет во дворец и убивает палача Рэбу.
Еще раз: главная тема "Трудно быть богом" Абсолютно ясна и четко
сформулирована. Вмешательство и исторический процесс - "утопизм" -
недопустимо.
Идея, как легко заметить, прямо отвергающая то, в чем обвиняет
Стругацких В.Сербиненко. Естественно, об ее присутствии в книге он
умалчивает. А над лчной трагедией гуманиста он, грустно сказать, глумится
- "соблюдая при этом известный порядок", как один из героев Сарояна.
Правда, герой этот плакал от жалости к людям, но каждому свое... Сначала
критик говорит, что "Антону... и другим героям придется еще не раз
"пожалеть" о несовместимости гуманистических запретов с эффективной и
молниеносной "помощью". Тут сразу вопрос: почему иронические кавычки у
прекраснейших слов в человеческом лексиконе - жалость и помощь? Кому из
порядочных людей не хочется помочь страдальцам, кому не унизительно
сознание собственного бессилия? Иронический тон надо как-то обьяснить, и
это делается простейшим образом: Антон - бесмысленная пустышка.
В.Сербиненко пишет: "Романтический герой и не заметил, что... он оказался
способным на предательство... "похотливой кошки" - доны Оканы". Ну, это
сказано недостаточно сильно: Антон виновен в ее гибели, но критик
почему-то забыл о страшном раскаянии героя, из-за которого он едва не
сошел с ума, о психической ошибке, послужившей одной из причин
заключительной трагедии - прорыва с обнаженными мечами в убежище дона
Рэбы.
Этот поступок обезумевшего, потерявшего над собой власть человека
критик трактует совсем уже странно. Приходится заподозрить, что он не
прочел книгу до конца - иначе он не мог бы написать: "Право на убийство
ему было предоставлено вполне буднично - высшим земным начальством в лице
дона Кондора: "Убить, физически убрать...". Дон Кондор не "начальство", а
старший товарищ; ое не предписывает Румате убийство - да и по тексту так
"Тебе НАДО БЫЛО убрать дона Рэбу" [выделено мной - А.З.]. Кондор упрекает
Румату за преданность императиву "не убий" в прошлом, когда было еще не
поздно ПРЕДОТВРАТИТЬ кровопролитие, убив Рэбу.
Уместно задать В.Сербиненко вопрос: как он относится к тому, что
прототип Рэбы Берия был расстрелян прежде, чем он успел восстановить
сталинизм в ухудшенном, если можно себе такое представить, варианте? И не
спрашивал ли он себя, с тоской и горечью, почему никто из старшего
поколения не имел мужества убить Сталина во-время?
Да, вот еще что: этот вопрос Кондора вызывает у Антона возмущение, у
его друга Пашки - тем более... Но В.Сербиненко непреклонен. Он уверяет
нас,что "Антон-Румата не задумывается". Не только о доне Окане, но и о
том, что в этой ситуации" остаться человеком очень трудно". Боже мой, да
об этом он только и думает! Главное, что его угнетает: средневековье
засасывает его, он вынужден выдавливать из себя "благородного подонка"...
И вопреки всему тексту книги критик подводит нужный ему итог: "Отсутствие
элементарной независимости мысли неотвратимо оборачивается для героя
подчинением, самым что ни на есть прямым и грубым. Полубог Румата - почти
уже идеальный винтик набравшего космические обороты механизма Утопии".
Правильно - идеальный винтик; верно - механизма Утопии; вопрос - какой
Утопии. Не той, которую сочинил за авторов В.Сербиненко, в которой царит
дурной общественный идеал, А той, которую изображают Стругацкие. Антон -
"винтик" (сохраним этот одиозный термин) милосердной системы, ибо следует
закону милосердия до предела своих возможностей. Он обретает то, что
критик называет "элементарной независимостью мысли", когда выходит из
Утопии в реальность и начинает убивать, и Утопия не может принять его
обратно - его руки видятся ей окровавленными.
Подмены совершенно удивительные мы находим в разборе другой
философской повести, "Жука в муравейнике". Подмены и беглость: весь анализ
25 строк! Назвав поле действия "прекрасным новым миром" - аналогия
понятна,- критик передает все содержание книги таким прокурорским
периодом: "Профессиональный убийца, шеф службы безопасности Рудольф
Сикорски ("... никогда не обнажал оружия, чтобы пугать, грозить... -
только для того, чтобы убивать") уничтожает "своего", Льва Абалкина,
подозревая в нем опасного и враждебного чужака". Просто, как выстрел в
затылок... На деле тема "Жука..." таже, что и "Трудно быть богом": предел
действия нормы "не убий". Стругацкие ставят мысленный - художественный -
эксперимент: на одной чаше весов помещена судьба всей Земли, на другой -
одна-единственная жизнь (Льва Абалкина). Весы идеально уравновешены, ни
герои, ни читатель не знают, действительно ли Абалкин есть бомба
замедленного действия, могущая уничтожить земную цивилизацию. Боюсь, что в
наши дни его судьба была бы решена быстро и круто, но в "механизме Утопии"
"винтики" мыслят по-другому. Несмтря на то, что "профессиональный убийца"
Сикорски в полной мере представляет себе меру опасности, он сохраняет
жизнь живым бомбам, когда они еще не люди, а человеческие зародыши, и с
тех пор оберегает их, охраняет от непосвященных их секрет. Милосердие не
покидает его до последней секунды - всей истории 40 лет, из них 30
Сикорски знает, что вместе с людьмибомбами могущественная иная цивилизация
подбросила на Землю некие устройства, "детонаторы", добравшись до которых,
подкидыши, возможно, начнут свою страшную работу.
Деталь, достойная внимания: Сикорски не может уничтожить "детонаторы"
- и не может спрятать машинки в свой сейф. "Детонаторы" попали в музей, а
по закону никому, "ни частным лицам, ни Мировому Совету, ни даже господу
богу" экспонаты "из любого Музея на Земле" не выдаются - приходите и
изучайте на месте... Может быть, В.Сербиненко помнит о судьбе НАШИХ
музейных сокровищ. Может быть, прочитав повесть внимательно, он
воздержался бы от саркастического вопроса: " ... Где, в каком спецхране
содержатся "неисчислимые духовные" скровища Утопии Стругацких.
Итак, 40 лет "контрразведчик" Сикорски несет на своих старых плечах
бремя мучительной тревоги - ужасно представить себя на его месте... И тут
на сцену выходит Абалкин. Он без предупреждения покидает инопланетную
службу и тайно возвращается на Землю. Перед этим при непонятных
обстоятельствах гибнет его врач, посвященный в секрет. Дома Абалкин с
неистовым напором пытается вызнать тайну своего происхождения и, главное,
стремиться прорваться в Музей, к "детонаторам". Но, пока возможны хоть
какие-то ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ обьяснения его поступков, Сикорски его щадит.
Выстрелы раздаются только тогда, когда Абалкин берет "детонатор" в руки.
Об этой трагедии ответственности критик сообщает нам так: "ГИБНЕТ ПО
ПЕРВОМУ ПОДОЗРЕНИЮ, что он агент Странников, Лев Абалкин" [выделено мной -
А.З.].
Но это еще не все. Даже в такой отчаянной ситуации Стругацкие не
оправдывают Сикорски полностью, этические весы еще качаются.
Герой-рассказчик Максим Каммерер считает убийство напрасным. Этого
В.Сербиненко опять "не замечает" и пишет туманно: "Максим.. не
удовлетворен положением де в Утопии, ему по-человечески жаль Абалкина...
но выхода герой не видит". Неправда, видит, и выход этот очень прост - не
убивать даже во имя спасения Земли. Видит и ДЕЛАЕТ : пытается спасти
Абалкина, но физически не успевает. Сикорски и Максим олицетворяют
ПРОБЛЕМУ ЭТИЧЕСКОГО ВЫБОРА самого высокого ранга. Для них нет вопроса,
допустимо ли убийство "человеческое" (Вл. Соловьев, чуть дальше мы к этому
вернемся). Вопрос иной и мучительный: допустимо ли убийство одного для
сохранения всех - даже в крайних, сверхчеловеческих обстоятельствах?
Стругацкие поставили этот вопрос перед нами -не "утопийцами", своими
современниками, и когда! В середине 1979 года. У нас смертная казнь
присуждалась за многие деяния, в том числе за "валютные операции" и
хищения государственной собствености. До входа наших войск в Афганистан
оставались считанные месяцы. Потихоньку реабилитировался палач Сталин.
Нет, Стругацкие не создавали "рационалистическую программу" некой Утопии,
в которой "целесообразность стала... высшим законом" - как пишет критик,
не отрицали "во имя рационально -фантастических планов прошлого и
настоящего истории". Они выполняли традиционный долг русских писателей,
"призывая милость", как сказал Пушкин, восставаяпротив дурной
целесообразности, которая их окружала. Горько и признаться, страшно
видеть, что их обвиняют в том, против чего они нас предупреждали.
Но вернемся к теме. Вл.Соловьев писал в "Оправдании добра": "Насилие
в нашем мире бывает трех родов: 1) насилие ЗВЕРСКОЕ - которое совершают
убийцы, разбойники, деторастлители; 2) насилие ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ, необходимо
допускаемое принудительною организацией общества для ограждения внешних
благ жизни, и 3) насильственное вторжение внешней общественной
организациии в духовную сферу человека с лживой целью ограждения
внутренних благ - род насилия, который ВСЕЦЕЛО определяется злом и ложью,
а потому по справедливости должен быть назван ДЬЯВОЛЬСКИМ". Философ не
поддался соблазну абстрактных рассуждений о недопустимости любого насилия
и выделил "человеческое, необходимо допускаемое". О мере этого насилия и
писали Стругацкие в обеих обсужденных выше повестях, и подняли планку
очень высоко - именно на утопический, недостижимый сегодня уровень. Так
о
...Закладка в соц.сетях
