Жанр: Детектив
Евангелие от палача
...Товарищ Сталин мне верит! И
любит меня! Он знает, что только я ему верен до гробовой доски. Я один! Он
уселся за стол, поманил меня пальцем и сказал: — Вот ты, поросенок, видел
когда-нибудь личную надпись говарища Сталина? Не видел? На, посмотри, внукам
расскажешь... Он протянул мне бумаги — это было лПоложение о Главном
управлении контрразведки Красной Армии — СМЕРШ". — Смотри, читай, что обо
мне написал Иосиф Виссарионо- вич... — Он тыкал пальцем с белым широким
ногтем в машинопись, где в пункте втором было напечатано: лНачальник ГУКРСМЕРШ
Красной Армии подчиняется Наркому обороны СССР". И жирным синим
карандашом вписано над печатной строкой: л... и только ему". — Понял? Я
подчиняюсь Ему! И только Ему! Он бережно разгладил на столе скрижаль с синим
карандашным заветом и приказал: — Явишься ко мне послезавтра в три
пополуночи! — Слушаюсь! — вытянулся я. — Пашку Мешика вызову из Киева.
Устрою вам очную ставочку. Если выйдет так, как ты тут доказывал, шей
полковничью папаху... А не выйдет — тогда... Он не сказал, что тогда будет.
И мне ни к чему было спрашивать. Догадывался... Я и получил полковничью
папаху — серую, каракулевую. Только не послезавтра, а через два года. Из
рук совсем другого хозяина страхового общества России. Выслужили мы все-таки
с Минькой татарский подарок — ременный кнут и баранью шапку.
ГЛАВА 16. лОРБИС ТЕРРАРУМ"
Обманули, как ребенка. Снился долгий, красочный и страшный сон, очень
долгий — почти целая жизнь, потом очнулся — и нет в руках кнута, и не
покрытая папахой голова зябнет от тоскливого ужаса. Лед под ложечкой и
сверлящее кипение за грудиной. И Магнуст напротив, вечный, неистребимый,
неотвязный — жидовская зараза. — Мы уже почти пять часов пируем, — сказал
я. — Сыт. По горло. — Неудивительно, — согласился Магнуст — == Яства для
нашего пира собирали тридцать лет... — А вы за один обед хотели бы выесть
меня? Как рака из панциря... — Нет... — покачал он головой. — Чего же вам
надо? Магнуст взял с приставного столика бутылку минеральной воды,
откупорил, налил, бросил в стакан какую-то белую шипучую таблетку, посмотрел
на свет, сделал несколько неспешных глотков и тихо сообщил: — Ваше
публичное раскаяние. Я махнул рукой: — Во-первых, публичное раскаяние не
бывает искренним. Настоящее раскаяние — штука интимная. А во-вторых — мне
не в чем каяться. Я ни в чем не виновен. Лично я — не виновен... И
шкодница-память вдруг ехидно вытолкнула наверх непрошеное, давно
забытое...... Высохшая от старости черная грузинская бабка ползет на коленях
по Анагской улице. Толпа ротозеев с тбилисского Сабуртало глазеет в
отдалении: качают головами, цокают языками, а женщины гортанно кричат и
плачут. Несколько бледных мили- ционеров идут за старухой следом, упрашивают
вернуться домой, но пальцем притронуться к ней боятся. А она их не слушает,
ползет по улице, плавно поднимающейся к церкви Святого Пантелеймона, громко
молит народ простить ее, а Христа Спасителя — помиловать. Простить и
помиловать за злодеяния единственного ее сына, плоть от плоти, --
царствующего в Москве члена Полтбюро батоно Лаврентия... На церковной
паперти начальник Тбилисского управления МГБ полковник Начкебия стал перед
старухой на колени и умоляя вернуться в дом не позорить своего великого сына
и не сиротить детей самого Начкебии — за этот жуткий спектакль, который
смотрел весь город... Лишь после долгой покаянной молитвы удалось загнать
бабку в дом, и с тех пор раскаяние Лаврентиевой мамы стало действительно
интимным делом, поскольку больше ее никто и никогда не видел... Магнуст
отпил еще немного своей дезинфицированной минералочки, задумчиво
переспросил: — Не виноваты? Вы не виноваты?.. Покачал головой и эпически
констатировал: — Тогда вас будут судить без вашего раскаяния... — Не
дамся! — заверил я твердо. — Кишка у вас тонка! Я свою жизнь так просто не
отдам. Он усмехнулся и сказал: — Давно замечено, что субъекты, подобные
вам, ценят свою жизнь тем сильнее, чем больше убивают сами. — А вы как
думали? Наш замечательный пролетарский три- бун Максим Горький недаром
сказал: лЕсли я не за себя, то кто же за меня? " — Позвольте вас
разочаровать: незадолго до Горького — при- мерно два тысячелетия назад --
это сказал наш великий законо- учитель Гиллель: лИм эйн ани ли, ми ли? ". И
сказал он это совсем по другому поводу. Не то чтобы я обиделся за
пролетарского гуманиста-плагиа- тора, но уж как-то невыносимо противно стало
мне зловещее еврейское всезнайство Магнуста, и сказал я ему: — Мне на
вашего Гиллеля плевать. И на Горького — тем более. Я сам по себе. ЯЧза
себя! Смотрел он на меня, падло, щурился, усмехался, головой покачивал.
Потом заметил серьезно: — Я это приветствую. Богиня Иштар заповедовала:
каждый грешник пусть сам ответит за свои грехи. Вот народец, едрена корень!
Каждый — и фарисей и книжник одновременно. — Пожалуйста, я готов ответить
на все обвинения и любые претензии, — сказал я. — Но не государствам, не
общественным организациям, не синагогам и не самозваным представителям!
Лично! Пусть пострадавший от меня предъявляет мне иск — лично! Тогда
поговорим... — Я предъявляю вам личный иск, — быстро и тихо сказал
Магнуст. — Вы? Вы? — Я даже засмеялся. Его нахальство было похоже на
сумасшествие. — Вы-то какое к нам имеете отношение? — Я предъявляю вам иск
в заговоре и убийстве моего деда Элиэйзера Аврума Нанноса... Дед. Как
говорила моя теща Фира Лурье: лФар вус? " Почему? Почему — дед? Какой еще
дед? Что он плетет? Тоже мне, внучек хренов объявился! — Это что же
выходит, — поинтересовался я. — Если ты мне теперь зять, значит, и Наннос
мне родней доводится? — Выходит, что так. Хотя Элиэйзер Нан- нос, к
счастью, этого предположить не мог. ЧЧ Да и я, признаться, тоже о такой
мэшпохе мечтать не смел... Хороша семейка Ч- в жопу лазейка... Ч- И что, ты
теперь пришел мстить? — Нет, я пришел сделать свое дело, — твердо сказал
Магнуст. — А в чем оно, твое дело? Вербануть полковника Конторы? — Нет. В
этом смысле вы нас не интересуете. — Тогда чего ж тебе надо? — Чтобы
никогда более Ч- до конца этого мира — еврея нельзя было убить только за
то, что он еврей. — А-а... Ну-ну... Впрочем, Элиэйзер-то, во всяком случае,
умер не из-за того, что он еврей! — А из-за чего? — невинно спросил
Магнуст. — Вы хоть помните, за что посадили Нанноса? За что сидел Наннос?
Вообще-то это дурацкий вопрос: за что сидел? Можно спросить: почему? Или:
для чего? А за что — это не вопрос. Там, кажется, речь шла о
законспирированном сионистском подполье, о подготовке не то десанта в Литву,
не то побега через границу. Ей-богу, не помню подробностей. Да и не имели
они никакого значения... — == Не помню, — честно признался я. — И слово
лбриха" вы тоже не помните? — Нет. — Бриха — значит побег. Это исход из
Европы в Палестину остатков недобитых в гитлеровской бойне евреев. Не
припоминаете? — Припоминаю, — кивнул я. Припоминаю. Теперь, конечно,
припоминаю. Лютостанский потому и доказывал, что лучше Нанноса нам не
сыскать фигуры. Этих людей называли эмиссарами Эрец-Исроэл. По всей
разоренной, распавшейся Европе рыскали боевые парни, сколачивали отряды,
колонны, группы из сирот, вдов, стариков, инвалидов — всех выживших евреев
— и вели их нелегально, без документов, без разрешений, вопреки запретам к
их будущему жидовскому отечеству, к их придуманному национальному очагу. И
вялые послевоенные правительства — от английского до румынского, от
французского до польского, — будто предчувствуя, какую кашу из дерьма
заварит мироиая жидова на этом очаге, и тайно соглашаясь с покойным фюрером
Адольфом в том, что лучший национальный очаг для евреев — это крематорий,
всячески запрещали деятельность палестинских эмиссаров, ловили их,
штрафовали, интернировали, на год-два сажали в тюрьмы. А те не унимались:
бегали из тюрем, давали взятки, контрабандно вывозили евреев из всех южных
портов в свою обетованную Палестину, дундя неустанно, что, только собравшись
в земле отцов — все вместе! — они не отдадут себя больше на смерть и
поругание. И так эти жидюки боевые раздухарились, что забросили группу
эмиссаров и к нам — в Бессарабию и Прибалтику. Мол, это не советская земля,
а оккупированные территории, и местные евреи вправе выбрать себе
местожительство. Сейчас это даже представить трудно — при современной-то
границе дружбы с братскими социалистическими странами, запертой на тройной
замок. Но тогда, в послевоенном брожении и неустроенности, вывели эти
прохвосты из Бессарабии — через Румынию и Болгарию — несколько тысяч
человек. А в Литве накололись... — Теперь вы вспомнили, из-за чего сидел в
концлагере Элиэйзер Наннос? — терпеливо спрашивал Магнуст. Я вспомнил. И
подумал, что в этом бесконечно долгом разговоре с Магнустом я превратился в
странный инструмент — вроде механического пианино, в котором он медленно
прокручивает свой мнемонический валик злопамятности и жажды мести, и с
каждым оборотом крошечные штырьки и вмятинки этого валика насиль- но
извлекают из меня визгливую мелодию ужасных воспоминаний о прошлой, навсегда
ушедшей жизни. Оказывается, не навсегда. И не ушедшей. Длящейся. Он
доказывает, что я — тот прошлый, далекий, молодой Кромешник, и я
сегодняшний — усталый либерал, интеллигент, всем отпустивший все грехи и
забывший все, — это, мол, один и тот же человек. Идея немилосердная,
ненаучная, недиалектическая. Требующая достойной отповеди. Поэтому я мягко
заметил: — Разговор, в котором один из собеседников только спрашивает, а
другой только отвечает, называется не беседой, а допросом. Обращаю твое
внимание, сынок, на это обстоятельство, поскольку и у меня тоже есть
вопросы.,. Ч- Пожалуйста! — Он широко развел руками и любезно заулыбался:
— Как угодно много! Но разрешите напомнить о вашем горячем желании
обращаться ко мне исключительно на лвы"... Ч- Ну, конечно, мне ведь без
разницы — лтыкать" или лвыкать"... Да, так что меня интересует: только у
нас, в Союзе, вашу родню обидели? У вас там, в Германии, все в порядке? К
ним претензий не имеется? И виноват один товарищ Сталин? — Почему же один
товарищ Сталин? — пожал плечами Магнуст. — == Партайгеноссе Гитлер
разыграл с ним мою семью, как в регби: счет 18: 13 в пользу фюрера. --
Точнее? — Не может быть точнее! Гитлеровцы убили восемнадцать моих
родственников, а вы с вашими коллегами — тринадцать. — И вы равняете нас,
освободителей Европы от коричневой чумы, с фашистской нечистью? Магнуст
оскалился: — Бог с вами! Я ведь сразу отметил, что нацизм, как более
радикальное и искреннее учение, выиграл это соревнование... — Практически
получается — из-за вашей родни, в сущности, и началась Вторая мировая
война! — ухмыльнулся я. Во всяком случае, с моей родни началась война, --
невозмутимо сообщил Магнуст. — Гитлер захватил Польшу, а Сталин — Литву. В
Варшаве оказалась вся семья моего отца, а в Вильно — вся семъя матери. А
как же, уважаемый зятек, удалось уцелеть вам? Я родился во время восстания в
Варшавском гетто. Мою мать со мной на руках вывели из города через
канализационный люк. А отец вместе с Мордехаем Анилевичем бился до
последнего дня в гетто. И погиб. А я выжил. И пришел к вам. Но почему ко
мне? Разве я убил твоего отца? Вы убили моего деда. Элиэйзера Нанноса. В
феврале 1953-го... Да, конечно, это было в феврале. В конце месяца. Числа
двадцатого — двадцатьпятого Лютостанский, мудрец, удумал. Он нашел евреям
нового Моисея, современного, настоящего. Который даст им новый закон,
принесет новые скрижали и поведет в новую страну обетования — за полярный
круг, в Арктику, на полуостров Таймыр, в солнечную страну Коми. И не надо им
будет бродить по тундровой пустыне сорок лет — за сорок дней будет
завершена вся операция. На должность Моисея предложил Лютостанский Элиэйзера
Наноса — зека из лагпункта лПерша" лагерной системы Усольлаг ГУЛАГа МГБ
СССР. Зека Наннос, 76 лет, образование низшее, профессии не имеет без
определенных занятий, источники доходов сомнительные, до первого ареста в
июне сорокового года подвизался в несуществующей должности Виленского гаона,
что по их тарабарским представлениям означает — духовный вождь, мудрец и
учитель. До момента изоляции от общества в качестве социально вредного
элемента Элиэйзер Наннос в течение тридцати лет занимался сознательным
одурманиванием трудящихся литовских евреев, внедряя в их умы вздорные
сионистские представления. И, арестовав, его спасли. Потому что через год
все его родственники, оказавшиеся на территории, временно оккупированной
немецкими захватчиками, были расстреляны или отравлены в газовых камерах.
Это, конечно, те, кого мы оставили на воле после ареста Нанноса. А с теми,
кого прибрали вместе с дедом, — с ними по-разному получилось. Конечно,
кое-кто пострадал, не без этого в военной неразберихе. Вон, Магнуст
утверждает, что тридцать душ преставилось. Вполне может быть, кто их знает,
кто их в те боевые времена считал... Сам же Наннос отбухал пятерку на
Печоре, открутился от войны, отсиделся в лагере в час кровопролитной битвы
сил прогресса и демократии с фашистской чумой и вернулся в Вильнюс, на
старые развалины. Естественно, предупредили его под расписку, чтобы он сдуру
не возобновил свое еврейское мракобесие, эту пропаганду раввинских бредней.
Он и жил тихо. Пользовался нашей хоть и законной, однако недопустимо широкой
свободой совести: коли ты такой дурень, что хочешь верить, — верь, но
только втихую, молчком, под подушечкой; а другим не задуривай и без того
серое вещество. И через год старика Нанноса пришлось снова брать на цугундер
— влупили ему двадцать пять лет, потому что дед, неправильно поняв наш
гуманизм, вместо одинокой законной меланхолии продолжал
законоучительствовать и тем самым докатился до измены Родине. Его — как
особо опасного рецидивиста — безусловно, подвели бы под вышку, но в это
время у нас вовсю развернулся мягкотелый послевоенный альтруизм, поскольку
на пару лет отменили смертную казнь и карательные органы оказались перед
лицом врагов народа как без рук. И укатил дед Наннос отбывать последнюю
четверть своего долгого века в Усольлаг. Не думал, не гадал, что еще с
детства помнил о нем нынешний майор госбезопасности Владислав Ипполитович
Лютостанский. Лютостанский, гнойный пидор, бледно припудренный, извивался
перед моим столом спирохетой, прижимал влажные ладошки к впалой груди, ярко
пылал своими глазами возбужденной саранчи, и все уверял, и убеждал, и
доказывал: — Павел Егорович, не отказывайся, поверь мне — это будет
изумительно!.. О, как потеплели, как упростились наши отношения за последнее
время, как сблизились мы! Он не называл меня уставным лтоварищ полковник". И
имел на это право: первым поздравил меня с папахой, сообщив, что новый
министр Игнатьев уже подписал приказ. Я об этом не знал. А Лютостанский знал
— ему Мишка Рюмин шепнул доверительно. Он не называл меня официально
лтоварищ Хваткин", поскольку мы были действительно близкими товарищами,
делавшими одно большое дело. И не называл меня на лвы", а говорил лты" --
даже не от фамильярности, а скорее от нетерпения, потому что в своих
сумасшедших грезах видел Миньку завтрашним министром, а себя — его первым
минестрелем, главным советчиком, подсказчиком, научным руководителем, шефом
всей контрразведывательной системы, началь- ником внутренней политической
полиции — то есть, в частности, и моим непосредственным хозяином. А
начальник говорить подчиненному лвы" не может. И ему не терпелось хоть с
этой стороны приблизить час торжества. Я его не одергивал, ни разу не
поставил на место. Это было бы так же нелепо, как подвесить на стрелку
барометра гирьку, чтобы вела себя послушнее. Я наблюдал. И степень его
развязности подсказывала мне ситуацию. И, честно говоря, я никогда не
сердился по-настоящему — возможно, потому, что смотрел на него, как на
покойника. Я ведь дал Лютостанскому роль не возвращающегося кочегара...... А
он напирал на меня: Павел Егорович, ты хоть дело его, этого Нанноса,
почитай! — Зачем? — Конфета! На чистом сахаре! Там липой и не пахнет!
Натуральное дело, чистенькое! Нам он для чего, Наннос?.. Как — для чего?
Одно дело, если жидов при депортации возглавят комисары, начальники. А коли
вместе с евреями-комисарами позовет за собой всю жидову ихний религиозный
командир и наставник это совсем другой коленкор! Это настоящий Исход! Ч
Лютостанский злорадно заухмылялся: — Исход на Таймыр!.. ~ А кто он
— == этот Наннос? — У-у, это вражина! Отпетый! Он у себя месяц
укрывал двух эмиссаров Брихи — Садлера и Каца. Те уже сбили в Вильнюсе этап
на двести человек — через польскую границу просочиться в Европу, потом к
себе, в Палестину. А Наннос их благословлял... — И что? — Жену
синагогального кантора взяли на черном рынке ~ она харчи на дорогу скупала.
Думали, что спекулирует. Вот ее следователь из милиции, еврей, между прочим,
и разговорил. А как она раскололась, следователь сам испугался и перекинул
ее к нам. Ну, тут уж все остальное — детали. Этап на Палестину — в Сибирь,
а Нанносу и эмиссарам — по двадцать пять лагерей... — Почему же ты
думаешь, что Наннос согласится возглавить этот еврейский Исход? — Обижаешь,
Павел Егорович! — развел руками Лютостанский. — Пусть он только вякнет
что-нибудь, я из него сам кровь по капельке выцежу. Да и не станет он
ерепениться, к барской жизни привык, ему ведь и в лагерях каждый еврей готов
свою пайку отдать... — Чего так? — От дикости, наверное: они ведь его
вроде святого считают. лЦадик велел", лцадик сказал", лцадик направил". И
что смешно — даже интеллигенция, умники ихние пархатые, тоже его почитают.
Я ведь это с детства, по Вильнюсу еще помню... Таинственная пирамида жизни.
Незримая иерархия человеческих воль, из которых незаметно складывается
судьба мира. Кого-то где-то в глубоких рудных толщах жизни направил Элиэйзер
Наннос. Его самого сейчас накалывал, как жука в кляссере, Лютостанский.
Цветистая мозаика под названием лДобровольный Исход евреев на север в связи
с гневом советских народов, вызванным их попыткой убить Великого Пахана". А
я решил, что пришла пора посадить на булавку самого Лютостанского, поскольку
Мерзон давно выполнил задание... Может быть, я бы еще повременил и не стал
бы всаживать в него острую сталь компромата, если бы Лютостанский не сказал:
— И Михаил Кузьмич наверняка эту идею одобрит... Минька Рюмин, значит,
одобрит наши идеи. А если я не соглашусь, то он меня наверняка поправит. Но
чего же меня поправлять, когда я и сам вижу, что идея хорошая! Плодотворная
идея. В случае если Наннос согласится. Незачем мне Миньке лишнюю булавку на
себя вручать! У него и так руки трясутся от желания поскорее насадить меня
на картон, невтерпеж ему дело закончить и меня проколоть, как раздувшийся
шарик. Только мы еще посмотрим, кто скорее управится. За Минькиной-то спиной
Крутованов сидит, из руки в руку перекладывает булавку величиной с хороший
лом. За Крутовановым — Игнатьев... Ладно, ежели поживем — то увидим. И
сказал я Лютостанскому: — Хорошо, я согласен. Но имею один частный
вопросик. Ты Нанноса к этой игре подключать не боишься? Он выпучил на меня
свои и без того надутые саранчиные глаза: ЧЧ Нанноса? А чего мне бояться? --
Как — чего? Знаешь, какая память у этих еврейских колдунов? Вдруг не только
ты его, но и он тебя помнит? — Меня? — тихо спросил Лютостанский. — Ну не
меня же! Конечно, тебя. Даже не так тебя, как твоего замечательного папашку.
Отца Ипполита... Бледнеть Лютостанский не умел, не мог. Он и так был всегда
синюшно-белый. Но в этот миг мне показалось, что огромный гнойный нарыв,
заменявший ему сердце, лопнул. Желто-зеленым цветом старого мрамора затекал
неукротимый боец, друг и советник моего начальника Миньки. Беззвучно и
бессильно разевал он рот, дышал со всхлипом и таращил на меня громадные
стеклянные глаза летучего всепрожора. С хрустом проколол мой вопрос
хитиновый панцирь майора- саранчи. Бог ты мой, ведь саранча размером с
человека страшнее летающего тигра! Только панцирь тонкий. Я встал из-за
стола, не спеша отпер сейф и достал папку, довольно увесистую, — Мерзон
поработал на совесть. — Слушай, друг ситный, а может быть, это ошибка? --
спросил я. — == Может, однофамилец? Может, это вовсе и не твой папашка
требовал отдать немецкого шпиона Ульянова-Ленина на суд и растерзание
честных православных? А-а? Обреченно и затравленно молчал Лютостанский,
глядя с отчаянием на толстую пачку бумаги в моих руках. Господи, какой
небывалой ценности букет он мог бы вырезать из этого досье! Неповторимые
цветы из пожелтевших газет, агентурных донесений 111 отделения департамента
полиции, страничек машинописи и торопливых строчек пояснений Мерзона. Букет
этот был бы достаточно прекрасен для возложения Лютостанскому во гроб. --
Смотри, какой, оказывается, живчик был твой папахен, — заметил я, листая
подшивку. — Сообщение в лЕпархиальных ведомостях" о докладе священника
Лютостанского в Русском собрании: лОб употреблении евреями христианской
крови"... Заявление ректора Духовной академии архимандрита Троицкого, что-де
Ипполит Лютостанский — самозванец и никогда не рукополагался в
священнический сан... Правда, занятно? Лютостанский бессильно кивнул. — А
вот смотри — еще интересней... Протест присяжного поверенного Маклакова,
защитника киевского обывателя Бейлиса, обвиненного в убийстве подростка
Ющинского с ритуальными целями... Утверждает адвокат-нахалюга, что не может
быть твой папанька экспертом по этому делу... Ты об этом не слышал?
Лютостанский так мотнул головой, что чудом не слетела она с плеч. — Тогда
послушай. Маклаков огласил ответ из Варшавской католической консистории, что
Лютостанский хоть и был много пет назад ксендзом, но за аморальное
поведение, блуд и присвое- ние приходских средств запрещен в служении и
извергнут из сана. И суд присяжных, дурачье эдакое, вышиб твоего папаньку, а
экспертом утвердил ксендза Пранайтиса. Видишь, какие пироги, друг мой
Владислав Ипполитович... Чего ж ты говорил, будто отец твой учитель в
гимназии? Смертная тоска лежала на лице Лютостанского. Он открыл рот, но
говорить не мог, я видел, как тошнота перекатывается у него под горлом.
Пьяно, неразборчиво пробормотал: — Он и преподавал... греческий и латынь...
в последние годы... в Вильно... — Ага, ага, понимаю... Это когда он
опубликовал призыв, что, мол, большевизм — это пархатость духа, которой
заразили жиды Россию. И, мол, всех их до единого надо выжечь каленым
железом. Большевиков то есть. Это тогда? — Может быть, — сдался
окончательно Лютостанский. Мы долго молчали, потом я сложил листы, завязал
тесемки на папке и взвесил ее на ладони. — Ого! — сказал я. — Знаешь,
сколько весит? Он пожал плечами. — Девять граммов. Иди застрелись.
Бескостно, тягучей студенистой массой он перетек со стула на пол, замер на
коленях, протянул ко мне свои наманцкюренные пальцы: — За что? Павел
Егорович,.. За что? — Ты обманул партию. Органы. Родину. Ты и меня пытался
обмануть. Придется тебе умереть. Лютостанский заплакал. Я и не видел раньше,
чтобы слезы могли бить из глаз струйками. Он плакал и полз на коленях к
моему столу. Цирк! Виктор Семеныч Абакумов от хохота животики бы надорвал.
Ни один из наших лучших клоунов — ни Карандаш, ни Константин Берман — не
смог бы изобразить фигуры уморительнее: разваливающийся на куски,
растекающийся от ужаса человек в майорской форме ползет на коленях и брызжет
бесцветными струйками из глаз. Обхохочешься! Только у меня в кабинете некому
было веселиться, поскольку это не спектакль шел, а прогон, генеральная
репетиция, на которую публику не пускают. Будни творчества, муки поисков,
труд- ности режиссера, вводящего актера в роль. А Виктор Семеныч уже сидел
во Внутренней тюрьме. — Я хорошо отношусь к тебе, Лютостанский. Потому и
даю такой легкий выход. — Павел Егорович, помилосердствуйте!.. Я не хочу...
умирать... И еще и не жил как следует... Только последний год...
Помилуйте... За что?.. Я ведь не виноват... везде написано — сын за отца не
отвечает... — Не виноват, говоришь? Может быть. Вот бойцы из Особой
инспекции Свинилупова тебя и помилуют... — Я засмеялся, а Лютостанский
ударил головой о пол, видимо, представив, что с ним сделают костоломы из
Особой инспекции. Эти мясники разомкнут его на отдельные суставы, ибо
скандал с ним не замнешь потихому, дело докатится до министра, и тот очень
порадуется старшему офицеру МГБ СССР, отец которого называл руководство
РКП(б) дьявольской шайкой еврейских аферистов и кавказских
банд
...Закладка в соц.сетях
