Жанр: Детектив
Евангелие от палача
...и, жизненности невероятных
трагических коллизий, выдуманных мною, или этот спектакль вообще сейчас не к
сезону, не ко вкусам и не к планам развлечений Зрителя — Того, Что
Заказывает Музыку. Мы-то оба понимали, что предстоящий спектакль — чистое
творение духа, не имеющее под собой никакого реального основания, и пьесы-то
самой покамест тоже не существует, есть лишь гениальная идея и громовой хаос
завязки, которую мы на ходу должны развивать, импровизировать и
режиссировать. Играть. И глядя на безмятежное лицо этого молодого человека,
занятого сейчас только полировкой своих красивых матовых ногтей, я плыл
через тишину паузы, как сквозь вечность, ибо ни малейшей гримасой, ни
крошечной мимикой он не давал понять — сбросит ли через минуту нас с
Минькой, двух жалких обделавшихся скоморохов, с подмостков жизни или возьмет
в свою антрепризу и выпустит на авансцену самого страшного представления
истории. Звяк! Дзинь! Это брошена на стол пилка, и мы с Рюминым вздрогнули
от неожиданности, а Крутованов спросил нас ровным голосом: — Любопытно
знать: почему вы пришли ко мне? Вот тут наше лицедейство кончалось, потому
что Крутованов все равно мог вступить в игру, только ясно представляя
расстановку сил, и никакие хитрости в этом вопросе не имели цены и смысла.
Моя воля и хитроумие уже не влияли на мою судьбу — она зависела от
возможностей и планов Кругованова, которые, в свою очередь, были определены
позицией игроков верхнего уровня. Глядя ему прямо в глаза, я отчетливо
произнес: — Вы единственный человек в министерстве, который может иметь
независимую от Виктора Семеновича Абакумова точку зрения... — Да-а? Ч
заинтересованно протянул он, и я видел, как у него закипел пузырек вопроса
на кончике языка — ла откуда это известно? ", но он сплюнул этот вопросик и
задал другой, посущественнее: Ч- Значит, если я правильно понял, у вас-то
безусловно иная, чем у министра, точка зрения? — Так точно, товарищ
генерал-лейтенант. Виктор Семеныч не хочет замечать существования обширного,
разветвленного еврейского заговора. Я думаю, по каким-то причиним ему это не
выгодно. Крутованов приятно улыбнулся, он улыбался долго — все то время,
пока доставал из ровненькой несмятой пачки новую сигарету, осторожно
постукивал ею по столешнице и прикуривая от золотой зажигалки лзиппо". И
отлетела улыбка только с первой струей синеватого табачного дыма, когда эта
струя, прямая и острая, как клинок, воткнулась мне в лицо вопросом: — А
мне-то тогда это зачем?.. Абсолютно равнодушным голосом. Я почувствовал, что
остатки моих сил уходят. Крутованов не хочет брать игру на себя. Кто его
знает, почему. Может быть, опасается, может, силенок еще маловато. А может
быть, считает, что еще не время для его номера. Политики — лихая штука, и
такой прожженный лис понимает, что, если нредложенная мною партия выгорит,
он получит очень много, почти все. Но проиграв, он заплатит жизнью. А сдав
нас с Минькой Абакумову, он, хотя любви министра и не сыщет, враги они
навсегда, но мелкие баллы для завтрашней борьбы все-таки наберет. Наши с
Минькой черепа пойдут на костяшки счетов большой политики. Двух дураков — в
кредит. Ах, если б я мог сказать Крутованову, что в сейфе Абакумова лежит на
него кистень, что Пашка Мешик уже прибыл в Москву, что в три ночи министр
ждет нас, что никаких очков Крутованов на мне не соберет, потому что никакой
борьбы завтра не будет, а предстоит ему верная гибель. Но сказать этого я не
мог. И тут позвонил телефон. Тонкий вызывной зуммер селектора, и адъютант
сказал картонным голосом динамика: — Товарищ заместитель министра, с вами
хочет говорить генерал-лейтенант Фитин... Черт его знает, как бы все
получилось и вышло, кабы Крутованов снял трубку и своим обычным
вежливо-ледяным тоном поговорил с Павлом Михайловичем Фитиным о накопившихся
в их епархии делах и делишках. Но невозмутимый джентльмен вдруг резко сказал
в микрофон: — Я занят! Ни с кем не соединять... Мельком взглянул на меня и
сразу сообразил, что допустил промах, ибо в один миг назвал цену своему
равнодушию и неза- интересованности, прогнав без ответа начальника Главного
управления политической разведки. А допустив ошибку, тут же ее удвоил,
унизившись до объяснения мне: — В сортире бы и то доставали меня... Так вы
не ответили: зачем мне заниматься делами, которые министр считает для себя
невыгодными, как вы изволили выразиться? Ладно, коли разговор со мною важнее
беседы с Фитиным, важнее любых происшествий в нашем шпионском мире, то я вам
скажу, уважаемый Сергей Павлович: — Я полагаю, они невыгодны Виктору
Семенычу именно потому, что выгодны вам. — Попрошу вас точнее
сформулировать свою мысль, — очень учтиво наклонил голову в мою сторону
Крутованов. — Мне кажется, что раскрытие огромного еврейского заговора
против руководителей и самих устоев нашего государства не очень радует
Абакумова... — Никогда бы не подумал, что наш Виктор Семенович --
филосемит, — тонко усмехнулся Крутованов. — Кто бы вообще мог
предположить, что наш министр такой юдофил, можно сказать, идейный
жидолюб... — Скорее всего, Виктор Семеныч не любит евреев так же, как все
остальные. Но мне сдается, что он видит угрозу товарищу Сталину со стороны
группы партийных работников, готовящих огромный заговор. лЛенинградское
дело" — это лишь цветочки. Ягодки он планирует сорвать в Москве. — Вы так
полагаете или вы это знаете? — полюбопытствовал он лениво, но воздух из
обширного кабинета был сразу вытеснен неслышным жутким сопением схватившихся
в смертельной схватке у подножия Паханова трона двух главных борцов,
финалистов великого соревнования созидателей мира добра и разума --
Лаврентия Павловича Берии и крутовановского свояка, брудастого трибуна
Георгия Максимилиановича Маленкова. Ч- Я полагаю, что знаю, Ч
засвидетельствовал я. А Минька, ослабший от долгой пытки, давно потерявший
нить разговора в этой непонятной ему игре, испытывавший лишь физическое
томление от переполнявшего его ужаса, вдруг протяжно, по-бабьи застонал: --
Ой-ей-ой... — и, опомнившись, испуганно закрыл ладонью рот. Крутованов
покачал головой и заметил мне сочувственно: Ч- Ничего, крепкий у вас
партнер... Так. Скажите мне, пожалуйста, что дает вам основания считать,
будто вы знаете о планах Абакумова? — Информация из первых рук. — Точнее!
Имена, факты... — Нет, Сергей Павлович, этого я вам сказать не могу. Пока.
Я уже и так выдал вам себя с головой. Кой-какую мелочишку ведь и себе
оставить — на жизнь — не мешает... — Вы меня смешите, Хваткин. Неужели вы
думаете, будто вам еще что-то может помочь, если ваш рассказ меня не
заинтересует? — Как знать, Сергей Павлович... Но я надеюсь, я уверен, что
вы заинтересуетесь. — Отчего же вы так уверены? — благодушно засмеялся
Крутованов и, откинувшись на спинку кресла, пристально посмотрел на меня.
Как на забавное прыгучее насекомое. Его веселье по краям уже подернулось
голубой искоркой злобы. — Оттого, что моя голова в ваших руках. А над вашей
— уже висит топор... Он долго смотрел на меня, немного наклонив породистую
голову с безукоризненным пробором, и по его ярко синим, слегка навыкате
глазам я видел, что он прикидывает: раздавить меня незамедлительно или пока
отложить эту пустяковую процедуру. Но желание яснее увидеть форму
мистического топора, висящего над головой, и предполагаемое направление его
движения взяли верх. Воистину — лучше с умным потерять, чем с дураком
найти! О спасительный кров мудрости! Благодаря ей мы до сих пор живы. Все
остальные умерли. Все. Мудрость Крутованова безмерна — и через тридцать лет
Магнуст явился истцом ко мне. А не к нему. А тогда, насмотревшись на меня
вдоволь и высмотрев, видно, то, что ему надо было, сказал с печальным
вздохом: — Бедная Россия... Ни в одной стране не было столько самозванцев,
как на Руси... Может быть, потому, что народ наш глуп и сам же их
призывает?.. — Поскольку вопрос был риторический и ответом моим он
нисколько не интересовался, то сразу же придвинул к себе коричневую папку,
которую я положил ему на стол, и принялся очень быстро и цепко читать
лУголовное дело по обвинению А. Г. Розенбаума, М. Б. Когана и др. в
совершении преступлений, предусмотренных статьями... ". Через какое-то
время, показавшееся нам с Минькой вечностью, ибо ни один поэт мира не ждал
решения мэтра с таким волнением, Крутованов, не отрываясь от чтения, взял из
хрустального стакана остро отточенный карандаш и принялся подчеркивать
жирными красными штрихами отдельные строки и абзацы, а какие-то страницы
протоколов выделял бумажными закладками. Потом захлопнул папку и спросил: --
Все? Пересохшими губами я выговорил с трудом: — Подготовлена большая
оперативно-агентурная разработка. Крутованов зажмурился, провел рукой по
волосам, которые и без того лежали один к одному, встал и сказал: — Ну что
ж, как говорили латиняне — лэкзитус акте пробат". Результат, надеюсь,
оправдает мои действия. Вот он, мой первый учитель легкодоступной
интеллигентности. Колумб, туманно возвещающий бесценные сокровища мысли в
еще не изданном в те времена словаре иностранных слов. Он повернулся к
Миньке и приказал: — Садитесь, майор Рюмин, за стол, соберитесь с мыслями и
напишите ясную сопроводительную. Без всяких рассуждении — одни факты. А сам
снял трубку лвертушки" и набрал четыре цифры: — Георгий Максимилианович,
добрый день... Да-да, это я, Сержик... Господи, спаси и помилуй! Сержик!
Нежное детское, ласковое имя Сержик! Товарищ заместитель министра
государственной безопасности СССР генерал-лейтенант Сержик! Едрить твою
мать! Где же, на каких высотах обитает его державный свояк, коли этот
всесильней ледяной людоед — только лСержик"? А может, универсальность
власти беззакония и состоит в том, что Маленков звонит Великому Пахану и
трясущимся каждый раз голосом представляется: лЭто вас, Иосиф Виссарионович,
Жорик беспокоит... "? — Георгий Максимилианович, у меня к вам
исключительной важности вопрос... Очень серьезно... Во всяком случае, я бы
хотел, чтобы вы были в курсе дела и оценили сами... Хорошо... Большое
спасибо... Слушаюсь, через час... Минька, закусив кончик языка, трудолюбиво
строчил сопроводиловку. Как всякое низкоорганизованное существо, он не мог
планировать свою деятельность, но и прошлые события не терза- ли его долго.
Оторвался от бумаги и спросил: — Писать, что Виктор Семеныч... — Не надо!
Ч отрезал Крутованов, подошел к нему, через плечо Миньки прочитал написанное
и сказал: — Достаточно. Рас- пишитесь и поставьте дату. Взял у него лист,
помахал им в воздухе, дожидаясь, пока просохнут чернила, и весело сказал: --
Когда вы, Рюмин, доживете до старости и выйдете ни заслуженную пенсию, вы
сможете обессмертить свое имя мемуарами... Минька угодливо и непонимающе
захихикал, и я подумал, что жизнь его сейчас копейки не стоит. И моя — за
компанию. Крутованов вложил сопроводиловку в дело, спрятал папку н портфель
и посоветовал: ЧЧ Назовите свои воспоминания лЗаписки мудика"... --
Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант! — четко отрапортовал Минька, твердо
усвоивший за годы службы: коли началь- ство с тобой шутит — значит,
поощряет. А Крутованов, будто читая мои мысли, подумал вслух: — Пожалуй,
вам. Рюмин, здесь оставаться сейчас не нужно. Возьму-ка я вас с собой — для
пущей убедительности. У вас вид очень искреннего человека. Вы ведь не
сможете обмануть партию? — Да я!.. Да мы!.. — забулькал Минька. — Сколько
сердце бьется, я готов уничтожать!.. Врагов нашей Родины... вредителей
этих... Ну, пархитосов проклятых, без роду без племени... — Почему же лбез
роду без племени"? — удивился Крутованов. — Роду они Израилева, а племени
— Иудина... — Вот именно Ч- иудина! Точно так, товарищ заместитель
министра! Ч оживился Минька от такого наступившего с руководством
взаимопонимания; окреп фанерной глоткой, заблестел стеклянным глазом,
хлынула злая кровь в кирпичное сердце. Крутованов вынул из стенного шкафа
светлое пальто лпальмерстон", широкополую шляпу, бросил: — Все, поехали...
Вас, Хваткин, я вызову, будьте на месте... Все вместе мы вышли из кабинета,
и, глядя вслед уходящим по коридору — легкой, стремительной поступью, с
прижатым к животу портфелем Крутованову и суетливой припрыжкой неуклюжего
Миньке Рюмину, — я с тоской думал о том, что дело только начинается, оно
только что стало разворачиваться по-настоящему и как закончится — еще
неизвестно, и завидовал животной беззаботности Миньки, не догадывающегося о
том, что он уже больше не вернется, если Крутованов не договорится со
свояком. И еще я думал о том, почему Крутованов взял к свояку не меня, а
Миньку. С одной стороны, я был этим очень обрадован, с другой стороны --
насторожен и несколько обижен. Объяснил себе так: Минька уже больше часа
считается под дисциплинарным арестом по приказу министра, а уголовное дело
должен был сдать. Неизвестно, дал ли Абакумов какие-то указания начальнику
Особой инспекции или отложил вопрос до вечера, но при всех условиях Минька
не выполнил приказа министра и мог быть в любой момент задержан в здании,
направлен в подвал и распылен навсегда. Поэтому лучше, от греха, вывести его
вместе с папкой уголовного дела из Конторы, подальше от цепких лап
особистов. Тем более что если Маленков не захочет включаться в эту историю,
то Миньке в Контору и возвращаться не нужно. Личная охрана Крутованова решит
этот небольшой вопрос. Я так думал тогда. И был не совсем прав. Я еще не
догадывался о глубине хитромудрости Крутованова. Меня Абакумов называл
шахматистом. Он меня переоценивал: я играл в русские шашки. Настоящим
шахматистом оказался Крутованов, он всегда считал на много ходов вперед...
Тише, Хваткин! Не гони, почти приехали, скоро дом Актинии. Он здесь живет.
Он живет здесь и при мне. Мы друзья и невидимые миру соавторы. Цезарь
Соленый — негр еврейской национальности. Литературный негр. А я — красный
плантатор, белый господин. Мне заказывают музыку, я объясняю Актинии, что
нужно. Он пишет. Я подписываю и издаю. Деньги пополам. Плюс — масса мелких
льгот, возникающих для него от дружбы со мной. Мы оба довольны. Мы друзья.
Вместе работаем, вместе отдыхаем. Почти забылось даже, что он мой старый
законсервированный агент. Да и поручениями я его обременяю редко. А если
случается, то они, поручения эти, совсем несложные, нетрудные, по-своему
даже приятные. И выгодные. Он дружит с иностранцами. С самыми разными
иностранцами: фирмачами, журналистами, переводчиками, мелкими дипломатами. И
всех-то трудов его — разговаривать с ними. Не выведывать, не выспрашивать,
упаси Боже! Просто разговаривать. И пробалтываться время от времени Большое
это дело — вовремя проболтаться кое о чем. Актиния, маленький, никому не
ведомый стукачок, затруханный сексотик, — == один из распределительных
клапанов в очень длинном и извилистом канале, по которому наш народ получает
абсолютно надежную, совершенно достоверную информацию, именуемую лклевета
из-за бугра". Достаточно часто бывает, что Контора хочет сообщить славному
нашему населению какую-то весть: ненадежно-лживую, соблазнительно-манкую,
официально-зыбкую. Во всем мире для этого существуют газеты. Но у нас же
народ особый, ни на кого не похожий. Пропечатай в газете — не прочтут.
Трудный народ, тяжелые люди. Приходится ухищряться. Перед Актинией ставится
задача, и в течение одного-двух дней он пробалтывается шведскому атташе,
испанскому посольскому секретаришке, бразильскому стрингеру, французскому
лфирмачу", американскому профессору-слависту о важной новости. Его личный
друг, ответственный работник ЦК и, несмотря на это, очень порядочный и очень
интеллигентный человек, вы уж поверьте мне, там такие тоже есть, особенно из
нового, молодого поколения; так вот, этот самый друг-партфункционер под
большим секретом сообщил, что сокращение еврейской эмиграции происходит
из-за болезненной реакции правых ортодоксальных партийных руководителей на
нежелание еврейских эмигрантов ехать к себе, в Землю Обетованную, а
драпающих из Вены по всему свету. Если бы, мол, с Западом было достигнуто
соглашение о том, чтобы всех пархачей гнать прямо из Москвы этапом на их
историческую родину, тогда бы, мол, все стало тип-топ. Подавляющее
большинство всей этой иноземной шелупони — душевных поверенных Актинии — и
думать не думают ни о евреях, ни о диссидентах, ни о Конторе, ни об
эмиграции. Они озабочены сделать в Москве свои делишки, набить в мошну
побольше зеленых и отвалить отсюда навсегда, как из пропащей колонии. Но
кто-то один всегда поделится со знакомым журналистом из корпуса инкоров. Тот
мигом телетайпит к себе сообщение: л... из неофициальных источников,
вызывающих доверие... " Назавтра оно выходит в газете, а еще через день эту
чепуху уже передает лГолос Америки" в обзоре лАмериканская печать о
Советском Союзе". Вот и порядок! Нас ведь интересуют только те два-три
миллиона закамуристых обормотов, которые еженощно, как подпольщики, выходят
в эфир: услышать из-за бугра родной клеветнический голос, смакующий
некоторые наши трудности и еще не изжитые отдельные недостатки. Эти
несчастные радиослухачи, недовольные почемуто правдивой и прогрессивной
информацией советской печати, не обращают внимания на то, что западные
передачи — это оживленный разговор глухого с немыми. И немые, услышав
рассказ глухого, который он прочел по шпаргалке Актинии, с воодушевлением
начинают пересказывать друг другу лСлышали? Это ведь лГолос" передал! Это
Би-би-си сказало! Они-то уж знают! Они-то врать не станут!.. " Конечно, не
стануг. Они ребята честные. У них врать стыдным счтается. А у нас это не
стыдно. И никогда не было стыдным. Тысячу лет врем обвыкли, полюбилось. Врем
всегда, везде, всем. Себе, другим, друг другу. Наше всегдашнее вранье --
проекция иной, непрожитой нами жизни. Стой, вот, кажется, и прибыли.
Неведомый город. Вообще-то считается, что это Москва, а на самом деле тоже
вранье. Странный город, в котором, кроме Актинии, никто не живет. Невиданные
адреса: площадь Хо Ши Мина, проспект 60-летия Октябрьской революции, улица
Саляма Адиля, проезд Витторио Кодовилья. Ни один москвич не ответит, где
находится этот некрополь, никто не знает, кем он населен. Наверное, здесь
живут одни Актинии. И мой Актиния. Который радостно щерился в дверях,
ручками жирными взмахивал, в дом гостеприимно приглашал: — Какие люди нас
почтили! Кого я вижу! — И внутрь квартиры орал: — Нет, вы только гляньте,
кто к нам приехал! — И вопил, и пел по-цыгански: — Павел Хваткин к нам
приехал, наш Пашуня дорогой!.. Полумрак в комнатах, полно людишек,
алкогольно-табачный смрад, народ на кучки разбился, все врут что-то
корыстное, идет тусовка полным ходом. Наглый гостевой дизайн: всякой твари
по паре, и все пары нечистые. Архимандрит отец Александр и хлыщеватый
директор продовольственного магазина; знаменитый валютчик Фима Какашка и
нераскаявшийся постукивающий диссидент; широко известный нелегал,
популярнейший в Москве шпионский резидент Ликтор Вуи и кавказский красавец
артист в курчавом парике, похожем на маньчжурскую папаху. Икебана из мудаков
и жуликов. Девчушки-блядушки, изображающие молодых актрис и начинающих
поэтесс, танцуют с иностранцами, ритмично трясут под скупыми платьишками
тугими марокасами, жмут истово вялую зарубежную плоть наливным выменьком. А
те, апатичное мудачье, озираются по сторонам, щурятся довольные — о-о,
бьютифул! О-о, вери гуд! О, мы совсем не так представляли себе неофициальную
жизнь России... Конечно, дорогие друзья, вы все неправильно представляли! У
нас здесь красиво и весело! И живем мы открыто, с распахнутой душой! И телки
наши сисястые — считай, почти задаром! И где в вашем убогом мире
электронно-синтетического ширпотреба увидишь столько настоящего
антиквариата, подлинной нашей русско-народной старины! Глянь кругом: и
гжельская посуда, и жостовские подносы, и палехские доски, и хохломские
цветные деревяшки, и мелкая чугунная каслинская пластика, и ростовская
финифть, и валдайский колокольчик вызванивает старинной вязью лкого люблю,
того дарю", и фарфор кузнецовский да корниловский, и яйцо Фабержс,
оторванное у него в Пасху, золотом- эмалью дымится... Полный шандец,
абсолютный вандерфул! Красивая жизнь у нашего народа, сытая и радостная,
можно сказать. И мне навстречу всплыла откуда-то из квартирных глубин
распухшей утопленницей Тамара Кувалда — возлюбленная супруга Актинии,
нежнолюбимая, родненькая, почти единоутробная. А шлюхи его не в счет, шлюхи
— вместилище избыточной энергии бушующей предстательной железы. В семье
главное — род- ство душ, и оно у них полное, на грани взаимовоплощения. Я
обожаю слушать ее леденящие душу рассказы о совместном счастье с Актинией.
— Павлик, родной, почему ты один? А где Мариночка? Мы дружим нашими
сумасшедшими домами. Мне захотелось сказать ей пару теплых, но вдруг
почувствовал, что корень языка тонет в подступившей рвоте. Вздохнул
судорожно, икнул, сказал ей сурово: лЯ не Павлик, я кит-блювал", отпихнул ее
и рванулся в сортир, и, опережая меня, прямо с дверей ударила в голубой
унитаз плотная струя блевотины, и долго еще я, как потухший Везувий, бурлил
лавой непрогоревшей выпивки и непереваренной закуски над бирюзовыми водами
озера Титикака. Потом рыготина иссякла, унеся из меня килограмма четыре
дефицитных недоиспользованных продуктов и дорогостоящей выпивки, а также
большую часть желудка, тонкого кишечника и — серозную фасолину. В груди
стало спокойно и просторно. И на душе полегче. Не веря себе, я стоял в
сортире, прислушиваясь к своему ливеру, боясь поверить, что Верхний Командир
снова дал увольнительную. Ощущение простора в груди, нестесненности вздоха
было так прекрасно, что я не хотел шевелиться, мысль покинуть сортир была
мне отвратительна, я решил здесь поселиться навсегда. А что? Чем плохо?
Замечательный сортир, зеркало жизни миленьких советских парвенюшек: цветной
кафель, идиллически голубая ваза пипикаки, на полочке — том Достоевского и
аптечная бандеролька лСенейды". Пароль всех наших хомо новус — в сортире
лБесы" и патентованный индийский дристос. Безобразие какое! В стране
продуктов не хватает, а они без слабительного просраться не могут! Хлопнул в
гневе дверью, покинул с возмущением сортир, поскольку догадался, что
примирить меня с этим уродливым не- совершенным миром может сейчас только
крепкая выпивка. А в коридоре меня дожидалась Кувалда с взволнованным лицом,
на котором виднелись следы былой красоты. Я ее трахал лет двадцать назад, и
тогда на ее лице были заметны следы недавней былой красоты. Она, наверное,
прямо родилась со следами былой красоты. Теперь у нес вместо былой красоты
климакс: шум ее приливов гудел у меня в ушах, океанская волна гормонов несла
похотливое тело Кувалды мне навстречу. — Подруга! — заорал я. — В
задницу! Ни слова! Летом поговорим! Срочно надо выпить!.. — и умчался,
обескуражив верную подругу моего лучшего друга, бывшую свою любимую девушку
со следами былой красоты. Не сердись, Кувалда, я себя так плохо чувствую и
времени у меня осталось так мало, что его просто не может хватить на
разговоры со всеми бывшими любимыми девушками, незабываемыми спутницами. Она
слабо вякнула вслед: — Там американские корреспонденты пришли, я тебя
хотела представить... На столе было полно прекрасной трофейной выпивки.
Актиния мастер вынимать из этих отвратительных зарубежных скаред подарки.
Виски, джин, кампари, тоник, баночное пиво — тут было над чем потрудиться,
и я, не теряя ни секунды, сразу же, как кашалот, заглотал два больших
стакана джина со швепсом. И вместе с дыханием открылся слух; до этого они
суетились передо мной, махали лапками и ножками сучили, будто в немом кино.
А сейчас пришел звук. Отец Александр рассказывал озабоченно, что знакомый
ему иерей изучил карате и перед Масленицей изувечил нескольких
комсомольцев-атеистов, которые пришли в храм хулиганить в пьяном виде. А
теперь попа-каратиста извергают из сана как священника-убийцу...
Постукивающий диссидент поведывал девулькам-шлюхам нечто антисоветское,
неслыханно революционное. У него наверняка есть от КГБ справка, разрешающая
ему с 17 до 23 часов говорить что угодно. Всенародно любимый шпион, глубоко
законспирированный нелегал рассказывал артисту в парике-папахе, как ему
удалось сорвать провокацию империализма, опубликовав на Западе искаженные
мемуары Светланы Аллилуевой. А артист не слушал, ерзал от нетерпения,
томился сокровенным вопросом бытия, расспрашивал осторожно — как бы через
шпиона подсосаться к таможне, перевезти надо кое-чего из вещичек. Хлыщеватый
директор гастронома прислушался краем уха к ним, махнул рукой: — Подумаешь,
пробл
...Закладка в соц.сетях
