Жанр: Детектив
Евангелие от палача
...ошо. И меня это злило почему-то, пока злость не переросла в
спокойное равнодушное презрение. Верке к тому времени уже накачало лет под
тридцать, работала она дамским мастером в парикмахерской, имела хороший
заработок, стройную фигуру и миловидное незапоминающееся лицо. Ни разу не
довелось мне увидеть в этом лице ни ярости, ни счастья, ни даже сильного
волнения, только вечный предупредительный вопрос: тебе, Пашенька, хорошо? Но
однажды я сообщил, что хочу на ней жениться. Я впервые увидел на ее лице
огромное удивление, а потом — счастье. Вскоре она сказала, что беременна. И
на ее лице отразилось сильное радостное волнение. Через несколько месяцев
она озаботилась: почему я часто кашляю и морщусь от боли, и я сказал ей, что
у меня рак. И лицо ее объяла пелена страха. Затем я объяснил, что для моего
спасения надо изъять из нее плод и имплантировать мне тимус нашего зародыша.
И тогда на лице ее полыхнула ярость. Нет, нет — не на меня, ни в коем
случае! Ярость на жизнь, на ее ужасающую жестокость и несправедливость, на
эту разрывающую сердце необходимость произвести выбор между единственно
любимым человеком и столь близкой возможностью стать матерью ребенка от
единственного любимого человека. И, не колеблясь, решила отдать половину
своего счастья для спасения злого и беспутного мужика, который по
необъяснимой прихоти чувств казался ей лучшим на свете. На сто восемьдесят
третий день, за три месяца до родов, плод, — он оказался мальчишкой — был
извлечен и анатомирован. Игорь сделал мне операцию подсадки тимуса. Прошло
совсем мало времени, и я сам, без всякого рентгена, почувствовал, как
ядовитая фасолина в груди рассасывается, жухнет, слабеет. Маленький тимус,
крошечная железка моего неродившегося сына, всесильный повелитель иммунной
системы, неутомимо разрушал новообразование в моем средостении, душил и
давил тумор в легком, гнал прочь из меня рак. Вот что такое — родная
косточка, одна кровиночка, общий ген. И Верка смотрела на меня
робко-проситслыю: тебе хорошо, Пашенька? А если хорошо, то есть
одна-единствснная к тебе сердечная просьба, низкий поклон — сделай мне
нового, другого сыночка вместо погибшего, неродившегося. Игорь Зеленский
смотрел на меня с удовольствием и радостью: я как-никак олицетворял глубину
и ясность его научной мысли; а он подтверждал мою давнюю догадку о том, что
настоящие ученые люди внеморальные, поскольку их настоящее при- звание есть
наблюдение и оценка фактов. Все остальное, вне круга интересующих их фактов,
абсолютно им безразлично, если это не затрагивает их непосредственно. Он
ведь тогда ни разу не обсуждал со мной вопрос о нравственной стороне дела. И
не спрашивал, есть ли у меня душа, не задумывался о том, можно ли считать
человеком моего неродившегося сына. Была ли у него душа? Если нет, то
почему? Он ведь — мой неродившийся сынок — == был вполне жизнеспособный
мальчишка. А если была у него душа, то не является ли он сам, Игорь
Зеленский, в прямом смысле соучастником — исполнителем убийства? Мне ведь
ничто не мешает заявить, что умерший брат Игоря был только количественно
больше моего неродившегося сына! В конце концов, если рассуждать строго
логически, моя дочь Майка должна испытывать к Игорю, убившему ее
неродившегося брата, те же чувства, что он испытывает ко мне. С той разницей
в мою пользу, что Игорь убил ее брата своими руками, а я до Жени Зеленского
и пальцем не дотронулся. Он сам умер, он этого захотел, он считал свою
смерть справедливой платой за предатель- ство. И поведение свое считал
предательством, хотя в те времена никому и в голову не пришло бы называть
таким словом его действия. Но Майка, к счастью, слыхом не слыхала о братьях
Зеленских, и об отце их она тоже ничего не знает. Да и о своем отце она
знает почти так же мало, как знал обо мне Игорь Зеленский, пока однажды не
ворвался в мою палату с выпученными глазами и заорал с порога: Ч- Слушай,
это правда, что ты раньше работал в МГБ? Что ты тот самый полковник
Хваткин?! Я никогда без нужды не хвастаюсь своей бывшей службой. Но и тайны
сокровенной из этого не делаю. Хотя с баламутных хрущевских времен
приходится говорить об этом избирательно: многие радостно начавшиеся
знакомства и дружбы бесследно иссякли, стоило мне упомянуть о своей прошлой
боевой карьере. И реакция Игоря мне не показалась неожиданной, поскольку
я-то хорошо знал, чей он сын и чей он брат. Я просто надеялся, что он по
молодости не слыхал моей фамилии, и смутные воспоминания о временах ареста
его отца и драматической смерти брата никак не свяжутся с моей личностью. Да
вот не получилось так, к сожалению. Он, видимо, сильно хвастался своим
успехом со мной, и нашлись в его кругах люди с более долгой и цепкой
памятью. Поэтому я сказал осторожно: — Да, после войны я несколько лет
работал в органах. Но вряд ли я — лтот самый полковник Хваткин", много
чести... Он задыхался, сопел, слова вскипали у него на языке и
непроизнесенные лопались, вырываясь изо рта невнятным бешеным бормотанием:
— Много чести?.. А мой отец?!. А мой брат?!. Ты убийца... палач!.. --
Игорь, поверь мне, это недоразумение! До нашей встречи я никогда твоей
фамилии не слыхал! — Не ври! Слыхал! Нашу фамилию слышали все! Потому ты и
арестовал моего отца, именно потому, что все слышали! Ты был заместителем у
Рюмина. У палача Рюмина ты был подручным! — Игорь, ты глупости говоришь! Я
был оперуполномоченным, а Рюмин возглавлял другое управление, пока не стал
заместителем министра. От него до меня дистанция была много больше, чем от
министра здравоохранения до тебя. Ты нешто отвечаешь за действия и
безобразия твоего министра? — При чем здесь министр? — завизжал Игорь. --
Что ты блудословишь? Ты последним из вашей проклятой шараги разговаривал с
моим братом!.. Перед его смертью!.. Ты, ты, гадина, убил его... — Игорек, я
не могу на тебя сердиться — ты спас мне жизнь... — Да, да, да! Будь я
проклят — я спас жизнь тюремщику и убийце! " — Слушай, Игорь, всему есть
предел. Ты сейчас в невменяемом состоянии и несешь какой-то бред! Если бы не
наши отно- шения... — Это верно — если бы не наши отношения! Я, к
сожалению, не могу убить, я не умею... Но ты сам убил себя в своем
будущем... Ты сожрал своего младенца... Ты замкнул в своей прорве
собственное будущее... Пройдет время, ты снова будешь сидеть вот на этом
стуле и умолять о спасении... И я, если смогу, спасу тебя снова... Чтобы ты
снова и снова пожирал свое будущее... Чтобы ты пожирал свой помет, пока не
исчезнете вы все, проклятые палачи, во веки веков... И ты все равно будешь
помнить моего брата, мальчишку, который за минутную слабость заплатил
собственной жизнью... Слышишь, палач, — своей жизнью, своей!.. А не
чужой... Он зарыдал, забился в истерике, набежали сестры с каплями и
таблетками, с трудом уволокли его. А я в тот же день выписался из клиники.
Черт его знает: говорит, что не может убить, не умеет, а тут и уметь-то
нечего — ширнул из шприца воздух в вену или кроху цианистого калия сыпанул
в микстуру — и большой привет! Нет, у нас медицина бесплатная, я на такую
плату не согласен, и вообще хватит занимать в клинике нужную кому-то койку,
пора и честь знать, надо отправляться домой. Не к Верке, а к себе — домой.
Потому что от всех этих иммунных мутаций она мне совсем опротивела, особенно
своим вечно молящим выражением лица — лвозврати мне сыночка". Не могу! Не
хочу! Не буду! Надоели вы мне все невыносимо. Позвонил ей по телефону и
сказал: — Не ищи меня никогда и нигде! Я умер... — и бросил трубку. И
Зеленскому тоже позвонил, попросил спокойно выслушать: — Твои обвинения
вздорны настолько, что ты сам легко можешь убедиться в этом. Напиши
официальный запрос в компетентные органы — что ты, мол, вскрыл недобитого
бериевца-рю- минца и требуешь провести проверку совершенных им злодеяний. И
ты убедишься, что я никакого отношения... — Пропади ты пропадом! — крикнул
он и бросил трубку. Я не сомневался, что он и без моего совета напишет такое
заявление. И не сомневался в его результатах: во-первых, процесс
десталинизации, дебериезации, деГэБэзации уже прекратился, а во-вторых,
именно по делу Зеленского никаких письменных следов не осталось. Профессором
Зеленским я не занимался. Я его, собственно говоря, и в глаза не видел. Я
беседовал с его сыном, Женей Зеленским. студентом третьего курса
медицинского института. Это было недели за две три до смерти Великого
Пахана, то есть за месяц до прекращения дела врачей. По всей стране уже во
всю мощь бушевала всенародная кампания осуждения злодеяний врачей-евреев и
русских предателей, подкупленных джойнт-сионистским золотом. К нам обратился
за советом замдиректора мединститута по режиму: в их стенах продолжает учебу
сын изменника, преступника-отравителя бывшего профессора Зеленского, ныне
арестованного и изобличенного органами госбезопасности. Так вот, этот
молодой гаденыш в ответ на предложение комитета комсомола выступить на общем
собрании и гневно осудить преступления своего отца — категорически
отказался. Что, мол, с ним делать, со змеенышем этаким? Женю Зеленского
вызвали на Лубянку, и уж не знаю почему, но говорить с ним Рюмин поручил
мне. Тоже важная птица сыскалась! Он сидел передо мной на краешке стула и
трясся от страха. Он не знал, куда деть руки, и все время охорашивал свой и
без того прекрасный зачес. Он был красивый парень — очень похожий на
молодого Есенина: ярко-синие глаза, копна золотых волос, ровный прямой нос и
трясущиеся вялые губы слабого человека. Девки-медички, наверное, от одного
взгляда на него кончали. Я торопился куда-то, не было времени разводить с
этим сопляком цирлих-манирлих. — Мне сообщили, что вы горячо и полностью
одобряете преступную деятельность своего отца? — быстро спросил я. --
Почему?.. Я ничего не говорил... — Вы ведь медик? — Да, я учусь в
мединституте... Значит, вы не могли не догадываться, что ваш отец в течение
многих лет сознательно убивал лучших людей нашего народа? — Что вы
говорите, товарищ полковник! — лГражданин полковник", — поправил я его. ЧЧ
Гражданин полковник, мой отец ~ старый врач, участник четырех войн... Он всю
свою жизнь посвятил медицине, спасению и лечению людей, он и меня с
малолетства приучал к мысли, что нет выше и прекраснее профессии... Как
же?.. Я помолчал немного и скорбно сказал: Ч- С вами, Зеленский, по-моему,
все ясно... Недалеко яблочко укатилось от яблони. Жаль только вашу мать и
мелкого братишку... Он ведь, кажется, совсем у вас малолетний? — Да,
Игорьку пять лет, он поздний ребенок, очень слабенький... — Вот-вот. Честно
говоря, я нарушаю свой профессиональный долг, допрашивая вас таким образом.
Вы уже взрослый человек, и место вам — в камере, рядом с отцом. Судя по
тому, что я слышу... Но ваше счастье в том, что вы практически ничего еще не
успели сделать, а органы госбезопасности видят свою цель не только в мести и
каре врагам, но и в поспитании тех, кто не докатился до последнего предела.
— Чего вы хотите от меня? — закричал он, и глаза его от подступивших слез
стали, как старая эмаль. — В том-то и дело, что я ничего не хочу от вас, а
хочу для вас. При сложившейся ситуации вас надо сажать. А это почти наверное
— смертная казнь вашему отцу. — Почему? — всхлипнул-выдохнул Женя. Ч- Суд
учитывает прямые и косвенные улики. Преступления вашего отца изобличены до
конца, с этим все ясно. Но когда на суде всплывет, что он воспитал себе
достойную смену — сына, уже арестованного идейного врага строя, своего
последыша в будущей отравительской деятельности, боюсь, что участь его будет
решена окончательно и бесповоротно. — Но я ничего не сделал! — в
паническом ужасе закричал Женя. Ч- Ах, мой юный друг! Один умник сказал, что
все мы родимся подсудимыми и лишь некоторым удается оправдаться ранее
смерти. Советую вам лучше подумать о той роли, которую вы можете сыграть в
судьбе отца. Ну, и забывать не надо, конечно, о том, кто будет кормить вашу
беспомощную мать, бывшую барыню-профессоршу, и малолетнего слабенького
братана... На по- мощь папаши, как вы догадываетесь, надеяться больше не
прихо- дится... Вот так я его еще повалтузил маленько и отпустил, взяв слово,
что во имя собственного, семейного и отцовского блага он выступит на
общеинститутском собрании с развернутым осуждением преступной деятельности
отца. Что он и сделал. Вернулся с собрания домой, написал записку:
лПредатели не должны жить среди людей, они заражают их своей подлостью.
Простите, если сможете, я вас очень люблю, мои дорогие. Женя". И повесился в
своей комнате. А через месяц старика выпустили из тюрьмы. Сначала вернулся
звук. Как через ушные затычки приплыл едкий, злорадный голос Игоря: Ч...
если ты прав и жизнь только игра, то тебе и сокрушаться нечего. У игры есть
правила и судья. Судьба показала тебе желтую штрафную карточку. Если у тебя
нет тимуса, то скоро судья достанет красную карточку, и пошел с поля вон...
Потом возник свет, и я различил перед собой его ненавистную морду, которая
больше не двоилась, не текла, а четко зафиксировалась. И кого-то мне очень
сильно напоминала, но в мозгах клубился густой туман, и я никак не мог
припомнить: кого же? И не было сил напрячься, подтолкнуть обрюзгшую тяжелую
память, хотя похожее лицо я видел совсем недавно, может быть, вчера или
позавчера. Если бы я встречался с ним лет тридцать назад, например в
приемной Кобулова, я бы сразу вспомнил: те далекие времена и события я
помнил с удивительной ясностью. А кого, похожего на Игоря Зеленского, я
видел вчера — хоть убей, не мог припомнить... Потряс головой, пошевелил
губами и понял, что могу говорить, возвратилась речь. Я и сказал ему: — Это
глупо и несправедливо. Ты мстишь мне за время, в котором мы жили. --
Вре-емя-я? — протянул Игорь. — Время без людей — просто пустота. Это ты и
вся ваша компания превратили время в одну сплошную кровавую рану. Это вы,
компрачикосы, изуродовали целый народ, сломали его природу! — Целый народ
без его согласия не изуродуешь! Народ был согласен... И природу его не
сломаешь... — Я махнул рукой. — Еще как сломаешь! — Он схватил меня за
плечо и потащил за собой: — Идем, идем, я тебе покажу, какой фокус вы с
людьми проделали... Я безвольно шел за ним по коридору, хотя мне совершенно
неинтересны были его рассуждения: ведь он, ученый дурачок, ни догадаться, ни
даже в страшном сне увидеть не мог того, что я знал про манипуляции с целыми
народами. Но здесь хозяином положения был он. И я послушно пришел за ним в
виварий. Смрад, неживые блики ламп, мерзкое копошение краснохвостых крыс в
стеклянных лотках-загончиках. — Вы перестроили память... Вот три группы
крыс. Первых загоняли в темный ящик с металлическим полом и пропускали через
днище электрические заряды: крысы навсегда запомнили ужас и боль, связанные
с темнотой в ящике... Когда их детей загоняли в темный ящик без всякого
электричества — они бесновались и сходили с ума, как их родители... В их
мозгу произошла функциональная перестройка памяти под действием субстрата,
выработанного напуганным организмом их родителей, — пептидов... А вот эта
группа — совершенно посторонние крысы, которым ввели пептиды второго
поколения, и они реагируют на простой темный ящик точно так же, как те, что
мучились в нем. Тебе понятно? Вы воспитали наследственный ген ужаса, который
парализует людей без всяких мук и принуждения... Богдан Захарович Кобулов,
тяжело пыхтя и отдуваясь — видно, приехал в министерство сразу же после
обильного застолья, — сказал мне: — Нет, не могу удовлетворить твою
просьбу... Я не могу взять тебя к себе... ты не представляешь ситуацию.
Сейчас заварится каша, какой никогда еще у нас не было. Дадим врагам такую
трепку, чтобы все запомнили ее на сто лет... Его огромный живот лежал в
специально вырезанном углублении полированного стола и казался диковинным
яйцом в футляре, и я думал, что когда однажды это удивительное яйцо лопнет,
скорее всего вылупится на свет динозавр. — Инициатива с делом врачей пришла
к Иосифу Виссарионовичу помимо нас с Лаврентием Павловичем... Товарищ Сталин
поручил курировать дело Крутованову... Я не хочу вмешиваться: пусть все
идет, как идет... Сергей Павлович — человек умный, но еще очень молодой...
Посмотрим... Если поживем — то увидим... На Кобулове была шелковая кремовая
рубашка с завернуты- ми рукавами. Черные толстые мозоли на локтях
растрескались, словно пересохшая земля. — А то, что пришел сам, — молодец,
хвалю за сообразительность... деловой человек никогда не вложит все
состояние в одно предприятие... — Товарищ генерал-полковник, из
соображений... — вякнул было я. ~ Я твои прекрасные патриотические
соображения понимаю, — перебил Кобулов и пренебрежительно махнул рукой: --
И хвалю. Живем не первый и, надеюсь, не последний день. А с этим ослом
Рюминым будь тише воды и ниже травы. Мне нужна информация только из первых
рук... От Кобулова я направился к Миньке. Меня снедали злоба на весь мир и
острая досада на собственную беспомощность. Придуманный мною спектакль лДело
врачей" вышел из-под авторского контроля и развивается совершенно независимо
от моей воли. И не в мою пользу. Я столкнул камень, вызвавший лавину, и куда
теперь докатятся обломки — один бог весть... И еще я отчетливо видел: скоро
произойдет в нашей удивительной конторе смена вахты, которую вместе с
горючим побросают в топку. Со всех концов Москвы уже везли в наш емкий
корабль топливо. А сколько продлится вахта — никто на свете, ни один
человек не знает. Ведь задать всем такую трепку, чтобы ее запомнили на сто
лет, — это непростое дело. И стоит теперь передо мною задача: любой ценой
найти лазейку на трап, сыскать выход из кочегарки. Мой рывок к Кобулову и
был попыткой за- хватить место на трапе. Но Кобулов отпихнул меня от
ступенек ногой — лты вахты, не кончив, не смеешь бросать... ". Ладно, пойду
к Рюмину. Трефняк предупредительно встал мне навстречу: — Михаил Кузьмич
вас дожидаются, сразу велели зайти. Дожидались Михаил Кузьмич меня не в
одиночестве: они допрашивали какого-то еврея в генеральской форме. И так
искренне обрадовались моему приходу, что забыли спросить, где это я изволил
шеманатъся. — Заходите, товарищ подполковник, — приветливо замахал он мне
рукой. — Вот, можете познакомиться еще с одним абрашей, который утверждает,
будто он академик Вовси. А вовсе не академик ты, пархатая морда, а изменник
и убийца... — И, до- вольный своим каламбуром, громко захохотал. Мне
показалось, что академик смотрит на Миньку с огромным интересом. Только
синеватая бледность выдавала его волнение. Тихим, чуть-чуть дрожащим голосом
он сказал: — Вы не имеете права со мной так разговаривать. Вы
государственный служащий, может быть, даже большевик... — И ты, еврюга,
тоже, наверное, большевик? — с едким сарказмом спросил Минька. — Да, я
член ВКП(б) с 1918 года. И хочу напомнить вам, что я Главный терапевт
Советской Армии, генерал-майор медицинской службы, что я воевал всю войну.
— А награды имеешь? — хитро спросил Минька. — У меня двадцать две
правительственные награды... — И все — медали лНе допустим фашистского
гада до ворот Ашхабада"! — счастливо захохотал Минька, так ловко уевши
хвастуна, еврейского вояку, наверняка прятавшегося всю войну по тылам. --
Слушай ты, храбрый портняжка, жидос несчастный, есть вопрос... Ч
отсмеявшись, начал Минька. — Вот скажи мне, чего ваша бражка собиралась
делать после того, как вам, допустим, все-таки удалось бы умертвить товарища
Сталина? — Я считаю этот вопрос политической провокацией и отка- зываюсь
его обсуждать, — по-прежнему тихо ответил Вовси. На Миньку уже оказывал
наркотическое действие соленый запах близкой крови, и он, встав из-за стола,
медленно направился к сжавшемуся на стуле академику. Одной рукой он держал
витую рукоятку своего замечательного кнута, а другой не спеша сматывал
вязаное ремнище. В голове у него тонко высвистыпсша торичеллиева пусгои.
~Одну минуточку, товарищ полковник. — остановил я его: — Мне хотелось бы
задать арестованному вопрос... — Задай, задай, — согласился Минька. — И
если он не отве- тит Ч- так дам по темечку, что в жопе завоет! — Скажите,
пожалуйста, вам знакомо имя известного буржуазного националиста, изменника
Родины и сионистского шпиона Соломона Михоэлса? — Да, — вяло кивнул Вовси.
— Позвольте полюбопытствовать — -- в какой связи? — Это мой брат. Минька
от удовольствия даже не ударил его, а только ширнул кнутовищем под ребра. --
Вам ведь известно, Мирон Семеныч, как строго нам пришлось поступить с вашим
братом? Скорчившись от боли и плавно затоплявшего его страха, Вовси шепотом
сказал: — Я знаю — вы убили его. В Минске. Вы били его ломом по голове...
— Ну, я в такие подробности не посвящен, но в принципе мы с вами ситуацию
расцениваем правильно. Поэтому обращаюсь к вашему здравому смыслу: чтобы
свести потери к минимуму, постарайтесь всемерно помочь следствию. — А чего
вы хотите от меня? Я протянул ему список врачей, которых сегодня загрузят в
трюмы. — Нужно, чтобы вы чистосердечно и обстоятельно рассказали, как в
сговоре с этими лицами вы замыслили, организовали заговор с целью
умерщвления товарища Сталина и его соратников и как приступили к его
осуществлению. Вовси взял список, очень внимательно прочел его до конца,
прошел по нему глазами еще раз и со вздохом положил бумагу на стол. — Здесь
цвет советской врачебной мысли, — сказал он печально. — Это вершины нашей
медицинской науки... — И хорошо! — гаркнул Минька. — Компания подходящая,
а жид за компанию шилом подавится! Вовси посмотрел ему прямо в глаза и
проговорил: — Теперь я не сомневаюсь, что заговор против жизни Иосисифа
Виссарионовича есть. И созрел он именно здесь. Заявляю как врач: Сталинпожилой
больной человек, и, если все люди из этого списка будут уничтожены,
он навсегда лишится квалифицированной медицинской помощи, а без врачебного
надзора и разумного лечения скоро умрет. Вы намерились убить его!.. Свистнул
пронзительно кнут, и ремень змеей обвил спину Вовси. Давя в горле хрип, он
закричал фальцетом: — Не бейте меня!.. Пусть будет... Я подпишу все, что
вам надо... Закрыл лицо руками и еле слышно сказал: — Мир рухнул! Никого
уже ничем не спасешь... И ничем не погубишь... Всю ночь везли к нам на
корабль людей — из списка, составленного Минькой. И назавтра их везли с
утра до вечера. И весь следующий день. Всю неделю. Все последующие месяцы,
потому что список неукротимо рос, разбухал, он заполнял десятки страниц:
арестованные могли молчать или орать от боли и страха, держаться неделями
или еще в машине рассказывать о том, о чем даже не спрашивали, но все они в
конце концов называли новые имена, и эпидемия террора, вырвавшись из здания
МГБ в этот бледный, запуганный мир, парализованно взиравший на нас, уже
бушевала по всей стране. — Вы воспитали наследственный ген ужаса! — кричал
Игорь Зеленский... Полоумный! Может, он и прав, но никак из его правды не
следует, что меня надлежит так строго наказывать. Ведь сегодня каждому
зрячему видно, что время просто обнажило вечную идею: жизнь вовсе не поприще
отдельных личностей, жизнь есть игра, бесконечный театр, и всякий человек
только исполняет отведенную ему роль. Роль. Маску. Придуманную для него
программу. — И это все, что ты можешь мне сказать? — спросил я Игоря. — А
что я тебе должен сказать? Мы заключили с тобой договор, и я свое
обязательство буду выполнять с отвращением и надеждой. Я буду тебя спасать,
уничтожая твое семя на земле. — Игорь склонился ко мне и прошипел прямо в
ухо: — Я надеюсь похоронить в тебе твое будущее!.. И тут — как внезапный
ожог, как полное и окончательное пробуждение — пришло воспоминание, и муки
борьбы с усталой памятью сменились ужасом. Я понял, что сам себя заманил в
ловушку. Я вспомнил, чье лицо так больно, с таким отвращением и страхом
вспоминал. С ненавистью и злорадством смотрел мне в глаза Истопник.
ГЛАВА 19. ДОМ МАЛЮТКИ СКУРАТОВА
Я проснулся. Из душной черной норы своего сна выполз в мир,
сумрачно-сизый, захлебывающийся в грязи мартовского предвечерья. И не
снилось мне ничего, и не отдыхал, и не дышал — просто не было меня, не жил.
Нет, только молодой и очень здоровый кретин может поверить, будто мир есть
объективная реальность, не зависящая от нашего сознания. Когда человек
бессилен и болен, он скатывается в низость антинаучной идеалистической
истины — мир умирает вместе с наступлением беспамятства. А если не умирает,
то на кой хрен он нужен — этот испакощенный весенней слякотью мир? Нет,
наверное, все-таки умирает. Во всяком случае, я на это надеюсь. Должна же
быть какая-то целесообразность в этом чумном бардаке под названием лжизнь".
А жизнь после меня, без меня — какой это может быть сообразно цели? Не для
Магнуста же сооружа
...Закладка в соц.сетях
