Жанр: Детектив
Евангелие от палача
...ия, в священные манускрипты разразившейся наконец над
нечестивыми головами грозы справедливости. И Лютостанский был счастлив, что
благодаря моей скромности начальству заметнее его усердие. И Минька был
доволен, что я не пру на первые роли, не суюсь поперед батьки в пекло
честолюбия, в ласкающий жар удовлетворенного тщеславия. Я представил
Лютостанского к внеочередному производству в специальном воинском звании и
вызвал к себе с докладом оперуполномоченного Аркадия Мерзона. АУДИ, ВИДЕ,
СИЛЕ. Темное лицо Магнуста маячило перед глазами, двоилось, пухло и
вырастало в гигантское — под самый потолок кабака — облако, накрывало
мглой, заворачивало в черноту, крутило меня, безвольного и слабого. Еда на
столе почти не тронута. И мясо филейное с грибами остыло, ссохлось. И
мороженое растаяло. А бутылка — почти пустая. Оглоушил я ее, гуляя далеко
отсюда, с вернувшимся после долгой отлучки Владиславом Ипполитовичем. Все
качается, плывет передо мной. Головокружение. Кружение головы. Кажущееся
вращение в разных плоскостях. Кажущее- ся. Вот именно — не на самом деле, а
кажущееся. Как кажется мне сидящий напротив, не существующий на самом деле
Магнуст. Как кажется мне мое прошлое, которого не было. Все выдумал.
Кружение головы. А у меня и не голова больше ЧХ это только кажется. У меня
теперь — головогрудь. Острая головная боль в груди. Сверлящее пронзительное
вращение в головогруди. Нет силы, твердости в ногах — встать и уйти. Эх-ма,
ребята, мы не так злые, как глупые Чголовоногие. Наклонилось, приблизилось
ко мне сизое облако лица несуществующего Магнуста и сказало мне увещевающе:
— Лютостанский был вашим подчиненным и убить Нанноса без вашего согласия не
мог... — Мог, — ответил я вяло. — Он тогда уже многое мог... Засмеялся
зло кажущийся мне Магнуст и сказал тихо: Я предлагаю вам рассказать правду.
Я не могу и не хочу жечь вам лицо зажигалкой, как Лютостанский сжег бороду
Элиэйзеру Нанносу. Но у меня есть средства заставить вас говорить правду...
И сразу же из облака дохнуло на меня, остро потянуло из прошлого вонью
паленых волос и подгорающего мяса, мелькнуло в разрыве серой пелены
горбоносое лицо. Голубые глаза блаженного, истекавшие крупными каплями слез.
Нелепость плачущих стариков... — Какие же это, интересно знать, есть у вас
средства? — спросил я громко и неожиданно для себя икнул. И качнулся сильно
на стуле. А жидюка зловредный мне ответил: — Свидетельские показания против
вас, данные Аркадием Мерзоном. — И где же он вам их дал? В нарсуде
Фрунзенского района? — Нет. Он дал их под присягой в Государственной
прокуратуре в Иерусалиме. — Мерзоон? В Иерусалиме? Ч- Да, Мерзон. В
Иерусалиме. Ваши компетентные органы разрешили ему эмиграцию в Израиль и
обещали молчать о его прошлом в обмен на определенные поручения... — Ай да
Мерзон! И вы его раскололи? — == подкинул я Магнусту петелечку. Он спокойно
пожал плечами: — Я в израильской прокуратуре не служу и лколоть" Мерзона не
мог. — А где ж вы служите — в МОССАДе? Или в лШин-бет"? Он не спеша
закурил, посмотрел на меня из-под приподнятой брови и хладнокровно отрезал:
— Я не служу ни в МОССАДе, ни в лШин-бет". Когда надо будет — я вам
сообщу, где я работаю. Или вы догадаетесь сами. — Воля ваша, — развел я
руками. Если он из ЦРУ или из армейской разведки, я за одну только
самовольную встречу с ним сгорел дотла. Нет, другого выхода не существует,
единственный МОДУС ОПЕРАНДИ — Ковшук с его кухонным тесаком. И присохнет
тогда дело, как-нибудь это все рассосется. Ведь рассосался же однажды тумор
у меня в груди! И спросил с настоящим интересом: — А что с Мерзоном-то
произошло? — С Мсрзоном? Он прожил очень тихо несколько месяцев, потом
пришел в прокуратуру и рассказал все, что знал. Вернулся домой и повесился.
Я покачал сочувственно головой и расхохотался: — И вы грозитесь мне
показаниями не просто эмигранта, а покойника? Дохляка? Самоубийцы? Его же
свидетельствам — хрен цена? А Магнуст одобрительно дотронулся до моего
плеча, улыбнулся: — Превосходно! В наших переговорах наметился серьезный
сдвиг. Вы уже воспринимаете меня как суд. Это хорошо. Но — рано. По всем
человеческим законам один человек никого судить не может. — Тогда чего же
ты хочешь? — в ярости выкрикнул я. — Правды. Как вы убили Ншшоса... АУДИ,
ВИДЕ, СИЛЕ. ... вызвал с докладом оперуполномоченного Аркадия Мерзона...
Пикантная подробность ситуации заключалась в том, что в центральном аппарате
Конторы и на местах еще служили много евреев. Ох уж эта еврейская страсть к
полицейской работе! Со времен первого русского обер-полицмейстера, которым
был еврей Дивьер, они хотят надзирать за правопорядком и нравственно- стью
российского населения. А уж при советской власти они слетелись в Контору,
как воронье на падаль. Уж очень эта работа пришлась им по сердцу,
национальный характер раскрылся в полной мере. Ну и, конечно, сладко небось
было вчерашнему вшивому пейсатому парии сменить заплатанный лапсердак на
габардиновую гимнастерку с кожаной ловкой портупеей, скрипящие хромовые
сапожки, разъезжать в легковой машине и пользоваться властью над
согражданами, доселе невиданной и неслыханной. КОНФИТЭОР — Я ПРИЗНАЮ:
работники они были хорошие. Повторяю, это не их заслуга, а удачное
приложение национального характера к завитку истории. То, за что их веками
презирали и ненавидели другие народы, в Конторе сделало их лучшими и
незаменимыми. До поры, до времени. Ибо в быстротекущих наших ТЕМПОРА-МУТАМУР
они понесли самые большие потери. Волны чисток — одна за другой — вымывали
их из несокрушимого бастиона Конторы. Их выгоняли, сажали и расстреливали
как ягодовских выкормышей, потом как окружение Дзержинского и Менжинского,
потом как ежовцев, потом как абакумовцев. И только уж потом просто как
евреев. Смешно, что смерть Пахана спасла их от полного уничтожения, но сразу
же за этим поднялась заключительная волна их изгнания и посадок --
подгребали бериевских последышей. И-конец. Больше, насколько я знаю, их к
нам не берут. Сочтено нецелесообразным использовать их на работе в Конторе.
А тогда они еще служили. В ежедневном ужасе, в непреходящей тоске яростно и
добросовестно трудились. И жалобно, потерянно улыбались, когда в буфете
Лютостанский объяснял полковнику Маркусу: — Я вам, Осип Наумыч, так скажу:
есть евреи и есть жиды. Вот вы хоть и еврей, а приличный человек, наш, можно
сказать... А жидам, сионистам мы спуску не дадим!.. Или, поглаживая
трясущимися наманикюренными пальцами свое бледное пудреное лицо, рассуждал
озабоченно с Семеном Котляром: — Еврей — это ничего, это полбеды, и среди
них встречаются люди нормальные. И главное, на виду он у нас — мы его и
поддержать, и придержать, и вразумить можем. А что с еврейками прикажете
делать? Вот от кого все зло! Окрутит простого русского человека, партийца,
честного товарища, заморочит, оженит на себе и давай его переучивать,
переделывать, мозги ему фаршировать, как щуку на Пасху. Чуть времени прошло
— а у него уже вся сердцевина сгнила, продался он еврейскому кагалу, и не
товарищ он нам больше, а готовый кандидат на вербовку, завтрашний перебежчик
и шпион. Полковник Коднер не выдержал и написал заявление в партком. Его
дернули в Управление кадров и за узкий национализм в самосознании уволили,
не дали дослужить до двадцати пяти лет полной пенсии три месяца. Я думаю,
многие евреи из Конторы ему завидовали: они бы и сами мечтали вырваться. Но
кочегар уходить с вахты самовольно не может. Он должен ждать смены. Как в
песне поется: л... ты вахты, не кончив, не смеешь бросать... " Одних
медленно, но верно выгоняли, других отсылали слу- жить к черту на кулички, а
третьих сажали. Но они все еще рьяно трудились, хотя надежда на спасение
из-за принадлежности к святая святых становилась все призрачнее, и
постепенно их сковывало оцепенение близкой муки, предстоящего позора и
неминуемой погибели. Все меньше ощущали они себя кочегарами, все отчетливее
— просто на глазах — превращались они в топливо.... А я рассеянно слушал
доклад Мерзона, который вел дело фотокорреспондента Шнейдерова.
Пушкарь-фотограф, видимо, ополоумев, на дне рождения у шурина, а может,
деверя — короче говоря, мужа сестры, — напившись, стал с заведомым
антисоветским умыслом доказывать, что знаменитая фотография лЛенин и Сталин
в Горках" является фальшивкой, подделкой, что, мол, любой мало-мальски
грамотный пушкарь сразу догадается, что это монтаж. И он, мол, сам видел
негатив — сидит там в обнимку с вождем не Пахан Джо, а ленинский любимчик
Бухарин. И была бы его, Шнейдерова, воля, он бы лучше изготовил снимок, на
котором сидят в обнимку Иосиф Виссарионович Джугашвили и Адольф Алоизович
Шикльгрубер, — эта парочка посильнее и поуместнее, на одной бы им скамейке
— судебной — и сидеть. Гости с вечеринки мигом слиняли, а шурин, или
деверь, или как-его-там, решил на их скромность не полагаться и сдал нам
родственника сам. Вот и тряс теперь Шнейдерова Мерзон, допытываясь, от кого
он услышал о фальсификации фотографии, где видел негатив, зачем болтал, и
все остальное узнавал, что в таких случаях полагается. Но мне его доклад был
неинтересен. Сейчас мне было абсолютно наплевать, с кем там сидел
основоположник на лавочке — с Паханом, Бухариным или Адольфом. Я дождался,
пока он кончил, показал ему на свой симменсовский телефонный аппарат с
красной табличкой на диске: лВЕДЕНИЕ СЕКРЕТНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ СТРОГО
ЗАПРЕЩЕНО", постучал себя пальцем по уху и протянул ему, не выпуская из рук,
записку: лСегодня в 21 час будь на террасе ресторана в Химках". Он прочел,
перевел на меня зачумленный взгляд и медленно затек бледностью. Я чиркнул
спичкой, поджег записку, дождался пока в пепельнице опало пламя, растер
пепел и тогда скомандовал: — Вы свободны. Будете докладывать дело по мере
получения новых материалов... Оперуполномоченный Аркадий Мерзон, лобастое
тяжелоно- сое существо, похожее на бобра, сидел на террасе летнего ресторана
лРечной вокзал" в Химках, пил большими рюмками водку и сосредоточенно читал
газету лПравда". Я наблюдал за ним с обзорной площадки, откуда хорошо
просматривалась вся полупустая терраса, и прикидывал, нет ли за ним наружки,
не тащит ли он за собой лхвоста". Мне совершенно не нужно было, чтобы
топтуны из Особой Инспекции Свинилупова засекли меня здесь с Мерзоном.
Потому что дело у меня было к нему хоть служебное, но интерес я выкручивал
личный. А Мерзон изучал газету. Он ее не читал, а прорабатывал. Может быть
он хотел найти в ней тайные указания или какие-нибудь намеки на свое
будущее, а может, просто готовился к завтрашней полит- ишформации. Сейчас мы
на ежедневных политинформациях очень горячо обсуждали судебный произвол во
Франции, где следователь Жакино, сука недорезанная, изъял беззаконно у Жака
Дюкло записную книжку и не хотел отдавать ее ни в какую. До того дошло
нарушение капиталистической законности, что редактора лЮманите" Андре Стиля
окунули на три дня в тюрьму лСантэ". Ну, правда, прогрессивные силы всего
мира дали просраться служителям их слепой Фемиды! Такая буря протеста
поднялась во всем мире, что в два счета, заразы, выпустили наших славных
единоверцев, книжку с записями — от кого сколько получено — возвратили, и
стиль лЮманите" признали подходящим. А Дюкло подал в суд на Жакино. Мы тем
временем на политинформациях обсуждали трудности юридического
крючкотворства, которое преодолевают наши товарищи во Франции. А в Англии
что творилось! Стыдно сказать, журналисты продажные, нехристи, организовали
бешеную травлю в печати архиепископа Кентерберийского Хьюлета Джонсона.
Святого человека обвинили в том, что он как бы наш агент. Следователь
Зацаренный всех нас рассмешил: велел влезть на стул епископу Андрею, бывшему
князю Ухтомскому, и распевать акафистом письмо советских трудящихся в защиту
честного англиканского духовенства. А сам Задаренный дирижировал пением, как
регент, своей резиновой палкой... Так что, скорее всего, Мерзон штудировал
газету, готовясь к завтрашней партийной пятиминутке: им всем сейчас надо
было проявлять самую высокую сознательность и политическую грамотность.
Топтунов я не обнаружил и спустился к Мерзону на террасу. — Ну как,
подкормишь маленько, друг Аркадий? — спросил я весело. — О чем разговор,
Павел Егорович! — оживленно приветствовал он меня. Потом он распоряжался,
заказывал, старался выглядеть тоже веселым, но я видел, что, несмотря на
графин выпитой водки, Мерзон совершенно трезв. Только липкая испарина
выползала на лоб из-под жестких мелкокурчавых волос, которые Лютостанский
называл лпарховизмом". Мерзон догадывался, что, назначив сегодняшнюю
встречу, я уготовил ему или скорую смерть, или какое-то туманно-отдаленное
спасение. Я не спешил, со вкусом выпивал, с удовольствием закусывал,
пошучивал, между копченой лососиной и грибами спросил: — О чем пресса
сообщает? — Народы мира празднуют историческую победу: завершение
сооружения Волго-Донского канала, — отрапортовал Мерзон. — Еще чего? --
Король Фарук в Египте отрекся, власть захватил генерал Нагиб... — Еще?.. ЧЧ
Иран трясет сильно, похоже, Моссадык совсем шаха выкинет... — Прекрасно...
А чего-нибудь к нам поближе? Мерзон моргнул тяжелыми складчатыми еврейскими
веками, медленно сказал: — В Чехословакии вскрыт заговор
инженеров-угольщиков, которые создали фашистскую сельскохозяйственную
партию... — Да, это очень здорово! Я рад за наших чешских коллег. Ты
представляешь, какую они трудную работку провернули — изобличить горняков,
руководящих аграрным подпольем? Ч Наверное! — горячо согласился Мерзон. --
Империализм, как спрут, просовывает щупальца... Я прервал его: ЧЧ Еще
что-нибудь на эту тему есть? — В ГДР осудили террористов, скрывавшихся под
вывеской Общественного следственного комитета свободных юристов. — А в
Польше кого-нибудь поймали? Растерянный и напуганный Мерзон обреченно
вздохнул: — Бандитов из Армии Крайовой и кулаков. Я принялся за суп,
спросив перед этим: — А вчера что-нибудь этакое было в газете? — В Румынии
арестованы вредители на строительстве канала Дунай — Черное море. — Слава
Богу! — облегченно воздохнул я и посмотрел за реку, вдаль, в лениво
темнеющее летнее небо. Там, над Тушинским ипподромом, тренировались,
готовились к воздушному параду летчики, неутомимо, в сотый раз выстраивавшие
своими лЯками" в голубовато-зеленом предвечерье гигантские буквы: лСЛАВА
СТАЛИНУ! ". А позавчера что-нибудь сообщали? Ты мне расскажи, Аркадий, а то
я по занятости не всегда успеваю прессу почитать. Есть у меня такой грешок,
— доверительно сообщил я. Ч- Позавчера в Албании расстреляли убийц,
готовивших покушение на товарища Энвера Ходжу... Тот незначительный хмелек,
что был в Мерзоне, окончательно и бесследно улетучился. Я же, прихлебывал
суп, неутомимо продолжал повышать свою политическую грамотность: — А
позапозавчера?.. — В Болгарии разоблачена подпольная организация бывших
жандармов, скрывавшихся под видом учителей... — Молодец, Аркадий! Давай
выпьем, я вижу, ты на уровне политического момента, — обстановку в мире
улавливаешь. Один только еще вопросик у меня к тебе. Если знаешь — скажи.
Мне это интересно. Что завтра в газете будет напечатано? Он раздавленно
скривился, старался улыбнуться изо всех сил, но получилась у него только
затравленная уродливая гримаса. — Откуда ж мне знать, Павел Егорович, что
завтра в газете напечатают? Прочтем и узнаем. — Не знаешь? — я огорченно
развел руками. — Это плохо. Тогда я тебе скажу. Завтра будет напечатано,
что наша славная боевая Контора закончила следствие по делу о крупном
заговоре еврейских изменников, отщепенцев и сионистов, нагло выдававших себя
за советских писателей и поэтов! Мерзон молчал. Самолеты за рекой взмыли в
синий зенит, рассыпались и снова потекли к алой полоске горизонта, четко
печатая по своду мира: лСЛАВА СТАЛИНУ! ". — Ну, давай выпьем, Аркадий! --
Чокнулся с ним, и он сглотнул водку, как слезу. Ч... А может, и не
напечатают. Как там решат — в инстанциях. Но через несколько дней, сообщат
в газетах или не сообщат — поскольку это не влияет, — их всех расстреляют:
Маркиша, Фефера, Квитко, Бергельсона, Гофштейна и всю остальную вашу
литературную синагогу. Как ты это понимаешь? Он давился гландами, язык
кляпом закупорил гортань, он сопел тяжелым носом, потом хрипло бормотнул: --
Товарищ Сталин указал, что по мере успехов социализма классовая борьба
усиливается... — Вот именно! — воздел я указующий перст. — А какой
следующий этап классовой борьбы наступит? А? Поведай мне свой соображения,
друг Аркадий! Впервые за весь вечер он посмотрел мне прямо в глаза и тихо
сказал: — Мы. Я захохотал и помахал у Него перед носом пальчиком: --
Ошибаешься. Для вашего брата, сотрудников еврейской национальности, много
чести — отдельный этап вам выделять! Все будет решено в рабочем порядке. А
вот действительно следующий этап — это всенародное дело врачей-убийц,
врачеи-отравителей, изуверов, чудовищ, извергов, покусившихся на него... --
и показал ему на строй самолетов, будто плавившихся в кровавой полосе
догорающей зари. — Зачем вы мне все это говорите? — спросил Мерзон с мукой
через закушенную губу. — Затем, что наш верный товарищ и боевой соратник
майор Лютостанскии утверждлет, будто есть евреи и есть жиды С жидами, он
считает, вопрос простой. А евреев он предлагает оставить, но они должны
доказать свою верность нашему общему делу. И его точку зрения поддержало
руководство. — Как же нам еще-то доказать свою верность? — устало
усмехнулся Мерзон. — Высокой клятвой крови... Он смотрел на меня широко
открытыми, непонимающими глазами, и от этого его пронзительное лицо носатого
прохиндея выглядело глуповатым. — Начальство согласилось с предложением
Лютостанского, чтобы твоих земляков, так называемых писателей, расстреливал
не конвойный взвод, а сводный отряд добровольцев, которые хотят доказать
свою верность. Это и есть настоящая клятва крови. С Мерзоном произошла
странная штука, которой я никогда раньше не видел. Он стал потеть. Струйки
пота текли из-под лпарховизма" по лбу, по вислому мясистому носу, по щекам.
Они стекали на воротник его светлого коверкотового пиджака, и ткань чернела
и набухала от этой секреторной влаги так, будто я поливал его из кувшина.
Тик свел глаз, и трясся старушечий рот. Тяжелые капли срывались с носа, с
подбородка и четко щелкали о газетный лист. О непостижимость исполнительного
дара игры на человечьих нервах! Ощущение натянутости струн, властный удар
смычка угрозы и заманивающее пиццикато надежды! Неведомые миру Хейфецы и
Ойстрахи, сыгравшие незабываемые и навсегда забытые драматические сочинения
на лопнувших струнах исчезнувших навсегда инструментов... Музыка сфер.
Беззвучная гармония страха и нелепой веры. Веры ни во что. И интуиция
маэстро-виртуоза подсказала мне, что именно здесь, на этом месте
импровизируемой мной композиции, должны быть вслед за оглуштельным аккордом
сердечных литавр смена темпа, падение тока, поворот темы. — Ты понимаешь,
что Лютостанскии — это твоя погибель? Он твой ангел смерти. Ты это
усекаешь? Мерзон пожал плечами. Я вел соло — его партия не требовала
ответа. Да и не мог он мне ничего ответить, и в ответе его я не нуждался --
мы оба были профессионалами. — Вижу я, Мерзон, что не нравится тебе клятва
крови. Вижу. Не хочешь ты стрелять своих евреев-сочинителей. Не хочешь
доказывать верность. Не хочешь... Он молчал. Молчал и обильно, устрашающе
потел, обливался ручьями липкого пота. А может, из него так душа вон
выходила. Или, наоборот, он с духом собирался. Я спросил: — Твой пушкарь,
этот хулиган политический, как его там... — Шнейдеров. — Во-во, Шнейдеров!
Он из Ленинграда в Москву перебрался? — Так точно! — недоумевающе
воззрился на меня Мерзон. — Сегодня ночью выедешь лКрасной стрелой" в
Ленинград и займешься всерьез... — Шнейдеровым? — Лютостанским. — Ке-ем?
— цепенеющими губами шепнул Мерзон. — Лютостанским. Его пора посадить на
жопу, иначе он не угомонится. Слушай внимательно: он не тот, за кого себя
выдает У него наверняка вся анкета деланная. Я в этом давно был уверен.
Кое-какие фактики у меня были. Даже не фактики — == ощущения, неясности,
вопросы. А главное, костномозговым чутьем шарлатана я угадывал в нем
собственный помет. Принимая Лютостанского к себе в группу, я очень
внимательно прочитал его личное дело, материалы спецпроверок, результаты
наблюдения за ним, справку о его связях — и все это было безукоризненно
чисто. С моей точки зрения — битого матерого зверя, — слишком чисто.
По-настоящему чистым личным делом было досье Миньки Рюмина. Или следователя
Задаренного. Оперуполномоченного Жовтобрюха. Нашего шофера Щенникова.
Секретарши Вертебной. Эти личные дела были точными проекциями их скудных
личностей. И точно рассказывали о них все, так же, как рассказала бы об их
самочувствии история болезни в нашей закрытой поликлинике. Рентгеновский
снимок. Все они были двухметровые ребята. А у Владислава Ипполитыча. боевого
моего сотоварища, пламенного большевика и беззаветного чекиста, было второе
дно — как в контрабандистском кофре. Скрытое третье измерение. И никакие
кадровики вскрыть этот тайник были не в силах, ибо от всех тщательно скрыл
его Лютостанский. Скрыл, водрузив свое сокровенное на всеобщее обозрение и
лишь замаскировав его чуть-чуть другим цветом. Лютостанский смертельно
ненавидел советскую власть. И ненависть к евреям была продолжением
бесконечного спора о первичности курицы или яйца. Не могу сказать, кого
больше ненавидел Лютостанский, кого он считал первопричиной — советскую
власть, давшую евреям социальный успех, или евреев, породивших советскую
власть. Обо всем происходящем в стране он говорил только в превосходной
степени. Мы все говорили газетными словами, но в восторженных речитативах
Лютостанского я довольно быстро уловил серьезный порок — в них не было
радостного карьеристского криводушия выдвиженцев, отсутствовало и безмозглое
попугайство остальных кретинов. Его восторги превращались в ост- рое
мазохистское издевательство. Лютостанский ошибся: он взвесил меня и Миньку
Рюмина одной гирькой. Минька восторгался его ученостью и считал ее
нормальной для сына бывшего учителя гимназии. Я же молча помнил, что с пяти
лет наш грамотей был сиротой. Спецпроверка признала все его бумаги о
происхождении удовлетворительными. Но я обратил внимание на то, что многие
документы были копиями. На это существовало серьезное объяснение.
Лютостанский родился в Вильно, в Литве, уходившей после революции в
двадцатилетний отгул, получить, таким образом, до сорокового года какие-то
документы было невозможно, а во время войны большинство архивов погибло.
Метрика, правда, была подлинная. И спецпроверкам нашим верить не
приходилось. Они какого нибудь скрытого еврейского дедушку надрочены
отыскивать, а того, что лежит перед глазами, по лени или по глупости не
замечают. Я сам прошел десяток спецпроверок, и ни одному ослу не пришло в
голову задуматься над датой моего рождения — 29 февраля 1927 года. Дело в
том, что папаша мой покойный, царствие ему небесное, желая отсрочить мой
армейский призыв, смухлевал в сельсоветовской справке, скинул мне три года.
И никто никогда не задумался, что 29 февраля могло быть только в 24-м году,
или 28-м, или в 32-м, но никак не в 27-м! Вот тебе и спецпроверки! Везде
бардак одинаковый... Поэтому в тот жаркий июльский вечер пятьдесят второго
года, напутствуя Мерзона на поиски компромата против Лютостанского, я не
сомневался: он раскопает что-нибудь тухлое. Из-под папашки — учителя
гимназии — надо рыть. Интуиция подсказывала, что там гнильцо добротное быть
должно. Как всякий краснобай, Лютостанский рисковал проговориться.
Витийствуя однажды, он для красоты фразы обронил, что папаша его был в
Петербурге человек, всеми исключительно почитаемый. В Петербурге. Почему? Он
же из Вильно? И, заметьте, в Петербурге, а не в Петрограде — значит, еще до
первой войны. Я не стал расспрашивать Лютостанского, но в памяти зарубочку
сделал. Ч... Не спи, не пей, камни жри, но подноготную его раскопай, --
сказал я Мерзону. Ч- Да я... да я!.. ЧХ Мерзон задыхался от рвения, как
выжлец на сворке. — Зайдешь утром в Ленинградское управление, отметишься,
сделаешь запросы по Шнейдерову и только после этого займешься делом, --
инструктировал я его. — Назад не спеши, возвращайся недели через две... Он
вопросительно смотрел на меня, спрашивать боялся, и я добавил: — За это
время со всеми вашими Фефер-Маркишами закончат... без тебя. У Мерзона
брызнули из глаз слезы, он резко наклонился к столу и слюняво поцеловал мою
руку. — Идиот! — заметил я и отпихнул его вяло. Ч-
...Закладка в соц.сетях
