Жанр: Детектив
Неустановленное лицо
...ком месте, то выключал
двигатель, то снова включал. Мне тоже было не легче - я не отрывал глаз от
стрелки часов. Ровно через двенадцать минут футболист выехал на дорогу.
Доехали до улицы Горького, свернули направо. Слава Богу, в летний
воскресный вечер в городе полным-полно машин - все возвращаются с дач! Это
облегчает нашу работу.
На Манежной площади Фатеев снова взял вправо. Проехали мимо университета,
альма-матер, на которую мы сейчас, напряженно глядя перед собой, не обратили
никакого внимания. Пересекли Большой Каменный мост. Поворот на стрелку - едем по
набережной канала мимо Третьяковки. Едем не торопясь, километров сорок в час:
узкая дорога с плохим, давно не ремонтированным покрытием. И поэтому не очень
даже тревожимся, когда узнаем:
Фатеев остановился.
Что случилось? Может, колесо спустило? Движение здесь одностороннее, не
развернешься. Один переулок проехали, до другого не доехали. В домах по-над
речкой в основном какие-то учреждения, сейчас закрытые... Северин повернул ко мне
нахмуренное, недоумевающее лицо, и тут рация заговорила.
Все произошло мгновенно и совершенно неожиданно. Фатеев вылез из
"шестерки" на проезжую часть, закрыл машину и бегом бросился по узенькому
горбатому пешеходному мостику на тот берег канала у схода с моста, его ждала
запыленная зеленая "восьмерка" с молодой женщиной за рулем. Увидев бегущего
Фатеева, женщина проворно пересела с водительского кресла на пассажирское.
Футболист прыгнул за руль, "восьмерка", скрипнув на пыльном асфальте, рванула в
противоположную от нас сторону: До ближайшего разворота - минимум минута, да
столько же обратно. Стас с размаху хряснул кулаком по баранке.
Это что же получается, обалдело думал я, слушая, как взахлеб оправдывается
рация, - они даже номер "восьмерки" не сумели разглядеть, его закрывал парапет.
Не мы - а нас оставили в дураках? Футболист оказался умнее или, во всяком
случае, хитрее, предусмотрительнее, чем о нем думали. Ну что ж, как говорится,
за что боролись... Мы действовали, руководствуясь принципом - промедление смерти
подобно. Извиняет ли нас то, что в нашей ситуации это даже никакая не аллегория?
Не предстоит ли нам с горечью узнать, чему бывает подобна спешка? В эфире
раздался спокойный, размеренный голос Комарова:
- Внимание, "Дон" сообщает для всех, кого это касается: вариант "двойка".
Повторяю: "Дон" - всем заинтересованным, вариант "двойка". Пятый, вы меня
слышите?
- Слышим, - пискнул где-то очень далеко пятый. - Поняли. "Двойка".
Приступаем.
Конечно, мы при детальной разработке плана не могли не учесть такое или
похожее развитие событий. Оно и предусматривалось "двойкой". Главный минус в
этом варианте был тот, что в ход шло четвертое "если". Он целиком исходил из
допущения, что дача, куда мы все так сегодня стремимся, находится именно в
Малаховке.
Скрипя покрышками, Стас летел через Таганку к Волгоградскому проспекту.
Эфир молчал. Молчали и мы. Да и о чем было теперь говорить? Молиться? Этого мы
не умеем...
- "Дон", я пятый, - сказало радио набравшим силу близким голосом, когда мы
пролетали метро "Текстильщики". - Зеленая "восьмерка", номер 11-89, объект за
рулем, больше в машине никого не видно. Следуем за ним. Как поняли?
Северин сбросил скорость и повернул ко мне счастливое лицо. Сработало!
Наша машина, специально на такой случай поставленная в засаде на выезде из
города в направлении Малаховки, "приняла" Фатеева.
Был час, как говорят французы, между собакой и волком. Солнце уже село за
домами, но с облаков ещё струился рассеянный свет. Воздух густел и серел на
глазах. В ста метрах стало невозможно различить человека. Вскоре после
малаховского переезда Фатеев свернул с асфальта на проселок, и мы поняли, что
дело близится к финалу.
- Хорошо бы он остановился возле дачи и пошел, например, ворота открывать,
- говорил я Стасу, пока мы на медленной скорости катили в сумерках по безлюдной
дороге. - Взяли бы его тут тихонько, и...
Как это часто бывает, действительность оборвала мои мечты в самой грубой
форме.
- Ах, мать твою! - сообщил эфир. - Там канава через дорогу, трубы кладут,
что ли... Он бросил машину и пошел пешком.
Северин надавил на газ. Машина сползла с асфальта и с потушенными огнями
двинулась по проселку, переваливаясь на ухабах. Как бы, черт побери, ребята не
упустили его впотьмах!
- Все, - вздохнуло радио почти шепотом. - Зашел в калитку. Хлебная, дом
десять. Окапываемся.
Дом возвышался метрах в тридцати за забором темной громадиной на фоне
серого неба. Участок был засажен кустами и деревьями, только узенькая дорожка,
мощенная плиткой, белела от калитки к крыльцу. Я стоял у забора в тени огромного
векового клена и думал: неужели мы впрямь добрались сюда и там, за этими темными
окнами, - Ольга? Вот оно, пятое "если"! Нашли мы Ольгу Троепольскую или снова
все впустую?
Рядом со мной вырос высокий начальственный силуэт, и я услышал негромкий
голос Комарова:
- По два человека на каждый соседний участок. Вдоль забора. Три человека
на ту сторону дачи, в тыл. Рации у всех есть? Работаем по команде...
Договорить он не успел. Дача перед нами вспыхнула сразу вся, озарившись
изнутри неземным багровым светом. Вспыхнула, как спичечный коробок в костре, и
заполыхала, загудела, вздымая в почерневшее небо жадные раскаленные языки.
- Стой! Назад! - успел крикнуть Северин, но я уже не слушал. Перескочив
через забор, я несся к дому, не замечая, как хлещут, обдирают одежду и кожу
колючие ветки.
Входная дверь была закрыта, из-под неё выбивался дым. Я вышиб её плечом и
ввалился внутрь. От дыма запершило в горле, заслезились глаза. Следующую дверь,
обитую ватином, я рванул на себя, сорвав, видно, с крючка. Передо мной был
коридор, заполненный дымом. Стены горели, я различил в Отблесках пламени три
двери. Чувствуя, что больше полминуты мне тут не продержаться, я открыл первую -
и сразу захлопнул, там бушевало пламя. За второй находилась кухня, в ней тоже
все полыхало. Я открыл третью дверь и первое, что увидел, был человек на полу,
ничком, лицом вниз. Сверху на меня летели горящие комья пакли, я почувствовал,
что рубашка местами тлеет на мне, я почти ничего не видел сквозь дым, сквозь
слезы. Надо было бежать немедленно, но я сделал последний шаг, схватил человека
за плечо и перевернул его. В свете горящих стен на меня глянуло удлиненное
безжизненное лицо с закатившимися глазами, в съехавших набок очках. И это было
последнее, что я помню, потому что потом на меня рухнул потолок.
29
Мы выходим из подъезда и бредем потихоньку направо. Нам нравится, что
солнце светит нам в лицо. Во всяком случае, мне нравится, Антон же, мой
благородный друг, сейчас во всем мне потрафляет. Еле перебирая лапами, семенит
рядом, стараясь попасть в ритм моей неуклюжей, ковыляющей походке.
И я не тот, и солнце не то. Оно теперь стоит не так высоко, оно не бьет по
глазам, а ласкает мою пятнистую, как маскировочный халат, кожу.
Дворник трясет дерево. Он торопит осень. Северин говорит, что я сгорел
удивительно удачно - в середине лета. Так что теперь, когда мне полагается идти
на поправку, я в очень важный для моего организма момент могу сколько угодно
потчевать его свежими и разнообразными витаминами.
Каждый раз, заявляясь ко мне в больницу, Стас приносил мне кучу витаминов
и какую-нибудь сногсшибательную новость. Он говорил, что витаминов можно есть
сколько угодно, а новости следует получать порционно, чтобы не было чрезмерной
нагрузки на нервную систему. Так, вскоре после того, как ко мне в палату
разрешили заходить посетителям, он рассказал мне, что - когда я столь лихо брал
приступом горящий дом, никакой Ольги Троепольской там уже не было. Оказывается,
всего за несколько часов до нашего посещения Малаховки ей удалось бежать - и вот
каким образом.
Как я тогда верно предположил, несмотря на все предосторожности Шу-шу,
Масло заподозрил в краже морфина именно её. То, что он не мог целых два дня
добраться до нее, только усугубило его подозрения. Поэтому, когда Троепольская
появилась в квартире Салиной, Маслаков с Фатеевым, усыпив хлороформом, увезли её
оттуда именно в качестве Шу-шу. Это было во вторник, а на следующий день Масло
должен был улетать из Москвы по очень важному для него делу (какому - подлец
Стас пообещал сообщить в следующий раз). Поэтому старик, уезжая, приказал Кобре
стеречь девчонку, доводя её до кондиции наркотическим голоданием, а Фатееву -
проводить дознание среди знакомых Шу-шу, как тот и сделал, убив или доведя до
самоубийства Мирзухина, что ещё предстоит определить.
Шу-шу, то бишь Троепольскую, держали со связанными руками, на ночь
привязывали к кровати. Но наша Олечка быстро разобралась что к чему и начала
кричать и биться, требуя кайфа, вполне натурально изображая "кумар", на который
она нагляделась у Салиной. Садист Гароев издевался над ней, делая себе инъекции
у неё на глазах. К концу третьих суток Ольга придумала изображать полный упадок
сил, стала делать вид, что не может пошевелиться, что все на свете ей
безразлично. В воскресенье с утра утративший бдительность Кобра так накачался
дармовым кайфом, что впал в полную нирвану. А Троепольская перепилила веревку о
край стекла в разбитой верандной двери и потихоньку сбежала. В то самое время,
когда мы въезжали в Малаховку, она сидела у Чижа дома, рыдая, рассказывала ему о
своих злоключениях, а он отпаивал её чаем с седуксеном и звонил по всем
телефонам, разыскивая нас.
В следующий раз Северин рассказал мне о судьбе бывшего футболиста.
Выяснилось, что дача была подготовлена к сожжению заранее самим Маслаковым - на
случай необходимости мгновенного уничтожения лаборатории и всех прочих улик: во
всех углах стояли канистры с бензином. Фатеев знал об этом и поэтому, явившись
туда и увидев, что девчонка сбежала, а Кобра пребывает в прострации, резонно
решил, что сейчас самое время бросить решающую спичку.
Тогда на пожаре, из-за суматохи, видимо, его упустили. Он сам,
перепугавшись большого скопления людей и автомобилей, бросился не к своей
машине, а огородами на станцию. Его задержали тем же вечером, когда он сходил с
электрички на Казанском вокзале.
Историю с Маслаковым Стас приберег мне для очередного визита. Она была
коротка, но грела сердце сыщика. Несколько раз Масло пытался дозвониться по
междугородному телефону в свою квартиру, где должен был жить Фатеев. Звонки эти
зафиксировали, они шли из Ташкента. С помощью тамошних товарищей была проведена
кое-какая, по обычному неопределенному выражению Северина, работа. В результате
чего Маслаков и был задержан два дня спустя в Домодедове с большой партией опия,
из которого он и дальше собирался гнать морфин...
Со временем поток новостей стал пожиже.
Однажды Стас пришел и рассказал, что Багдасарян ликвидировал наконец тот
притон наркоманов, в который Шу-шу водила Ольгу. Очень благодарил, говорил, что
описание Троепольской страшно ему помогло...
Потом он поведал, как в торжественной обстановке представителю
Литературного музея были переданы книги профессора Горбатенького. Вид у
представителя, свидетельствовал Северин, был почему-то совсем не радостный. Стас
даже предположил: может, нелады в личной жизни?
И наконец, перед самой моей выпиской мне была преподнесена последняя
новость: у Комковского засохла цикута! Он бегает по управлению, рвет на себе
волосы, потому что это вещдок, и ему теперь за него отвечать...
Мы с Антоном плетемся неторопливо по осенней мостовой. Ба! Кто это там
сидит на ступеньках "Фотографии", греясь в лучах солнышка? Да это моя
симпатичная приемщица! Только вовсе она не моя. Издалека видно, что ей не больше
месяца осталось выдавать карточки - скоро уйдет в декрет и надолго, если не
навсегда, пропадет с моих глаз.
А вот и ухокрылый фотограф выглядывает из дверей.
- Ути-пути, - умильно говорит Антону утерявший свою былую милоту клерк и
капризно оборачивается к ухокрылому: - Сенечка, давай возьмем такую собачку, ну
давай, а?
Вот оно что, грустно думаю я, проходя мимо. Тут, оказывается, целое
счастливое семейство. А меня никто не ждет дома.
Впрочем, вру. Если часы над входом в аптеку не обманывают, дома меня ждет
Северин. Я, уходя, оставил дверь открытой, но все равно надо заканчивать
прогулку. Потому что Стас по телефону в своей обычной сюрпризной манере
намекнул, что придет не один.
- Заходи, инвалидушка, - закричал он, услышав, как мы с Антоном копаемся в
прихожей, - заходи, я тебя кое с кем познакомлю.
Я вошел и сразу увидел на фоне окна женский силуэт. Глаза у меня все ещё
слезятся, потому мне никак не удавалось разглядеть лицо.
- Это Лена, - бодро сообщает Северин, - а это наш героический Шурик.
- Лена? - не понял я. - Какая Лена? Ах, пианистка!
- Ну конечно, - закричал он. - Не веришь, что ли? Где у тебя тут рояль,
сейчас сыграем в четыре руки.
- А я думал... - растерялся я.
- Знаю, что ты думал, - перебил Стас. - Я тебе обещал, значит, привезу.
Только... понимаешь, какое дело... Она опять пропала!
- Как? - не понял я.
- А вот так. Чиж говорит, она теперь готовит материал про бродяг, про
бомжей. Все время лазит по каким-то подвалам, чердакам. Ну, ничего, найдется.
Теперь я не сомневаюсь!
Больше мы к этой теме не возвращались. Весь вечер пили чай. Стас веселил
нас, рассказывал анекдоты. Но в конце я все-таки не удержался, спросил:
- Слушай, я теперь все понимаю, кроме одного: как она собиралась
разбогатеть?
- Очень просто, - ответил Северин. - Издать свой "Дневник". Только,
говорит, надо туда ещё материала добавить...
Закладка в соц.сетях
