Жанр: Детектив
Неустановленное лицо
...я, присочиняю, а жаль,
сравнение хорошее), и на парапете над моей головой появляется группа из пяти
человек. Впереди шествует маршальского вида швейцар (а вот это сравнение,
пожалуй, слишком избитое), за ним две пары - дамы виснут у кавалеров на руках.
Старик с лампасами торжественно ведет за собой участников парада, я двигаюсь
перпендикулярным курсом, и на тротуаре неподалеку от проезжей части мы
встречаемся. Читатель, конечно, уже догадался, что одна из дам бросается мне на
шею с выражением бурного восторга.
Шутки шутками, а я в первый момент просто обалдела. Ни с того ни с сего
дорогу мне заступает совершенно незнакомая женщина - да ещё какая! Подведенные
брови вразлет, широко очерченный помадой рот, яркие румяна на скулах. Одета в
узкое, немыслимо розовое платье с люрексом, с золотым бантом на поясе, с
огромным вырезом и фантастическим разрезом на боку. На ногах - черные ажурные
чулки и золотые туфельки, на плечах - совсем уж марсианская курточка, воздушная,
переливчатая, Бог знает какая... И все это в облаке дорогих духов, шампанского и
фирменных сигарет.
- Ох! - говорит мне это видение. - Наконец-то я тебя нашла!
И тут я тоже узнаю её - по этим самым розовым перьям на голове.
Швейцар, оказывается, ловил для них такси. Выполнив свою миссию, он
отправляется обратно сторожить свой Эдем, а те трое что-то кричат из машины,
машут нам руками, пьяненько смеются. Вдруг больно сжав мне руку, она кричит:
"Подожди!", бросается к ним, наклоняется к окошку. Мне кажется, что до меня
доносятся уже не веселые, а недовольные, даже сердитые голоса. Открывается
дверца, и мою панкующую Золушку пытаются довольно грубо силой затащить в
автомобиль. Ей удалось вырваться, она что-то резкое кричит на прощание и с
размаху хлопает дверью. Такси рвет с места, а она подбегает ко мне, снова
хватает за руку, будто боится, что я убегу. Щеки у неё трясутся, глаза блестят
шальным блеском.
- Козлы вонючие, - с неожиданной злобой цедит вдруг сквозь зубы это
прелестное создание. Потом она как будто спохватывается, вымученно мне
улыбается. Так и не отпуская меня, машет свободной рукой, увидев зеленый огонек,
а когда машина останавливается, тащит меня к ней. "Поехали, тут рядом, на пять
минут, по чашке кофе..." - бормочет она, вцепившись в мою руку мертвой хваткой.
Почему я села в такси? Потому что мне стало интересно. Я уже кое о чем
догадалась, слава Богу, не маленькая, да и Наташка из парикмахерской раньше
рассказывала мне о таких клиентках.
Через десять минут мы у неё дома. Едва войдя в комнату, она, как мне
показалось, с облегчением прямо на ковре скидывает свои золотые туфельки,
куртку, стягивает платье и, совершенно меня не стесняясь, остается в одном
кружевном белье. Но, повторяю, я не удивляюсь, потому что поняла уже что к чему.
Похоже, она довольно сильно навеселе, потому что, раздеваясь, здорово
шатается.
- Пойду сделаю кофе, - говорит она, ногой отшвыривая одежду в угол. -
Отдохни пока. Если хочешь, можешь тоже раздеться.
Но я, разумеется, раздеваться не собираюсь. Вместо этого я усаживаюсь в
кресло, принимаюсь смотреть по сторонам. То бишь приступаю к сбору материала. В
том, что тема есть, я больше не сомневаюсь.
Главное место в комнате - кровать. Огромная, два на два, не меньше,
застланная роскошным покрывалом в тигриных разводах. В углу на подушке - кукла с
широко раскрытыми детскими глазами, с ямочками на щеках, в белом подвенечном
платье и даже в фате. Не забыть бы эту деталь - кукла...
Я разглядываю велюровые шторы на окнах, иконы вперемешку с фривольными
японскими календарями, дорогой ворсистый ковер на полу, золоченый журнальный
столик из арабского гарнитура, усыпанный журналами "Плейбой", "Пари матч" и на
этом фоне почти родной "Америкой", верчу в руках ронсоновскую зажигалку размером
с хорошую книгу и все вспоминаю это слово.
Наконец вспомнила: путана.
В переводе с итальянского - шлюха, проститутка.
Почему-то я совершенно уверена в этом выводе. И хотя до сих пор мне не
приходилось сталкиваться вплотную с этой категорией, но если что меня и
удивляет, так только то, как все соответствует рассказам о них. Но рассказы
одно, а личное впечатление - совсем другое. Пока же я испытываю наибанальнейшие
чувства: любопытство и брезгливость.
Написать о проститутке кажется чрезвычайно заманчивым. Попытаться
проанатомировать этот уродливый, с опрокинутыми понятиями мир, этот во все века
и во всех странах презираемый образ существования и уяснить, как же это
получается сейчас, да ещё у нас - на фоне, так сказать, всех совместных
педагогических усилий семьи, школы и комсомола. Что называется, на ярком
примере. Короче, я уже хорошо понимаю, что мне нужно от нее. Остается понять
самую малость: ей-то что от меня надо?!
Она появляется на пороге комнаты с подносом, на котором дымятся две чашки
кофе. Я вижу, что вся краска уже смыта с её лица, а на плечи накинут изящный
халатик в цветах и змеях. Из маленького бара возле кровати она извлекает бутылку
ликера, две малюсенькие рюмочки, кидает на стол через всю комнату пачку "Пэл
Мэл". Потом усаживается с ногами в кресло напротив, закуривает, пускает облако
дыма и, прищурившись, вперивается в меня. Похоже, она не очень-то представляет,
о чем со мной говорить.
- Меня зовут Ольга, - говорю я, в основном чтобы начать разговор.
- Дура, - с искренним огорчением стучит она себя по лбу. - Познакомиться
забыла! Я - Саша. А вообще-то все зовут меня Шу-шу. Ну надо же, как здорово, я
тебя встретила! Хотела уже завтра в "Волшебницу" ехать, у девчонок про тебя
спрашивать, представляешь? И тут ты идешь!
- А зачем ты меня искала? - любопытствую я. У Шу-шу скучнеет лицо.
Несколько секунд она туповато разглядывает остатки ликера на дне рюмки, потом
тянет:
- Да вот... думала... Вдруг мы, правда, с тобой сестрички, а? Вот кайф будет!
- Шу-шу оживляется: - Тебе сколько сейчас?
- Двадцать пять.
- А мне двадцать четыре! Вообще-то, маманя с папаней у меня в порядке,
всегда твердили, что я у них единственная и неповторимая. Свет в окошке! - Она
хохочет. - Хотя папаня кобель был - будь, здоров! Ты-то насчет своего как, в
курсе?
Меня почему-то даже веселит эта её наглая бесцеремонность.
- В курсе, - успокаиваю я её. - И кстати, я не в Москве родилась. И
вообще, мне совсем не кажется, что мы так уж похожи.
- Как "не похожи"? - хмурится она. Вскакивает, выбегает в прихожую, я со
своего места вижу, как она роется в стенном шкафу. Возвращается Шу-шу с двумя
вязаными шапочками, не спрашивая моего согласия, одну натягивает мне на голову,
другую нацепляет сама. Хватает за руку, вытаскивает меня из кресла, ставит рядом
с собой перед зеркалом. Вглядывается, сосредоточенно сдвинув брови, и наконец
говорит удовлетворенно: - Похожи...
Совершенно ясно, что чем-то это ей очень важно. Но так же очевидно, что
говорить, чем именно, она не расположена. Поэтому я решаю отложить выяснение
этого вопроса до лучших времен, а пока приступить к своим служебным
обязанностям.
- Это что, фирмачи там с тобой были? Шу-шу презрительно кривит губы:
- Какие фирмачи! Деловые... Откуда-то из Ростова. Гуляют... Пятьсот рублей
только в оркестр засадили.
- Чего ж ты таких клиентов бросила? - с невинным видом закидываю я две
удочки сразу и тут вижу, как глазки у моей Шу-шу настораживаются. Она смотрит на
меня исподлобья, словно увидела впервые, только что, и сейчас быстренько
прикидывает, что со мной делать.
Не исключено, что так оно и есть. Хмель на глазах отпускает её,
возбуждение спадает, она зябко передергивает плечами, крепко сжимает ладони
между коленок. Зачем-то я ей нужна, вернее, нужна наша с ней похожесть, вот она
и притащила меня к себе - спьяну, в ажиотаже от нашей негаданной встречи,
притащила и только теперь задумалась: кого?
Написала я все это и сама себя устыдила. Пожалуй, если честно, я задним
умом крепка. Это только теперь я знаю, какие виды она на меня имела, а тогда
ничего толком не понимала. Просто почуяла носом, что лезу во что-то интересное -
ну и лезла...
(Товарищи офицеры! Прошу простить последний абзац - привычка интриговать
читателя. Ежели совсем невтерпеж, можете залезть в конец, я всегда так с
детективами поступаю.)
Да, сейчас-то я знаю, что ей было нужно. Для того, что она задумала, ей
мало было со мной познакомиться, мало подружиться. Чтобы я послезавтра
согласилась сделать то, что она хочет, надо было меня приручить. И как я теперь
понимаю, моя новая подружка взялась за это самым простым для нее, близким и
гарантированным способом. Имею теперь все основания предполагать: тем самым
способом, каким когда-то приручили её.
Впрочем, для начала проводится небольшое анкетирование: кто, что, откуда.
Ну, слава Богу, профессий разных у меня в жизни хватало: я называюсь медсестрой.
Про маму, папу и трудное детство в далеком Свердловске даже врать не приходится
- рассказываю все как есть. Конечно, я рассчитываю на ответную откровенность... Но
даже представить себе не могу, до какой степени эта откровенность дойдет.
Уже довольно поздно, мы выпили уйму кофе, пересказали друг другу в общих
чертах свою жизнь (в основном прошлую), согласно обругали всех мужиков чехом,
когда я начинаю замечать, что с Шу-шу что-то неладно. Глаза у неё попритухли, на
скулах выступил хоть на этот раз и натуральный, но какой-то нехороший румянец,
губы стали пунцовыми, словно их обметало лихорадкой. Она теперь говорит
затрудненно, как если бы в горле у неё пересохло. И ко всему прочему её
временами сотрясает короткая дрожь, несмотря на то что она давно уже принесла
себе плед, плотно закуталась в него.
Перехватив мой взгляд, она криво улыбается и говорит жалобно и непонятно:
- Кумарит...
И вдруг будто решилась на что-то, сбрасывает плед. Из тумбочки возле
кровати достает совершенно неожиданную в её квартире пачку "Беломора", в другой
руке у неё небольшой бумажный кулек.
Снова, как тогда, взглянув на меня настороженно, оценивающе, спрашивает
якобы небрежно:
- Покурим? Я знаю, вы осудите меня, мой генерал, но я говорю: "Да!"
Нет, сама я, конечно, не курю, ещё чего! Вернее, делаю вид, что курю, но
даже не пробую затянуться. В дни туманной юности, когда у нас, дворовых
мальчишек и девчонок, не курить значило быть не как все, и я научилась довольно
натурально имитировать этот процесс - и вот сейчас пригодилось.
Шу-шу ловко высыпает табак из папиросы на листок бумаги, осторожно достает
чуть дрожащими пальцами из кулька комочек наркотика, поджигает его на спичке,
потом тщательно перемешивает с табаком и аккуратно, не проронив ни крошки,
ссыпает обратно в гильзу. Прикуривает и первую глубокую затяжку делает со
свистом, втягивая дым вместе с воздухом. Потом передает папиросу мне. Дым кислосладкий
на вкус, больше я, слава Богу, ничего не ощущаю.
Но зато как буквально через несколько минут преображается моя новая
подружка! Глазки снова блестят, голос окреп. Перемена такая быстрая и
разительная, что я пугаюсь: до какой зависимости от этой дряни может довести
себя человек! Но тогда я ещё не знала по-настоящему - до какой...
Теперь в основном она говорит, а я слушаю, иногда только подкидываю какойнибудь
вопросик. Шу-шурочка словно слетела с тормозов: наверное, минут тридцать
болтает, не переставая, перескакивает с пятого на десятое, начинает одним,
кончает совсем другим, но все равно за эти полчаса я многое узнаю про нелегкую
жизнь путаны. Кто и сколько платит ей, кому и сколько платит она. Про швейцаров,
что берут за вход по червонцу, про официантов и метрдотелей, которым тоже надо
отстегнуть, про таксистов-тралеров, подбирающих клиентов, про проклятых ментов,
не дающих жить спокойно, про чертовых коодовцев. Про то, что лучше всего иметь
дело с фирмой, но страшновато брать валютой, на валюте-то как раз и можно
погореть, поэтому надо утром тащить фирмача в "Березку" и там отовариваться. И
про многое другое, о чем я, надеюсь, напишу в своем материале.
Потом так же неожиданно она снова сникает. Замолкает на полуслове, боком
сползает с кресла, сгорбившись, бредет к тумбочке. Уже не таясь, достает шприц и
ампулу. Косо глядит на меня и, не сказав ни слова, выходит из комнаты. Я слышу,
как она гремит в ванной чем-то стеклянным и металлическим.
Минут через десять она возвращается - порозовевшая, но какая-то снулая.
Присаживается в кресло, но потом перебирается на кровать, ложится поверх
покрывала, поджав по-детски ноги. Я укрываю её пледом и сажусь рядом.
- Хочешь... возьми... - еле ворочая языком, говорит она мне с закрытыми
глазами. - Все... тумбочке...
По лицу её блуждает улыбка, которую в равной мере можно назвать как
блаженной, так и идиотической. И тут я, наверное, совершаю ошибку. Жадничаю,
тороплюсь. Я наклоняюсь к ней и спрашиваю:
- Слушай, а где ты это все берешь?
Она вдруг широко раскрывает глаза, и я прямо перед собой вижу два
безумных, почти не оставивших места белкам зрачка.
- Никогда, - говорит Шу-шу неожиданно звонко и зло, - никогда - никому -
не задавай - этот - вопрос.
После этого она снова закрывает глаза. Я ещё немного жду, гашу свет и
ухожу из квартиры. Выйдя на улицу, я записываю в блокнот номер квартиры и дома.
Время - половина третьего ночи..."
19
Я перевернул страничку, чтобы отдать её Северину, и оторопел. Печатный
текст кончился. Дальше шли какие-то каракули от руки. Первые мгновения я пытался
вчитаться, понять хоть что-нибудь, но тщетно. Невозможно было различить с
уверенностью ни одной буквы, не говоря уж о том, чтобы сложить из них слова.
- Ну, что там у тебя? - недовольно поинтересовался Северин, заглядывая мне
через плечо.
- Абракадабра какая-то, - честно ответил я.
- Н-да, - протянул Стас, рассматривая листок, - абракадабра не
абракадабра, а скоропись наверняка. Она ведь, кажется, секретарем в суде одно
время была?
- А зачем ей это... - начал было я, но замолчал, уже догадавшись. Ольга
печатала, как обычно, в редакции. Видимо, вечера в пятницу ей оказалось мало, и
она продолжала дома в субботу - от руки.
Северин с нескрываемой досадой пролистнул рукопись и швырнул её на стол.
- Графоманка чертова! Это ж надо - десять страниц, а информации ни на
грош! Продолжение следует...
- Ну, знаешь, Стасик, - вступился я, - она же все-таки не справку для нас
писала... Давай лучше думать, что нам с этим делать. Как считаешь, можно её
писанину расшифровать?
Он пожал плечами.
- Можно-то можно. Весь вопрос - когда? Сегодня пятница. Надо срочно, пока
рабочий день не кончился, тащить это в НТО, к почерковедам. И просить Комарова,
чтоб звонил ихнему начальнику. А то, боюсь, в понедельник нам с тобой будет уже
не очень интересно, что здесь написано.
Стас глянул на часы и присвистнул:
- Нам вообще надо торопиться, если мы хотим этого Кошечкина прямо на
вокзале перехватить. Кстати, как мы его узнаем-то?
Мы стояли в горловине перрона. Поток приехавших и встречающих уже иссякал,
когда у Ани Кошечкиной, за которой мы специально заехали к ней на работу, вдруг
напряглось лицо и она на секунду перестала теребить концы платка. Мы честно
объяснили ей, что всего лишь хотим поговорить с её мужем, но она, безусловно,
нам не поверила.
- Вот он, - сказала женщина обреченно. Валерий, молодой плечистый мужик, с
открытым лицом, курносый и веснушчатый, совершенно, между нами, не похожий даже
на бывшего наркомана, тоже увидел жену, удивленно и вместе с тем радостно
улыбнулся и на ходу раскинул руки, в одной из которых держал плащ, в другой -
небольшой чемоданчик. В следующее мгновение по лицу жены он угадал, что что-то
неладно, а потом увидел нас.
- Вот, Валерий, - ломким, как первый ледок, голосом сказала она. -
Товарищи из милиции.
Взгляд у Кошечкина потух, глаза сузились, даже курносый нос, кажется,
заострился.
- Понятно... - протянул он. - А я-то думаю, что за торжественная встреча. Ну
пошли. - И спросил у Северина: - Чемодан мой сами понесете?
- Еще чего! - удивился Стас и, с досадой глянув на Аню, произнес
убедительно: - Вы, видно, нас не поняли. Мы хотим с вами кое о чем поговорить.
Это много времени не займет.
- Ага, - понимающе кивнул Кошечкин. - Лет пять, не больше. Куда идти-то?
В железнодорожном отделе милиции нам нашли свободную комнату. Валерий
вошел, оглянулся, положил чемодан на стол крышкой вверх, сел на стул и сказал
потерянно, опустив голову:
- Давайте, зовите понятых.
Мы с Севериным глядели друг на друга, ничего не понимая. Наконец я
спросил:
- Что у вас в чемодане? Кошечкин криво усмехнулся.
- Сами небось знаете, раз приехали...
- Вот что, - решительно сказал Стас. - Нет у нас времени. Открывай.
Валерий нехотя поднялся, расстегнул "молнию", откинул крышку. Поверх
тренировочных штанов, мятой рубашки, нескольких трусов и маек вперемешку с
электробритвой и журналом "Юность" лежало около сотни, наверное, небольших
керамических прямоугольников с торчащими в разные стороны проводками.
- Что это? - нетерпеливо поджав губы, поинтересовался Северин.
- Как "что"? - поразился Кошечкин. - Резисторы...
И тут его словно прорвало.
- Ведь я ж его просил, я ж его умолял, - чуть не плача закричал он. - Не
посылай ты меня на такое дело! Хватит, мало мне, что ли? Повидал теплые края!..
Нет! Тебе, говорит, честь завода не дорога, тебе, говорит, производство наше до
фени, у нас, говорит, опытная, линия стоит, у нас, говорит, план уже не горит, а
тлеет... Эх!.. - махнул он рукой и отвернулся, сказав глухо: - Как был дурак, так,
видно, и остался.
Стас подошел к чемодану, потрогал кончиком пальца один из проводков.
- Где вы их взяли?
- Известно где... - с тоской ответил Кошечкин. - Помыкался там с неделю в
ихних канцеляриях, а потом надоумили добрые люди: за шесть бутылок водки вынесли
мне прямо через проходную два полных кармана...
- Так-с, - подвел итоги Северин и захлопнул крышку чемодана. - А ведь мы
вас не за этим искали. Нам надо с вами поговорить про одного вашего старого
знакомого. Яропов Илья, помните такого?
- Пиявка? - с изумлением повернулся к нам Кошечкин. - Да я про него и
думать забыл!
- Самое время вспомнить, - заметил Стас. Через сорок минут я захлопнул
свой блокнот.
- Спасибо, - сказал Кошечкину Северин, крепко пожимая ему руку.
- Ас этим что? - растерянно поинтересовался тот, кивая на чемодан.
Стас недоуменно пожал плечами. А я предложил:
- Набери-ка номер этого своего шефа. Кто там у вас?
- Начальник отдела снабжения, - ответил Валерий, снимая трубку. - Алло,
Иван Тимофеевич, это я...
Мембрана работала хорошо, и мы все ясно услышали рокочущий начальственный
басок:
- Привез?
Северин перехватил трубку.
- Иван Тимофеевич, день добрый, капитан Северин из уголовного розыска
беспокоит. Тут вот у вашего товарища в портфеле лежит некоторое количество... э...
резисторов. Вы посылали его именно за ними?
Была пауза. Потом последовал уверенный рокочущий ответ:
- Товарища Кошечкина посылали выбить для нашего предприятия фонды на эти
резисторы. Никто не уполномочивал его добывать их, так сказать... в натуральном
виде.
- Не уполномочивал? - переспросил Северин.
- Нет, - твердо ответили ему.
Валерий Кошечкин слушал, вжав голову в плечи.
- Но без этих резисторов действительно стоит линия? - продолжал
заинтересованно расспрашивать Северин.
- Стоит, - вполне по-человечески вздохнули на том конце провода.
- Тогда последний вопрос, Иван Тимофеевич: вам честь завода очень дорога?
- Что? - крякнула трубка.
- Ничего, - ответил Северин и тихонько положил её на рычаги. - Собирай
манатки, - повернулся он потом к Кошечкину, - и дуй отсюда. За помощь спасибо. А
завтра начинай искать другую работу. Эта тебе не подходит.
И вот мы снова - в который раз! - сидим напротив друг друга в балакинском
кабинете. На столе перед нами два пухлых тома яроповского дела. Но если верить
Диме (а верить ему, безусловно, надо), нас может интересовать здесь лишь самый
первый документ. А именно, рапорт о том, как в одну прекрасную ночь был накрыт
притон Пиявки.
Будем говорить прямо, тогда, семь лет назад, наши коллеги поработали
неважно. В рапорте это даже не приходится читать между строк. Есть и виновник -
тот самый участковый предпенсионного возраста. Бесшумно проникнув под утро в
квартиру, предводительствуемые им (как знатоком местности) оперативники
заблудились в огромном коммунальном коридоре, в темноте вломились не в ту дверь,
разбудили соседей. Под шумок кто-то вырубил пробки, и, как предполагается, часть
посетителей заведения успела смыться через знакомый нам, но, увы, неведомый
участковому черный ход.
На месте, кроме хозяина, остались всего трое. Да и то сказать - на месте!
В соседней пустующей комнате, из которой одни жильцы уехали, а других ещё не
заселили, двое мужчин играли в карты при свечах. Женщина, вернее, молоденькая
девушка спала тут же, на брошенном в угол старом матрасе и проснулась только,
когда в комнату вошли с фонарями. По заключению экспертизы, все задержанные
находились в различных стадиях наркотического опьянения. Но поскольку наркотиков
при них обнаружено не было, их утром отпустили. В дальнейшем, на следствии и на
суде, давая свидетельские показания, они повторяли в общем одно и то же: у
Яропова в квартире бывали, друг с другом, а также с другими посетителями притона
знакомы только в лицо, если и приходилось употреблять наркотики, так лишь те,
что предлагал Пиявка...
- Я вот тут подсобрал кое-какие данные на этих трех задержанных, - скромно
сообщил Балакин, вынимая из ящика стола листок бумаги. - Номер первый некто
Кострюмин Валентин Анатольевич, 1946 года рождения, дважды судимый, оба раза за
кражи личного имущества. Судя по манере изложения на допросах - натуральный воррецидивист.
"Гражданин начальник" и все такое прочее. В момент задержания
инвалид второй группы, психбольной. В 1983 году скончался в токсикологическом
отделении больницы Склифосовского от острого отравления наркотическими
веществами.
- Бедняжка, - пробормотал Северин.
- Номер второй, - продолжал Дима, - Данилевский Виктор Павлович, 1951 года
рождения, член московского групкома графиков, фотограф. На момент задержания не
судимый. Этот не чета первому - интеллигент! Все объяснения писал
собственноручно и довольно грамотно, да ещё со всякими вывертами: "учитывая
вышеизложенное", "считаю долгом сообщить уважаемым органам", "см. выше" и так
далее. Поскольку ничего больше для его характеристики нет...
- Есть, - между прочим вставил Северин, но Балакин не остановился, только
брови приподнял в знак того, что воспринял информацию, и продолжал:
- ...то я эти выраженьица выписал: авось пригодится! Если, конечно, не
считать характеристикой членство в этом групкоме, где в те времена, по-моему,
чуть не половина московского преступного мира состояла. Но и того, что по
сведениям с бывшего места прописки в 1981 году он осужден к шести годам сразу по
трем статьям: мошенничество, хранение огнестрельного оружия и оказание
сопротивления при задержании...
- Ну это не характеристика! - махнул рукой Стас, а я спросил:
- Не маловато для такого букета? Балакин пожал плечами.
- Я послал своего паренька в нарсуд за этим "делом". Должен скоро
привезти.
- И где этот Данилевский сейчас?
- Запрос в колонию я отправил, но ответа пока, естественно, нет.
Как всегда, Балакин был четок, пунктуален, профессионален. Не зря наше
начальство давно поговаривает о том, чтобы перетащить его в управление.
- И наконец, как любит говорить наш друг Северин, - тут Дима тонко
улыбнулся, - последняя маленькая деталь. Третий задержанный, вернее, задержанная
- Салина Александра Игоревна, 1962 года рождения, выпускница средней школы, на
момент задержания нигде не работавшая...
- Ну что ж, все ясно! - хлопнул ладонью по столу Стас, а Балакин снова
приподнял брови:
- Поделитесь, братцы...
- Говорили мы с этим Кошечкиным... - начал я.
- ...пробивным пареньком... - вставил неугомонный Северин.
- Он Салину опознал по фотографии - мы у неё в квартире нашли и старые,
семилетней давности. Говорит, довольно часто встречал её у Пиявки, и всегда она
была не одна, а с человеком по прозвищу Луна. Он в основном благодаря этому Луне
её и запомнил. Яркая личность: игрок, да при этом ещё из деловых. Кошечкин
говорит, там в разговорах все мелькало: бега, бильярд, чеки, валюта, доски,
камушки... Он от него старался подальше держаться. А что до девчонки, то она за
этим Луной ходила как собачка на веревочке. У Кошечкина вообще впечатление, что
она и покуривать начала, и на иглу села только тут, у Пиявки. Он даже однажды
слышал случайно, как Пиявка Луне сказал недовольно: дескать, что ты её сюда
таскаешь, молодая больно, пришьют вовлечение, а она нас всех заложит по
глупости. Ну а Луна отвечает: не боись, говорит, пока я жив, не заложит. Она,
говорит, меня любит больше жизни, а боится больше смерти. Она, говорит, у меня
вот где вся - и кулак показал.
- Луна - это Данилевский, - уверенно сказал Северин.
- А почему не второй, как его, Кострюмин? - главным образом по привычке
спорить с ним тут же возразил я.
Стас только плечами пожал, показывая, что считает мой вопрос вполне
риторическим, а Балакин тяжко вздохнул и что-то пометил у себя на столе.
- Сейчас отправлю людей искать их фотографии...
- Если это Луна, то считайте, что мы нашли убийцу, - стоял на своем Стас.
- Убийцу Салиной, - уточнил на всякий случай я. - А ты уверен, что это нам
что-нибудь даст в плане Троепольской?
- Не уверен, - честно ответил Северин. - Поэтому набери-ка номер
Гужонкина, пусть поразузнает у своих дружков, как там дела с этой клинописью.
Гужонкин в свойственной ему манере не говорил, а пел:
- Приезжайте, мои дорогие, приезжайте, мои хорошие! - И добавил суровой
прозой: - Тут на вас лучшие силы пашут, не разгибая спины.
- И когда допашут? - поинтересовался я.
Но Гужонкина уже кто-то куда-то отвлекал от телефона.
- Приезжайте, - успел крикнуть он, - я тут начал читать - не оторвешься.
Агата Кристи! - и бросил трубку.
Когда мы подъехали к управлению, Северин сказал не терпящим возраже
...Закладка в соц.сетях
