Жанр: Детектив
Неустановленное лицо
...ходится заказывать пропуска?
- Разумеется.
- А во время пожара?
Но она уже хлопнула дверцей.
Отдел писем представлял довольно сложное в геометрическом отношении
помещение. Большую комнату делили пополам стеллажи, состоявшие из множества
ящичков, где, видимо, хранились письма. В стеллажах имелся проход, заглянув в
который, можно было увидеть следующий ряд ящичков, установленных перпендикулярно
первому ряду, тоже со своим проходом. И так далее.
- Крысу сюда запускать не пробовали? - поинтересовался Северин.
- Там, в глубине, было Оленькино место, - трепетно сказала толстушка
Лариса, у которой оказалась презабавная фамилия: Пырсикова. Мы прошли через
лабиринт, окончившийся окном. У заставленного цветочными горшками подоконника
стоял стол с пишущей машинкой, по столу были разбросаны какие-то листки, бумажки
с записями, истрепанный блокнот, перекидной календарь, все ещё живущий вчерашним
днем, и пепельница, полная окурков.
- Господи, - выдохнула Пырсикова, - как будто только что ушла!..
На перекидном календаре было крупными печатными буквами написано:
"Шура!!!" Я глазами показал на него Северину. Он кивнул, что видит, но сначала
взял со стола блокнот, принялся его листать. Потом предложил:
- Может, вы пойдете в комнату побеседуете, а я пока тут, а? Осмотрюсь,
вдруг чего? Не возражаете?
Мы не возражали. Особенно Пырсикова, готовая, кажется, вот-вот снова
разрыдаться.
- Чаю хотите? - спросила меня индианка, которую звали вполне прозаично порусски
- Наташа Петрова. Она выложила на стол две коробки с пирожными. - Давайте
есть, а то засохнет. Что ж добру пропадать... У Пьфсиковой опять глаза стали
мокрые.
- Вчера... покупали... Ждали до вечера... Так и не пришла!..
Я почувствовал, что сейчас скажу какую-нибудь банальность. И сказал:
- Не надо плакать. Слезами горю не поможешь. Помогите нам лучше
разобраться, что случилось.
- Спрашивайте, - решительно сказала своим низким голосом Петрова. И
прикрикнула на Пырсикову: - А ты иди умойся!
- Когда вы последний раз видели Ольгу? - спросил я.
- Погодите, дайте вспомнить, - сощурилась Петрова в потолок, что-то
прикидывая. - Значит, так. В пятницу она заскочила в контору всего на полчаса,
ближе к вечеру...
- У вас что, так свободно с посещением? - удивился я.
- Наверное, также, как у вас, - хмыкнула она. - Станет жуликов меньше,
если вы будете целый день торчать в кабинете? Журналиста ноги кормят. А в отделе
постоянно должен находиться только дежурный.
- И все? Больше она не появлялась?
- Появлялась, но уже в субботу.
- В выходной?
- Да. Видите ли, суббота у нас... Как бы поточнее объяснить? Полувыходной,
вот. В воскресенье-то газета выходит! Но накануне в редакции обычно бывают
только те, кто имеет отношение к завтрашнему номеру. Дежурят или материал у них
идет. Я как раз дежурила.
- А у нее, стало быть, шел материал?
- Нет. Ничего у неё не шло. Но она явилась часов около десяти вечера, я
даже не знаю, зачем. Забежала на минуту к себе, в свой закуток, потом пошла к
нам, в дежурную бригаду, мы покурили, поболтали о том о сем. Про то, как будем
справлять её день рождения, не поехать ли в воскресенье купаться в Серебряный
бор и так далее.
- И что она ответила насчет купания? - насторожился я, услышав слово
"воскресенье". В этот день и произошло убийство!
- Ничего определенного, - пожала плечами Петрова. - Сказала, что не может,
что у неё какие-то дела. Какие - понятия не имею, - добавила она, предупреждая
мой вопрос.
- А кто может иметь понятие? Она снова пожала плечами.
- Пырсикова - нет, мы с ней вчера уже раз сто это обсуждали. Чиж - то же
самое.
- Чиж?
- Наш заведующий отделом. Его сегодня не будет, а завтра можете с ним
поговорить.
- Ну, хорошо, - сказал я, доставая записную книжку. - Давайте по порядку.
Каких её родственников и знакомых вы знаете?
- Родственников точно никаких, - ответила Петрова. - У нее, по-моему, в
Москве никого и нет.
- А где есть?
- Она сама из Свердловска. Я по её рассказам поняла, что после смерти
матери ей там все так обрыдло, что она сменяла квартиру на комнату в Москве и
переехала сюда. Училась на вечернем в университете и работала. Работ пять
сменила: жизнь узнавала. На стройке была, медсестрой, няней в детдоме. Последний
раз, кажется, секретарем в суде. Ну, это все, наверное, в личном деле есть.
Потом закончила институт и пришла к нам.
Вернулась Пырсикова, успевшая привести себя в порядок и даже вроде бы
подкраситься.
- Лора, товарищ интересуется знакомыми Ольги. Пырсикова беспомощно
посмотрела на Петрову, на меня и страдальчески наморщила лобик.
- Знакомыми? У неё миллион был всяких знакомых. Все время кто-то ей
звонил, она кому-то звонила. Но... но мы не прислушивались.
- Во-во, - иронически поддержала Петрова, - не прислушивались. Все мы друг
к другу не прислушиваемся - жизнь такая. А кинешься - ничего толком не знаем про
человека, с которым два года проработали. Тьфу!
- Ну почему ничего, Тата? - с неожиданной горячностью стала ей вдруг
возражать Пырсикова. - Почему ничего? Оленька была удивительно отзывчивый
человек, никогда ни в чем не откажет, всегда, если надо, поможет, дежурством
поменяется, последний трояк отдаст! Она... она была очень добрая, наша Оленька... -
Мне показалось, что толстушка снова сейчас заплачет, но ей удалось сдержаться.
- Вот недавно говорит: если, говорит, разбогатею, всем нам троим куплю
сапоги на "манной каше". И ведь купила бы, не сомневайтесь!
- А с чего это она собиралась разбогатеть? - осторожно спросил я.
- Не знаю, - развела руками Пырсикова. - Да разве в этом дело?
На всякий случай я сделал у себя пометку.
- Лора, - презрительно скривила губы Петрова. - Ну что ты воешь, будто уже
поминки. "Добрая, отзывчивая, хороший работник..." Еще про общественные нагрузки
вспомни! Товарища дело интересует. Рассказала бы лучше про звонки.
- Да! - встрепенулась Пырсикова. Глазки её мгновенно высохли и заблестели
по-иному. - Что я за дура! Вот это действительно может вам быть интересно.
Значит, так. Примерно недели две назад раздается вот здесь звонок. - Она
показала на телефон, как бы призывая его в свидетели.
- Я беру трубку, мужской голос говорит: "Будьте любезны, можно попросить
Ольгу Васильевну Троепольскую?" Приятный такой баритон, вежливый, я бы даже
сказала, интеллигентный. Знаете, бывает, про актера, который в кино за кадром
текст читает, говорят, что у него умный голос. Так вот это именно такой голос и
был - умный...
- Не трепись, Пырсикова, - оборвала её Петрова. - Говори по делу или дай,
я расскажу. Мне, кстати, этот голос никаким особым не показался.
- Он, что же, не один раз звонил? - спросил я, чтобы не дать им уйти в
сторону.
- Ну конечно! - сказала Лариса. - В том-то и дело! Слушайте дальше. - Она
уже, кажется, вошла в роль рассказчика детективной истории и не могла обойтись
без отступлений и затяжек. - Я беру трубку, он просит Ольгу. Пожалуйста. Она
подходит, говорит: "Да, я". Потом целую минуту слушает молча, я только вижу, у
неё лицо прямо зеленеет, а потом...
Пырсикова округлила глаза и сделала паузу.
- Ох, актриса, - вздохнула Петрова.
- Потом она сказала ему такое... Мы с Татой чуть под стол от смеха не
свалились. Я, конечно, понимаю, она на стройке работала, там всякого
наслушаешься. Но что наша Ольга на такое способна, мы не представляли!
- Мы, по-моему, много чего про неё не представляли, - пробормотала
Петрова, а я подумал, что надо будет потом поговорить с ней отдельно. Пырсикова
многословна, очень эмоциональна, но, похоже, не глубока. В Петровой мне чудился
более рациональный, мужской склад ума.
- Но он потом звонил еще, - напомнил я.
- Звонил, - подтвердила Лариса. - Если Ольга подходила сама, она с ходу
швыряла трубку, а если кто-нибудь из нас, то мы говорили, что её нет.
- А сама Ольга рассказывала, что он ей говорил в тот первый раз?
- Да, какие-то угрозы. "Тебе располосуют личико, тебе выпустят кишочки..."
Потом что-то ужасное про паяльник... Так, кажется, Натуль?
- Ага, - подтвердила Петрова. - И все это умным интеллигентным голосом.
- Погодите, погодите, - сказал я быстро, чтобы не дать им снова начать
спорить. - А сама Ольга как объясняла эти звонки?
Они переглянулись.
- Видите ли, - медленно начала Наташа, - тут в двух словах не скажешь. Мы
интересовались, конечно. Она что-то нам отвечала. В том роде, что знает, чьи это
штучки. Она не придавала этому слишком большого значения, ну и мы тоже
соответственно. Дело в том, что это... - Она запнулась. - Как бы вам объяснить? Не
выглядело для нас чем-то сверхординарным, вот!
"Ничего себе, - подумал я, - ну и нравы тут у них, в редакции!" А вслух
спросил:
- Вам что же, постоянно звонят с угрозами?
- Вы не поняли, - с легкой досадой ответила Петрова. - Вернее, я плохо,
видно, объяснила. Нам - нет. Никогда. Да если бы мне или Лоре (в этом месте
Пырсикова в ужасе затрясла головой) позвонили и такое сказали, мы бы точно от
страху окочурились! А с Ольгой такое уже бывало.
- И часто?
- Нет, но один раз, по крайней мере, было. Помнишь, Лора, её "Шесть
ступеней..."? Это тогда, кажется.
- А, точно! "Шесть ступеней вниз" - потрясающий был материал!
- Ольга написала статью про спекулянток, которые торгуют шмотьем и
импортной косметикой в общественных туалетах. Естественно, был шум, их прижали,
но не сразу. Тогда Ольга написала вторую, потом третью. Вот после второй ей и
звонили: грозили, что плеснут в подъезде соляной кислотой в лицо. А она только
смеялась.
- Это почему же?
- Во-первых, говорила, что у них кишка тонка, не тот, дескать, народец,
только визжать умеют. А во-вторых, хотя, может, это как раз во-первых, была она
какая-то бесстрашная, как мужик. Ведь она и после первой, и после второй статьи
снова туда ходила!
- Бр-р-р! - передернула плечами Пырсикова. - Я бы и первый раз туда не
пошла с ними разговаривать.
- Когда все это было? - спросил я, открывая записную книжку.
- Давно! - махнула рукой Петрова. - Больше года назад. Потом её ещё один
раз чуть не побили, когда она писала про билетную мафию. Знаете, которые
студентов подряжают в очередь записываться за театральными билетами, а потом ими
торгуют.
Я подумал, что эта Ольга была, суля по всему, молодец девка.
- Она, что же, специально сама себе такие темы брала или ей поручали?
- В том-то и дело, что сама! У нас ведь отдел писем, понимаете? Мы по идее
должны заниматься тем, что волнует читателей в смысле быта, сферы обслуживания,
культуры и так далее. И вот приходит, например, письмо: жалуется читательница на
то, что расплодились по дамским туалетам эти самые спекулянтки. Письмо
неконкретное - так, взгляд и нечто. "Пора прекратить" и тому подобное. Что мы
обычно делаем? Пересылаем его в милицию или в исполком, короче, куда следует.
Оттуда отвечают читательнице, копия нам: спасибо за сигнал, учтем, примем меры.
Полный ажур! А Ольга - нет. Ольга такие письма не пересылала, она хваталась за
них, как за тему. И лезла в самую гущу. Она, если хотите знать, была журналист
милостью Божьей, вот как бывает милостью Божьей музыкант или художник.
- О мертвых или хорошо, или ничего, - провозгласил Северин, появляясь на
пороге лабиринта с блокнотом Троепольской в руках. - У вас тут прекрасная
акустика, просто не знаю, как вы творите. Спорить готов, что ничего подобного вы
ей при жизни не говорили, - сказал он, относясь уже непосредственно к Петровой.
- Не говорила, - вздохнула та, - и правильно делала. Между нами, как вы
говорите, не для протокола, Ольга писала-то неважно. Она фактуру собирала
блестяще, мозги у неё были повернуты на проблему хорошо, а вот материал слепить
у неё не очень получалось. Вечно мы с Чижом переписывали что-то, доделывали.
- И все-таки, вы ей завидовали, а? - догадываясь, поинтересовался Северин.
- Завидовала, - неожиданно легко согласилась Петрова. - Я старая черепаха
Тортилла и очень хорошо понимала, что она-то ещё научится писать, а я уже не
научусь... Вот так, как она...
- Неужели это так сложно? - совершенно искренне удивился я.
- Представьте себе! А ещё представьте себе, что среди журналистов это
очень мало кто умеет.
- А мне всегда казалось, что в этом самая соль вашей работы, - заметил
иронически Северин, - вскрывать недостатки, обнажать пороки...
- Казалось правильно. И сейчас, между прочим, с нас, наконец, стали её,
кажется, спрашивать - оттуда, сверху. - Она довольно неопределенно ткнула
пальцем в потолок. - Раньше... Раньше тоже спрашивали. Но если не выполняли, никто
не сердился слишком сильно. Я двадцать лет работаю в газете, можете мне
поверить. Ведь как делается критический материал? Пойдите в суд, в прокуратуру,
в милицию, в народный контроль, в торговую инспекцию, вообще в любой
проверяющий, контролирующий, карающий орган. Материала - вагон, бери на любой
вкус и пиши судебный очерк, моральную статью, поднимай проблему. Надо лишь уметь
сделать правильные выводы, ну и можно ещё врезать кому-нибудь, кому недоврезали,
на ваш вкус, до вас. Нет, такая публицистика тоже должна существовать, даже
обязана. Но только такая?..
Мне показалось, что Петрова что-то уж очень сильно вошла в раж, а главное,
отвлеклась от темы.
- Понятно, - сказал я, стараясь интонационно подвести итог её выступлению.
- Значит, Ольга была журналистом того типа, который сам, так сказать, ищет
недостатки и сам их вскрывает. Какой проблемой она занималась последнее время?
У Пырсиковой снова сделалось растерянное лицо, а Петрова, на глазах
остывая, вяло пожала плечами.
- Кажется, что-то с книгами. Точно не знаю. Может быть, Чиж?
- Букинистическая торговля, - объявил Северин, поднимая для всеобщего
обозрения Ольгин блокнот. - Тут есть весьма интересные наблюдения. Нет только
одного, по крайней мере, я пока не нашел: какими именно магазинами она
интересовалась?
Женщины молчали.
- Так, - сказал Стас. - Жаль. Тогда такой вопрос: имя Щура вам что-нибудь
говорит? У Ольги оно записано в календаре как раз позавчерашним числом. А? Нет?
Снова жаль. Еще вопрос. В тот пень, когда вы ждали Ольгу, в день её рождения...
Кстати, сколько ей исполнялось?
- Двадцать пять, - сдавленным голосом пролепетала Пырсикова.
- Двадцать пять, - повторил Северин. - Круглая дата. Так вот, в тот день
кто-нибудь звонил?
- Не то слово! - всплеснула руками Пырсикова. - Обзвонились! Наверное, все
хотели поздравить.
- А что-нибудь ей передавали?
- Не-ет. Вот только одна старушка с таким дребезжащим голосом... Постойте, я
же записала, у неё имя совсем простое... - Пырсикова бросилась искать на своем
столе и нашла. - Вот! Анна Николаевна. Просила передать, что звонила и
поздравляла. И ещё мужчина какой-то звонил ближе к вечеру. Я его запомнила,
потому что он перезванивал раза четыре.
- Не назывался, конечно?
- Нет, но мы с ним даже немного беседовали. Он явно был в курсе, что у
Ольги день рождения, голос у него мне показался каким-то испуганным или
встревоженным, что ли...
- Пырсикова, не фантазируй, - опять оборвала её Петрова. - Небось это был
тот самый, с которым она собиралась в ресторан.
Мы с Севериным многозначительно переглянулись, а Петрова, уловив, видно,
наше переглядывание, сказала оправдываясь:
- Так ведь вас в основном предыдущие дни интересовали... Мы её спрашивали,
куда она вечером в день рождения денется - все-таки дата, а у нее-то коммуналка,
скандалы с соседями постоянные. Лора, вон, даже к себе её звала. Но Ольга
сказала, что идет в ресторан, как она выразилась, в очень узком кругу. Я так
поняла, что просто вдвоем с мужчиной.
- Вы хоть что-нибудь о нем знаете?
- Ни малейшего представления! Хотя... Как раз в тот день... В субботу... Она
пришла в новом платье и с новой сумкой. Ну, мы, конечно, на неё накинулись,
стали подкалывать: дескать, не иначе, как богатый любовник завелся. А она только
смеялась и говорила: секрет, потом расскажу.
- И даже намека никакого - кто, что?
- Она, если честно, не очень любила про своих мужиков распространяться.
Хотя наше бабье и пыталось из неё что-нибудь вытянуть.
- Слу-ушай, - вдруг округлила глаза Пырсикова. - Как же мы забыли? А в её
"дневнике" не могло быть про это?
- Могло, - задумчиво согласилась Петрова.
- Что за дневник? - спросили мы с Севериным почти хором. Дневник - это
была бы просто редкостная удача!
- Это не совсем то, что вы подумали, - охладила нас Петрова. - Ольга,
видите ли, постоянно писала, как она нам сообщила, "юмористическое
повествование". Она там изображала всех знакомых и сотрудников редакции, авторов
и так далее. Нормальная графомания, конечно...
- Тата! - вскричала Пырсикова укоризненно.
- ...но есть забавные места, точные наблюдения. Она нам кое-что зачитывала.
Смешно. Правда, по принципу Сквозиик-Дмухановского - до тех пор, пока не про
тебя... Называлось все это "Дневник женщины".
- А где эта повесть, у неё дома? - нетерпеливо спросил Северин.
- Нет, у Ольги не было машинки, и она перепечатывала здесь, вечерами.
Кажется, рукопись лежала обычно в несгораемом шкафчике рядом с её столом.
Мы всей гурьбой двинулись к лабиринту, когда неожиданно дверь в отдел
резко отворилась и в комнату влетел низенький мужчина весь в белом. Белыми были
куртка, джинсы, кожаные спортивные тапочки, даже кепка. В первый момент он
показался мне толстым, но потом я разобрал, что это не так: мужчина был пухл. Из
глубины заплывшего лица смотрели цепкие темные глазки. Эти глазки мгновенно
обшарили комнату и зацепились за нас с Севериным. Какие-то доли секунды мне
казалось, что он так ничего не скажет, повернется и уйдет. Но он перевел взгляд
на Петрову:
- Она?
Та коротко кивнула.
Он скорбно поджал губы, покачал головой и снова мазнул глазами по мне и
Северину.
- Ну я попозже зайду, ладно?
И тихонько прикрыл дверь. - Кто это? - спросил я.
- Виктор Горовец, художник. Оформляет иногда материалы, но чаще не у нас,
а в журналах.
- Он что, в курсе?
- Да, мы звонили ему вчера, когда разыскивали Ольгу. Это он уговорил нас
обратиться в милицию.
- А почему именно ему?
Пырсикова вся зарделась, а её подруга отвела глаза в сторону.
- У них с Ольгой что-то было, - произнесла Петрова очень нехотя. - Роман
не роман, но во всяком случае полгода назад они общались. А уж мы вчера все
варианты перебирали...
- А почему вы нам про этого Горовца сразу не сказали? - сурово спросил
Северин.
Пырсикова заалела ещё больше, а Петрова вывалила разом:
- Потому что он специально просил этого не делать. Кому охота, чтоб его
потом неизвестно из-за чего по милициям таскали?
- И сколько ещё народу взяло с вас обет молчания? - едко поинтересовался
Северин, но Петрова не удостоила его ответом.
Мы миновали лабиринт и остановились над шкафчиком.
- Заперто, - констатировал я, присев на корточки и подергав дверцу. - Ключ
имеется?
- Вот здесь, в верхнем ящике стола.
Ключ лежал на месте. Я вставил его в скважину, и он с некоторым скрипом
повернулся. Шкафчик был пуст, безнадежно пуст.
- Да-а, - протянул над моей головой Северин. - Крысы, похоже, все-таки
нашли сюда дорогу.
6
Участковый из отделения, широкоплечий краснолицый парень с погонами
лейтенанта, ждал нас на лавочке возле подъезда, где жила Троепольская. Рядом
сидели ещё двое пожилых мужчин - понятые, о которых мы просили его по телефону.
Задрав голову, Северин осмотрел дом, девятиэтажную кирпичную махину, словно
надеялся по каким-нибудь признакам угадать окно, отмеченное печатью трагедии.
- Какой этаж?
- Третий.
- Ну пойдем потихоньку, все равно вместе в лифт не влезем. Соседи дома?
- Соседка, - ответил участковый. - Я ей звонил, предупреждал.
"Троепольская - 1 зв. Лангуевы - 2 зв.", - прочитал я на двери. Третья
фамилия, которой причиталось "3 зв.", была вымарана. Участковый поднял руку и
нажал на звонок два раза.
Неторопливые шаги с пришлепом послышались за дверью, и нам открыла
высокая, худощавая, обликом похожая на воблу женщина в длинном стеганом халате
неопределенно-линялого цвета. Дым от сигареты, задвинутой в самый угол рта, лез
ей в глаза, и, разглядывая из полутемного коридора нашу компанию, она щурилась и
морщилась.
- Куда это столько вас? - недовольно поинтересовалась вобла, обращаясь,
впрочем, только к участковому.
- Это я вам звонил, Нина Ефимовна, - ответил тот и показал на нас: -
Товарищи из уголовного розыска.
Она посторонилась, сказала, цедя слова сквозь сигаретный дым:
- Проходите... Насчет Ольги, что ли? - И добавила иронически; - Долгонько
раскачивались!
Не знаю, как Северин, а я слегка оторопел. Вобла тем временем продолжала
все так же неторопливо:
- Сразу к ней пойдете? Тогда вот её дверь. А если сначала меня будете
опрашивать... допрашивать или как у вас это называется? - Она засмеялась
сипловато, а потом закашлялась. - Тогда на кухню пойдем, К себе не приглашаю, не
прибрано, на бюллетене я.
Не дожидаясь ответа, она повернулась к нам спиной. Мы с Севериным
переглянулись, причем Стас недоуменно потряс головой, и пошли следом.
В кухне она походя швырнула окурок в консервную банку на плите (он пустил
слоистый дымок и подспудно раздражал меня в течение последующего разговора, пока
не погас). Уселась на табуретку спиной к окну, закинула ногу на ногу, так что
халат разъехался почти неприлично, и строго спросила:
- Так что, допрыгалась наша Оленька? Никакого сочувствия к "Оленьке" я в
её словах не уловил.
- А почему вы решили, что допрыгалась, Нина Ефимовна? - ненатурально
бодренько отозвался Северин, усаживаясь напротив нее. Я остался стоять в дверях,
участковый и понятые толклись за моей спиной.
- Да тут полной идиоткой надо быть, чтобы не решить, - оскалилась
Лангуева, достала из кармана халата новую сигарету, прикурила и снова
закашлялась. Она вся зашлась прямо-таки в этом сухом лающем кашле, почти
согнулась пополам и вдруг выбросила в мою сторону худой длинный палец с остро
отточенным ногтем. - А ведь я... звонила вам... звонила... предупреждала...
- Кому вы звонили, Нина Ефимовна? - участливо спросил я и тут же понял,
что показывает она не на меня, а на возвышающегося за мной краснощекого
лейтенанта.
- Мне? - изумился тот. Лангуева наконец прокашлялась.
- Вам или другому - какая разница? - раздраженно ответила она. - В милицию
звонила!
Северин легонько прихлопнул ладонью по столу.
- Так. Давайте по порядку. Когда и зачем вы звонили в милицию?
- Когда звонила? Да позавчера! Сразу, как случилось, так и звонила.
- Что случилось? - терпеливо спросил Северин.
- Как "что случилось"? - поразилась она. - Ну и порядок у вас там, в
милиции! Неужто вы никогда не фиксируете, когда вам граждане звонят с сигналами?
- Фиксируем, Нина Ефимовна, конечно, фиксируем, - успокоил её Северин,
оборачиваясь вопросительно к участковому. Тот смущенно пожал плечами:
- Первый день после отпуска. Не в курсе пока еще...
- Вот! - торжествующе воскликнула Лангуева, - Он не в курсе! А Ольга-то
жива, нет?
- Не жива, - коротко ответил Северин. И снова попросил: - Давайте по
порядку. Что же случилось, после чего вы звонили в милицию?
- Допрыгалась, значит, - пробормотала вобла себе под нос. - Так я и
думала. - И совершенно без всякого перехода начала: - Позавчера вечером, часов
около восьми звонок в дверь. Один. Не к нам. Я, честно вам скажу, не
любительница бегать открывать Ольгиным дружкам-приятелям, поэтому сижу у себя в
комнате. Через некоторое время два звонка. Ну, думаю, нахал! Если тебе Ольга
нужна, подождешь у дверей. Я-то сама никого не ждала, у меня все знакомые - люди
приличные, сначала по телефону договариваются. И вдруг слышу - ключ в замке
поворачивается! Вот это, думаю, новости! Выскакиваю в коридор и вижу его.
- Кого? - не выдержал Северин.
- Да откуда ж я знаю! - раздраженно ответила Лангуева. - Первый раз в
жизни его видела! Перепугалась, конечно, маленько, но спрашиваю: "Вы к кому?" А
он заявляет: дескать, Ольгин брат двоюродный и Ольга дала ему ключи, попросила
вещи кое-какие забрать. А сам, подлец, зыркнул глазами по коридору и берется за
ручку нашей двери - не той, откуда я вышла, а другой, у нас тут с мужем две
комнаты. Ну я с испугу и ляпнула: это не её дверь! А он: ах, извините,
перепутал! Поворачивается к Ольгиной, ключ в замок вставляет и открывает...
Я услышал, как шумно вдруг задышал за моей спиной участковый.
- А вы?
- Что я? Бросилась к себе и заперлась. Думала, начнет рваться, буду в окно
кричать.
- Значит, вы сразу догадались, что это не Ольгин брат?
- Да куда там! С такой рожей... Небритый, куртка грязная, штаны тоже...
- Погодите, - остановил я её. - Про внешность поговорим отдельно. Пока,
что вы делали потом.
- Когда он ушел...
- Еще раз извините, сколько времени он пробыл в комнате?
- Ну... Минут пять, десять. Да что я, засекала?! В общем, когда он ушел,
дверь, значит, хлопнула, я подождала еще, а потом сразу к телефону, в 02
звонить. Приехали двое. Покрутились тут, замки понюхали, дверь подергали. Один
спрашивает: может, правда, брат? И уехали. Эх вы... - снова укорила она
участкового.
- Да я здесь при чем? - не выдержал лейтенант. Северин развернулся ко мне,
я понимающе кивнул.
- Где телефон, говорите? В коридоре?
- И вот ещё что, - уже набирая номер, слышал я, как Стас говорит
участковому, - нужен хороший плотник.
- Плотник есть, - отвечал тот. - Сергей Макарыч, инструмент захватил?
- Захватил, - отвечал один из понятых, и я оценил предусмотрительность
участкового.
- Хорошо, - сказал Северин. - Но до, приезда эксперта к двери не
подходить. А вот теперь, Нина Ефимовна, давайте поговорим о том, как он
выглядел.
Составлять словесный портрет по показаниям одного свидетеля дело не
слишком надежное. Я заметил, что мужчины вообще чаще всего запоминают максимум
одну-две детали, женщины больше, но ненамного. И ещё странно: одежду люди
почему-то описывают гораздо точнее, подробнее и охотней, чем лица. Бывает и
такое: свидетель уверяет, что преступник у него перед глазами, узнает его из
тысячи, а портрет нарисовать не в состоянии. Нина Ефимовна Лангуева оказалась
свидетеле
...Закладка в соц.сетях
