Жанр: Детектив
Кукловод
... было.
...Покидая теплый гостеприимный дом своего старшего друга Уманского, Гецман
выключил спрятанный под пиджаком портативный диктофон.
Гецман вернулся в свой офис вечером, задержался в приемной справиться у помощника,
не было ли новостей. Тот отрицательно покачал головой и кивнул на мужчину, сидевшего у
окна. Гецман повернул голову. Да, у посетителя запоминающаяся внешность: мордоворот с
бритой наголо шишковатой башкой. Мужчина поднялся со стула:
- Я Литвиненко Пал Палыч. Насчет меня вал должен был позвонить...
Литвиненко назвал фамилию известного всей Москве адвоката.
- Ах, да, да. Как я мог забыть?
Гецман прижал руку ко лбу. Действительно с утра пораньше ему домой позвонил этот
адвокат, совершенно бесцеремонный, отвязанный тип. Он просил, чтобы Гецман сегодня же
встретился с одним деловым человеком, по фамилии Литвиненко. Якобы у этого Литвиненко
имеется к Гецману важный разговор, все подробности при встрече, они не для телефона.
"Ну, пусть приходит в четыре", - проворчал Гецман. "Ты поговори с ним нормально,
по-человечески, - сказал адвокат. - Я за него ручаюсь. Он очень хороший и порядочный
человек". Естественно, адвокату верить нельзя. Ко всякому его слову надо приделывать знак
минус, если говорит "хороший и порядочный человек", понимай наоборот. Тем более у
Литвиненко на морде и бритой лысине написано, какой он хороший человек.
Адвокат водит дружбу с человеческими отбросами, защищает всякую мразь, отпетых
ублюдков. И, главное, за всю свою жизнь он не сказал ни слова правды. Но и отмахнуться от
его просьбы было не слишком этично, вообще неразумно. Как-никак известная личность и
вообще...
Гецман пожал руку Литвиненко, выдавил из себя улыбку и даже извинился за то, что
опоздал. Как некстати этот чертов посетитель, как не ко времени. Выгнать бы его пинком в зад,
чтобы с лестницы летел и кашлял. Но Гецман дал обещание.
Он проводил Литвиненко в кабинет и был столь любезен, что разрешил ему курить.
Посетитель развалился в кресле и начал с короткого лирического предисловия.
- О том, что я вам хочу сказать, известно одному мне, ну, еще двум-трем
заинтересованным лицам, - заявил Литвиненко. - Я не хочу, чтобы эта история получила
огласку. Чтобы это дерьмо всплыло. Вы знаете, я знаю. И хватит. Так вот, я представляю
интересы фирмы "Меган". У нашей фирмы есть дочерний инвестиционный фонд "Горизонт".
До недавнего времени этот фонд возглавлял некто Евгений Викторович Каширин. Мы ему
доверяли, Каширин мог самостоятельно принимать важные решения. Другими словами, мог
бесконтрольно распоряжаться нашими деньгами.
Гецман слушал посетителя не слишком внимательно. Даже не старался понять, чего от
него хочет этот бритый фашист. Правда, фамилия Каширин показалась Гецману знакомой.
- Да, да, разумеется, - не к месту вставил он. - Доверяй, но проверяй.
- Короче, мы влетели на большие деньги. Каширин вошел в сговор еще с одним
мошенником. Видимо, слил деньги в офшор. А потом удрал из Москвы в неизвестном
направлении. Мы, естественно, предприняли меры, чтобы найти этого... Я не могу его даже
человеком его назвать.
- Какое отношение все это имеет ко мне?
- Минутку терпения. Мы навели справки, кое-что выяснили. Ваша фирма направила в
Казахстан пару автомобилей с каким-то грузом. Короче, Каширин каким-то образом попал в
число ваших водителей.
Гецман забыл о посторонних мыслях. Теперь он настороженно вслушивался в каждое
слово посетителя. Ни фига себе, заявка. Приходит человек с улицы, какой-то там знакомый
знакомого, и заявляет, что ему известно нечто такое, что Гецман держал в строгой тайне.
Оказывается, этот хмырь осведомленный человек. Слишком осведомленный в чужих делах. Да,
паскудный денек выдался. И каких еще сюрпризов ждать?
- Чем я могу помочь? - голос Гецмана дрогнул от волнения.
- Мне надо знать, под каким камнем искать эту змею? Где найти Каширина?
- А мне надо знать: откуда у вас эта информация?
- Мы вышли на парня по фамилии Рогожкин, который пригласил Каширина в эту
компанию. Довожу до вашего сведения, что этот Рогожкин находится в оперативной разработке
ментов. Его подозревают в угоне автомобиля. И в убийстве владельца этой тачки. Каширин
тоже под следствием, под подпиской о невыезде. И эти подонки ведут машины с вашим грузом.
- Водителей набирал не я, - сказал Гецман. - Точнее, грузовиками должны были
управлять совсем другие люди. Другие водители. Но они ехали в одной машине, возвращались
со свадьбы, попали в аварию. Теперь вот в больнице. Эти водители... Они случайные люди. Их
набирал мой завхоз. В авральном порядке. По контракту я должен был поставить в Казахстан
солярку...
- Характер груза меня не интересует, - сказал Литвиненко. - Меня интересует только
Каширин. Поймите, я не останусь в долгу. Услуга за услугу.
Гецман встал из кресла, прошелся по комнате. Он чувствовал себя совершенно
ошарашенным, он не мог продолжить разговор.
- Боюсь, не смогу помочь, - сказал он. - Я не знаю, где сейчас находятся машины.
Оренбург они проехали. А дальше... Надеюсь, какая-то неисправность. Мелкая поломка.
Грузовики не иголка, найдутся. Оставьте свои координаты. Как только...
- Как только, так сразу перезвоните. Прошу вас.
Гецман обещал позвонить, как только появятся новости. Литвиненко написал на визитной
карточке номер своего мобильного телефона, положил ее на стол. Пожав ватную руку Гецмана,
вышел из кабинета.
Глава пятнадцатая
К вечеру стало ясно, что других перекупщиков сегодня ждать бесполезно. Или приедут
завтра или вообще не явятся. Рогожкин нес дежурство на чердаке. Каширин устроился в
комнате. Накрывшись старым ватником, дремал на матрасе, брошенным у двери на земляной
пол.
Сон привиделся такой сладкий, что пробуждение казалось невозможным. Даже не сон,
совсем близкие воспоминания. Каширин у своего приятеля, известного художника, только что
открывшего собственную ультра модную галерею. Закончилась торжественная часть
мероприятия. Все слова сказаны, красноречие иссякло. Наступает то, ради чего все собрались.
Пышный фуршет, под который художник отдал самый просторный зал, стены которого украсил
лучшими своими работами.
На этот огонек слетелся весь московский бомонд. Вокруг Каширина собралось столько
звездных личностей, что кажется, ты не живешь, а листаешь иллюстрированный журнал.
Певцы, фотомодели, актеры, гомосеки, дикторы с телевидения. И даже кинорежиссер, сам себя
объявивший культовым режиссером.
Публика паршивая, выпендрежная, глубоко чуждая деловому человеку. Но можно
получить удовольствие и в этой компании. Каширин искал и нашел собеседника под стать себе,
директора крупной финансовой компании Хохлова.
Они заняли удобное местечко, затеяли разговор о делах, потому что ни о чем другом
говорить не умели. Впрочем, слова не имеют значения. Два мужчины стоят у праздничного
стола и, как умеют, наслаждаются жизнью. Пробуют закуски, пьют шампанское, разглядывают
шлюх в дорогих вечерних платьях, норковых палантинах и бриллиантах. Но вдруг Каширин
замечает, что шампанское в бокале слегка горчит.
Он делает жест официанту, просит новый бокал "Дон Периньон". Каширин подцепляет
вилкой лоснящийся золотым жирком кусочек семги, подносит рыбу ко рту. И не может
проглотить, кусок не лезет в горло. Семга попахивает то ли коровьем навозом, то ли
человеческими экскрементами. Запах такой резкий, явственный, отвратительный, что
Каширина начинает поташнивать. "Нет, эту тухлятину невозможно есть", - он стряхивает
семгу с вилки.
Окружающие дамы и господа оборачиваются, шепчутся. Каширин начинает кашлять
взахлеб. Чувствуя неловкость момента, к нему подходит художник, виновник торжества. Но
поздно. Тошнотворные запахи становятся все крепче. Хозяин галереи что-то говорит, но
Каширин не слышит слов. Он борется с физиологической потребностью блевонуть на стол с
закусками.
Каширин сгибается пополам, хрипит. Ему нечем дышать. Дамы в норковых палантинах
разлетаются в стороны, как испуганные бабочки.
...Он открыл глаза, перевернулся с боку на спину. Полумрак. Низкий закопченный
потолок. На веревке, протянутой вдоль стены, болтаются ароматные дедовы портянки, век не
стираные, черные от грязи. Слышен чей-то шепот. "Боже мой, где я?" - спросил себя
Каширин. "Где я, и как сюда попал?" - он протер глаза кулаками. Сон кончился, но
отвратительные запахи остались.
На земляном полу перед лицом Каширина стояли галоши деда Степана Матвеевича. В эти
галоши старик обувался, когда шел на улицу справлять большую нужду. Видно, в темноте
вляпался в дерьмо и притащил его в дом на своих галошах. Обувку поставил под самым носом
спящего Каширина.
Так недолго и задохнуться, - решил Каширин. Воздух в комнате был спертый,
пропитанный запахами немытых человеческих тел, нездоровых газов, которые перли из
старика, как из поганой трубы.
Вдохнешь эти ароматы, и хочется прополоскать рот. Запахи штрафной лазарета, где лежат
солдаты, страдающие желудочными болезнями, в сравнении с этими духом - чистый озон.
Воздух весеннего леса.
Каширин вскочил с матраса, резво подбежал к окну и распахнул форточку. Потянуло
ветерком. На столе потрескивала, оплывала сальная свеча. Дед скреб ножом и бросал в
кастрюлю с водой картофелины, мелкие, как грецкие орехи. Напротив него Галим, зашедший
на огонек, от нечего делать тасовал засаленную колоду карт.
- Проснулись? - спросил он.
Каширин показал пальцем на заляпанные рыжим дерьмом дедовы галоши. Помахал
ладонью перед носом.
- От такого проснешься.
Галим рассмеялся. Каширин сел к столу, чтобы избавиться от навязчивых запахов, достал
из пачки сигарету, прикурил от свечи. Болели бока, будто Каширин спал не на матрасе, а на
заборе. Галим был рад, что проснулся человек, с которым можно переброситься парой умных
слов. Собственно, ради этого он и пришел сюда.
- А я зашел вас проведать, - сказал он. - Возможно, другие перекупщики не приедут.
Назаров мог договориться, что отдаст угнанный скот в одни руки. Вот и приехал один человек.
- А почем при нем не нашли денег?
- Перекупщики люди осторожные. Они бояться бандитов, бояться продавцов. Наверняка
он спрятал деньги где-то поблизости, в степи, в тайнике. Теперь деньги не найдешь.
- Жалко деньги, - вставил слово дед. - Ой, жалко.
Каширину не было жалко чужих денег. Ближе к вечеру казаха перекупщика и его
водителя схоронили в одной могиле на огороде старика. "Ниву", на которой они приехали,
заперли и оставили стоять на том же месте. Расчет простой. Когда Назаров появится, первым
делом начнет искать, где остановился покупатель. Пойдет в дом к старухе, а там... Короче, там
все и кончится.
- Вы друг Акимова? - спросил Галим.
- Я в этой компании человек чужой, случайный, - сказал Каширин. - В Москве меня
не ждет ничего, кроме больших неприятностей. Поэтому я здесь.
- Чем вы занимались в Москве?
- Я был финансистом. У одних богатых людей брал деньги, отдавал их в пользование
другим богатым людям. В свободное время посещал разные компании, светские тусовки. В
присутствии женщин употреблял слова "ликвидность" и "менеджмент". Поэтому слыл
остроумным человеком. И еще: у меня были деньги. Были, да сплыли.
- Значит, вы многого добились в жизни?
- Не многого, но кое-чего. И не потому что подставлял всяким педикам из начальства
свой зад. И не потому что, сосал у больших людей. Я сделал себя сам. И потерял все тоже по
своей вине. А вы долго тут учительствовали?
- Почти всю жизнь, - сказал Галим. - Теперь мне живется тяжелее, чем другим.
- Почему тяжелее?
- Я учился в Москве, в педагогическом институте. Я видел другую жизнь, хорошую. Мне
есть, с чем сравнивать. Вот оттого мне и хуже других. Раньше здесь была все по-другому.
Потом не стало работы. Люди ушили, потому что человеку здесь больше нечего делать. Сюда
пришли разорение и нищета. Средневековье.
- Понятно, - кивнул Каширин. - Я хочу знать, что тут происходит. Скажите, этот
Назаров, кто он такой? Что он за буй с горы?
- Раньше он был оператором насосной станции. Теперь известный всей округе бандит. У
него свои люди, которые угоняют скот из России. Теперь это выгодный промысел.
- Я спрашивал Акимова, что за личные счеты между ним и этим Назаровым. Акимов
неприятно говорить об этом. А мне нужно знать, ради чего все это? Кровь... Хоть вы мне
объясните.
- Да тут рассказывать особенно нечего. Назаров вырезал всю семью Акимова.
- Как это так, "вырезал"? Взял и вырезал?
Дед бросил чистить картошку. Видно, и ему хотелось послушать рассказ.
- Эта история не сегодня началась, - сказал Галим. - И разворачивалась она у меня на
глазах...
Акимов служил в армии рядом с Алма-Атой. После службы не стал возвращаться в
Москву, нашел невесту казашку, но той запретили выходить за русского. Тогда Акимов
окончил землеустроительный техникум. Попал по распределению в то село, где сожгли
закусочную, работал бригадиром мелиораторов. Женился на Гале, русской, заместителе
колхозного бухгалтера.
К моменту, когда стряслась беда, у них уже подросли двое мальчишек. Старшему Вадиму
было восемь, младшему Саше шесть.
Стояло лето, такое жаркое, душное, что все ходили как чумные от этой жары. Может,
именно жара сыграла злую шутку, превратила людей в скотов. Все началось с такого пустяка,
что он и разговора не стоит. Акимова вызвали в Актюбинск, на какое-то республиканское
совещание. В это время к Гале из Мартука приехал ее младший брат Сергей. Галя с братом
сидела в правлении колхоза. Тут на машине подъехал Назаров.
Он месяц назад купил "Жигули". Новая машина в здешних местах и в те времена большая
редкость. Назаров зашел в правление, он торопился к своему другу, который собирался
жениться на следующей неделе. Назаров оставил ключи от машины, попросил Сергея отогнать
"Жигули" во двор школы, если он сам не вернется через час.
Что произошло потом, теперь уж мало кто вспомнит.
Сергей ждал Назарова в правлении почти три часа. Под вечер отогнал машину, куда тот
просил, на школьный двор. Когда Назаров, уже выпивший, пришел забрать "Жигули", на них
не хватало задних колес. Назаров пришел в ярость и отправился в дом Акимова разбираться,
кто снял колеса с новой машины. Назаров был не слишком пьян, он бывал и хуже.
Возможно, дело решилось бы миром. Назаров немного остыл, успокоился. Но после
разговора с Сергеем, он вернулся в свою компанию, добавил еще, и еще...
Было уже совсем темно, когда Назаров с приятелями решили снова выяснить, куда
укатились колеса. Это была жаркая безветренная ночь. Очень страшная. Степь, пропитавшаяся
дневным зноем, ночью дышала, отдавая накопленное тепло. Встала бордовая луна, и не
единого, даже легкого, дуновения ветра.
Назаров вместе с друзьями приехали на тракторе с прицепом к дому Акимова. Компания
собралась человек из десяти, все местное отребье, шпана и воры, все сильно пьяные. Вломились
в комнату, избили Сергея, отобрали у Галины охотничье ружье ее мужа. Сергей выпрыгнул из
окошка, попытался убежать. Его застрелили в спину.
Теперь что-то нужно было делать со свидетелями убийства. Женой Акимова и его двумя
мальчишками. Обыскали дом, но больше патронов к ружью не нашли. Тогда они затолкали
Галину с детьми в прицеп. Жители соседних домов слышали крики о помощи и выстрелы, но
никто и пальцем не пошевелил, никто не помог.
Женщина кричала так, что стекла в окнах дрожали. Но кому охота связываться с
компанией пьяных ублюдков, к тому же вооруженных? Единственный на всю округу
милиционер Урусбаев, участковый инспектор, весь тот вечер и ночь валялся пьяным в своем
сарае.
Детей и женщину вывезли в лесопосадки, рядом с насосной станцией. Галине связали
руки, ее держали в прицепе, а детей отвели к молоденьким деревцам на краю поля. Назаров
вернулся, нацедил ведро бензина и снова ушел. А дальше Галина видела, как из лесопосадок
выбежали два горящих факела, ее дети. Дети бежали к трактору...
Потом пришла ее очередь.
Бензина у убийц осталось только на донышке ведра. Они добавили немного солярки,
решили, что для женщины и этого хватит. Короче, ее убили, но не до конца. Утром Галину
обожженную, едва живую, нашили в лесопосадках. Рядом с трупами детей.
Акимова вызвали телеграммой. Когда он приехал, все участники этой истории успели
протрезветь и разбежались из села. Галю долго лечили в районном центре. Акимов не отходил
от ее кровати. Говорили, что ее надо вести в Москву, делать несколько пластических операций.
Обещали, что вечерами Галя сможет выходить на улицу, и прохожие не будут от нее
шарахаться. Только волосы на голове больше никогда не вырастут.
Но до пластической операции дело не дошло. Галя начала заговариваться, перестала
узнавать мужа.
Из ожогового отделения городской больницы ее отправили в клинику для душевно
больных. Там у Галины окончательно помутился разум, она перестала разговаривать с людьми.
Целыми днями лежала на кровати, накрывшись одеялом с головой. Она боялась посмотреть на
себя в зеркало. И люди боялись на нее смотреть.
В какой-то праздник в больнице устроили банный день, врач велел Галине помыться
после того, помоются другие больные. Она осталась одна в банном отделении, села в теплую
ванну и вскрыла вены осколком стекла.
Акимов похоронил жену в райцентре. Потом вернулся в село и полусмерти избил
участкового инспектора Урусбаева, который проспал все на свете. От побоев милиционер оглох
на оба уха.
Состоялся суд. Акимов за нанесение тяжких телесных представителю власти получил
всего лишь пятерочку, хотя мог схлопотать все восемь, а то и двенадцать. Судейские учли
смягчающие обстоятельства. В колонии Акимов боялся только одного: Назаров погибнет
раньше, чем они с ним встретятся.
Спустя год в Карубутаке за драку в вокзальном ресторане задержали Назарова и двух его
приятелей, что были с ним той ночью. В убийства детей и мужчины взял на себя друг Назарова,
психически больной наркоман по кличке Гиря. Его приговорили к исключительной мере.
Назаров получил три года исправительных работ за недонесение об убийстве, но вышел на
волю уже через год. Акимов отсидел от звонка до звонка.
Он вернулся в село. Но за эти годы много изменилось. Колхоз развалился, люди
разъехались. Самого Акимова мало кто помнил. Назаров тоже не сидел на месте. Он пытался
найти удачу в больших городах. Его след потерялся. Акимов пытался искать Назарова. Но
нашел только одного из его приятелей. Тот пьянствовал в Баскудуке, а когда просыхал,
трудился счетоводом в заготовительной конторе.
Утром сослуживцы обнаружили мертвого счетовода на рабочем месте, раздетым догола.
Следствием руководил казах, год назад отчисленный за неуспеваемость из юридического
института. Следователь, не назначив экспертизы, решил так: русский счетовод, будучи пьяным,
конторскими ножницами случайно перерезал себе бедренную артерию. И изошел кровью за три
минуты, даже на помощь позвать не успел. Дескать, такое бывает. Вроде как, сплошь и рядом
счетоводы кончают жизнь подобным способом, с помощью ножниц.
Когда закончились все деньги, Акимов вернулся туда, где родился, в Москву. Перед
отъездом Галим обещал ему сообщить, если Назаров появится в этих местах. Акимов тогда
сказал: "Или я найду эту тварь или сойду с ума. С этим нельзя жить". Прошло много времени,
Назаров появился. Но не один, с новыми друзьями.
Галим закончил рассказ, вытащил из кармана рубашки бритву и стал срезать лезвием
отросшие ногти. Дед, дослушав повествование, снова принялся скрести ножом мелкую
картошку.
- А где были вы, когда убивали детей Акимова? - спросил Каширин.
- Я торчал у себя дома, это на другом краю села. Болел. У меня был приступ лихорадки.
Обо всем узнал только утром. Теперь вы понимаете, почему Акимов не любит вспоминать свое
прошлое? - спросил Галим.
Каширин кивнул.
- Да, теперь я его понимаю.
- Я пойду. Если Назаров не приедет завтра, возможно, он совсем не появится. Зря только
ждем.
- Ну, если он не появится? Что тогда? - спросил Каширин.
- Не знаю.
Галим поднялся на ноги, шагнул к двери.
Всю ночь Рогожкин боролся со сном и ждал, когда его сменит Каширин. На чердаке пахло
сухим сеном, где-то совсем рядом шуршали мыши. Он распахнул окно. С улицы потянуло не
холодом, а промозглым влажным теплом.
По небу медленно плыли голубые серебристые облака. Снег, покрывавший землю еще
вечером, растаял почти без остатка. Лишь кое-где на черной земле светились белые
проплешины. Луны нет. Видимо, романтический юноша казах отдал луну вместо калыма
родителям своей возлюбленной, а заодно уж ссыпал в их бездонные сундуки все звезды с неба.
Рогожкин уловил на улице какое-то движение. Он высунулся дальше из окна. Увидел, как
вдоль улицы, от правления к околице, несется стая собак. "Что это? - подумал Рогожкин.
Псовая охота?" Собаки, перегоняя одна другую, пробежали мимо дома и исчезли в темноте.
Рогожкин покрутил головой, но псы больше не появились.
Тогда он придумал себе занятие. В углу он нашел стопку местных областных газет
десятилетней давности. Чтобы не уснуть, повесил на кривой гвоздь горящий фонарик и решил
развлечься чтением. Свет от фонарика слабый, но текст на желтых полу истлевших страницах
разобрать можно. Однако развлечение оказалось таким веселым, что скулы до боли сводила
неудержимая зевота.
С грехом пополам Рогожкин осилил две статьи: о проблемах горняков и вторую, о
задержании на месте преступления матерого самогонщика, спаивавшего негодной сивухой всю
округу. Дальше читать эту беспросветную белиберду не осталось сил. Но и спать нельзя.
Рогожкин посмотрел на наручные часы, скоро рассвет. Осталось продержаться всего час,
затем он разбудит Каширина, а сам завалится на матрас и отоспится до полудня. Рогожкин
глотнул воды из фляжки и тут услышал странный хлюпающий звук. Что это? Вода во фляжке
булькнула?
Он погасил фонарик, высунул голову в окно. Ни черта не видно. Но вот новый
хлюпающий звук. Будто на другом конце улицы кто-то по уши застрял в месиве из талого снега
и грязи, и теперь пытается выбраться из этой субстанции. Рогожкин высунулся еще дальше.
Ветер налетал порывами, бросал в лицо водяные брызги.
С новым порывом ветра до Рогожкина долетели то ли шорохи, то ли тихие человеческие
голоса, не понять. И вот, наконец, ясный звук, который ни с одним другим не спутаешь, -
коровье мычание.
Рогожкин на ощупь добрался до люка, спустился по перекладинам приставной лестницы,
толкнул Каширина. Тот застонал во сне. Старик агроном тоже проснулся, сел на лежанке.
Спустил ноги, прислушался.
- Просыпайтесь, - Рогожкин теребил Каширина за плечо.
- Что, что такое? - тот сел на матрасе. - Что?
- Начинается, - прошептал Рогожкин. - Они идут. Коров гонят.
Рогожкин снова полез наверх. Каширин последовал за ним, спросонья едва не свалился с
лестницы, но, взмахнув руками, удержал равновесие. Когда он подполз к чердачному окну,
стадо коров уже растянулось вдоль улицы. Людей на лошадях в темноте не было видно, но
слышались их голоса. Чей-то низкий простуженный голос:
- Давай к правлению, мать их.
Другой мужчина что-то ответил, но так тихо, что Рогожкин не разобрал слов. Щелкнул
кнут. Коровы, исхудавшие после долгого перехода, брели медленно, устало. За последние дни
они отмахали больше ста километров, и за все время не ели ничего кроме негодной сухой
травы.
Величко проснулся ночью от странного неудобства в животе. В прежние времена его
желудок легко переваривал ржавые гвозди. Но если человек, находясь в неволе, годами хавает
крапивную баланду и перловку, сдобренную машинным маслом, испортить желудок
немудрено. Несколько дней кряду, пока гнали сюда машины, пока колесили по казахским
степям, Величко питался всухомятку.
И вот теперь застарелый гастрит напомнил о себе тупой непроходящей болью. "Может,
там, в желудке, образовалась дырка? - с беспокойством думал Величко. Или еще что-то
такое... Такое..." Короче, надо бы показаться врачу, сделать рентген. Но до ближайшего врача
пять пролетов по сто верст. Да и то не врач окажется, а какой-нибудь забывший азбуку
ветеринар забулдыга. Ему только коровам хвосты крутить, а не людей лечить. А сколько же
пилить до ближайшего рентгеновского аппарата? Считай вдовое дальше, не меньше тысячи
верст. Придется рассчитывать только на себя. Чтобы успокоить желудок, хорошо бы съесть
что-нибудь горячее. Тарелка сдобренной маргарином каши - верное средство от боли.
Величко долго ворочался в спальном мешке, но желудок ныл не переставая. Не хотелось
вылезать с нагретого места, но пришлось. Боль не утихала. Как некстати. Величко расстегнул
"молнию", вылез из мешка, натянул ватные штаны, фуфайку и сапоги с обрезанными
голенищами. Зажег фонарик, скинул из кузова на землю запасную почти новую покрышку с
колеса. Придется ей пожертвовать.
Днем Величко рыскал по округе в поисках хоть каких-то дров, но ничего не нашел кроме
сухостойных кустов, изломанные ветки которых, притащил к месту своей стоянки. Пока он
спал, потеплело, снега нет, весь ушел в землю талой водой. Величко решил разложить костер на
дне оврага. Острым, как бритва, ножом порезал покрышку в лапшу, плеснул немного солярки
на сырой хворост.
Затем он поставил две металлические рогатки, сверху положил поперечную железяку, на
которой пристроил котелок с водой и алюминиевый чайник. За двое последних суток он не
разговаривал ни с одним человеком, поэтому, из-за отсутствия собеседников, стал объясняться
вслух с собственным желудком.
- Сейчас, сейчас, - сказал Величко.
Огонь разгорелся быстро, резина коптила, шипела и плевалась огненными брызгами. Вода
забурлила, Величко снял чайник, заварил в кружке кофе. На глазок сыпанул гречневой крупы в
котелок и стал ждать. Он сказал своему желудку:
- Погоди ты. Минут через тридцать сварится. Вот и пожрем.
Желудок ответил тихим урчанием. Затем Величко уселся на останки автомобильной
покрышки, выпил кофе, перекурил. Принес тушенку, вскрыл ее ножом. Когда каша дошла до
готовности, он вывалил в котелок тушенку, сдобрил это дело куском маргарина и сказал:
- Ну, еще минут десять - и готово. Потерпи.
...Закладка в соц.сетях
