Жанр: Детектив
Однажды в россии
...мырь, чистивший ногти лезвием стилета. Пока Сергей вглядывался в
его сытую харю с перебитой, вдавленной внутрь переносицей и вывороченными
ноздрями, секретарша что-то промурлыкала в трубку и обратилась к Сергею:
— Проходите, Игорь Ростиславович ждет вас. Войдя в зал заседаний,
Сергей крайне удивился. Ориентируясь на реплики Титова, он полагал, что увидит
типичного аппаратчика из молодых, с нагловатой ухмылкой на простецкой роже, а
перед ним оказался рафинированный интеллигент, чья внешность скорее подошла бы
не бизнесмену из новых русских, а гастролирующему скрипачу или пианисту.
Среднего роста, худощавый, с тонким одухотворенным лицом и светлыми, кольцами
вьющимися волосами. Кизяков выглядел безукоризненно — серая двойка, голубая
сорочка, бордовый галстук и вишневого цвета полуботинки с рантом были, без
сомнения, приобретены у лучших модельеров Франции и Италии.
— Сергей Константинович! — Кизяков вышел из-за стола и шагнул к
двери. — Вот вы какой!
— Какой?
В тоне Сергея против его воли проскользнуло все то же удивление —
ко всем работникам химкомбината Кизяков обращался только на
ты
, а его
почему-то выделил из общего ряда.
— О вас, не сговариваясь, все здесь отзываются как о сильной
личности, — с улыбкой сказал Кизяков, пожимая ему руку. — Называют
торпедой
.
Лестное сравнение, а?
— Впервые слышу.
— Скромность украшает человека, — заметил Кизяков, усаживаясь за
длинный стол и жестом предлагая Сергею занять место напротив. — Что же вас
привело ко мне?
— Безобразия, которые творятся по вашему указанию, — вперившись в
карие с поволокой глаза Кизякова, жестко произнес Сергей. — Мы только-только
запустили рожденное в муках карбидное производство, а вы нас обесточили.
— Олл-райт, — не переставая улыбаться, подтвердил Кизяков. — С
какой стати комбинат должен за мой счет снабжать вас энергоносителями?
— Мы же совместно создавали
Старосельский карбид
. Вот
учредительный протокол и дополнение к нему, вот наш устав. — Сергей достал
документы из кейса и выложил на стол.
— Олл-райт, — повторил Кизяков. — Я, как и вы, не новичок в
бизнесе. У вас есть хозяйственный договор на аренду помещений и обеспечение
всеми видами энергии?
— В период реконструкции цеха в хозяйственном договоре не было
необходимости, а теперь... — начал Сергей.
— Момент! — остановил его Кизяков.— В ваших документах изложены
только общие принципы, а конкретика, на основании которой производятся текущие
взаиморасчеты между юридическими лицами, содержится в хоздоговорах, отражающих
действующие цены в реальном времени. Сперва заключим договор, а затем откроем
вам зеленую улицу, о'кей?
Сергей похолодел. Закрутившись в предпусковой сутолоке, он
совершенно упустил из виду, что следовало оформить арендный договор с Тихоном
Ефимовичем, пока тот был в силе. Что же делать? Ведь, образно выражаясь, поезд
ушел.
— Сколько вы хотите? — хмурясь, осведомился он.
— Это деловой разговор, — смягчился Кизяков. — Во что вы
оцениваете ваш карбидный бизнес?
Такая постановка вопроса решительно не устраивала Сергея. Вместе с
тем он сознавал, что ссылка на коммерческую тайну прозвучит глупо — химкомбинат
в качестве законного совладельца обладал правом доступа к любой закрытой
информации.
— Покамест трудно сказать, — помолчав, уклончиво ответил Сергей. —
Мы только начали продавать карбид, а делить шкуру неубитого медведя...
— К чему темнить? Мои эксперты все давно подсчитали. Годовая
прибыль
Старосельского карбида
после уплаты налогов составит примерно
полмиллиона долларов. Плюс-минус 5%. Будем отталкиваться от этой цифры.
— Попробуем, — нехотя согласился Сергей, пораженный точностью
сведений, которыми располагал Кизяков.
— Тогда аренда помещений вместе с платой за пользование
инженерными коммуникациями моего комбината обойдется вам в 400 тысяч, о'кей?
— Это грабеж средь бела дня! — с гневом выпалил Сергей и сжал
кулаки так, что побелели костяшки пальцев.
— Это — бизнес, — мягко поправил Кизяков.
— Вы что, хотите, чтобы я уподобился тому еврею, который покупал
яйца по рублю десяток, варил, продавал по гривеннику штука, но имел бульон и
был при деле?
— Сравнение образное, но с перехлестом. — Кизяков усмехнулся. —
Кроме зарплаты, вы будете иметь дивиденды, по 3 тысячи долларов ежемесячно.
Разве это бульон от крутых яиц?
— Что же получается? Четыре года я как проклятый дни и ночи
ишачил, чтобы вырастить плодоносящее дерево, а когда созрел урожай, пришли вы с
корзинами и берете меня за горло? Веселенькие дела!
— Олл-райт! Кто же мешал вам вовремя позаботиться о своих
интересах? На ошибках учатся. Не принимайте близко к сердцу, Сергей
Константинович, на этом жизнь не кончается. В следующий раз вы обязательно
разбогатеете.
— Хотелось бы знать, где вы ума набрались, юноша? — прищурившись,
спросил Сергей.
— В Академии общественных наук при ЦК КПСС, — самым любезным тоном
ответил Кизяков.
— Оно и видно!.. Если бы у меня на руках имелся подписанный
договор аренды, вы, надо думать, придрались бы к чему-то другому?
— Олл-райт. Только вы напрасно злитесь. Сильные люди должны
смотреть правде в глаза. Мы купили химкомбинат, чтобы привнести сюда дух...
— Вы привнесли сюда только дух французского одеколона! — перебил
Сергей. — Спекулируете аммиаком, без зазрения совести обирая здешних работяг, а
пользы от вас — как от козла молока!
Кизяков негромко рассмеялся.
— С вами не соскучишься... Давайте работать дружно, не пожалеете.
Будем платить вам как председателю правления
Старосельского карбида
2 тысячи
долларов в месяц, не считая дивидендов. Ваш друг Шапиро столько не потянет,
о'кей?
Сергей закурил. Упоминание Давида подействовало на него угнетающе,
подсказав, что Кизяков собрал исчерпывающую информацию и наверняка знает о его
катастрофическом положении.
— Не хотите работать со мной — могу предложить на ваше усмотрение
другой вариант, — продолжил Кизяков. — Мои эксперты оценили ваши
капиталовложения в 84 тысячи долларов. Для ровного счета я дам вам 85 тысяч, и
тогда разойдемся мирно, как в море корабли, о'кей?
Сергей промолчал, глядя в окно.
— Мне понравилось сравнение с яйцами. Я тоже использую для примера
яйца, только не куриные, а ваши. Смотрите, — Кизяков вытянул вверх левую руку,
блеснув золотым
Ролексом
на запястье. — Я держу вас за яйца. Сожму, — он
медленно сложил музыкальные пальцы в кулак, — и вам станет больно. Я понятно
выразился?
Сергей снова ничего не ответил.
— О чем задумался, детина? — шутливо поинтересовался Кизяков.
— На днях купил пару гранат
Ф-1
. Прикидываю, где бы их испытать.
Не подскажете?
— Подскажу, почему бы нет. В прошлый приезд меня возили пострелять
уток, и западнее Старосельска, километрах в тридцати, я видел заброшенный
известковый карьер. Может быть, там?
— Может быть.
Кизяков посмотрел на часы, погасил улыбку и встал.
— Даю вам на размышления неделю, время не ждет. А чтобы вы не
питали иллюзий, карбидный цех мы опечатаем...
На следующее утро, собираясь в Санкт-Петербург, Сергей у себя в
люксе гостиницы
Химик
складывал вещи в дорожную сумку. У стола, опустив
подбородок на сцепленные кисти рук, замер пригорюнившийся Титов.
— Константиныч, у тебя, гляжу, водка осталась, — нарушил молчание
Титов. — Недопитая бутылка — плохая примета.
— Допей.
Титов наполнил граненый стакан, выпил одним духом и, занюхав водку
черствым хлебом, сказал с теплом в голосе:
— Эх, хорошо прошла!
— У тебя плохо не проходит, — проворчал Сергей.
— Ехай в Питер, обмозгуй там, как ловчей справиться с Кизяковым, —
бодро заговорил Титов.
— Как ни крути, а придется брать говноеда на абордаж, — озабоченно
произнес Сергей. — Другого выхода нет.
— Дерзай, Константиныч, покалечь злыдня, — загорелся Титов.— Бог
тебя простит! Он, ей-ей, заслужил.
— Ты меня знаешь, я порядочный человек, мне чужого не нужно, —
продолжал Сергей, обращаясь не столько к Титову, сколько к себе самому. — Мой
принцип — живи и давай жить другим. Но когда меня по-бандитски берут за горло,
я ни перед чем не остановлюсь.
— А то! — поддержал Титов, в волнении раздавив недокуренную
сигарету. — И я в точности такой же! Скажи, Константиныч, что от меня
требуется, — все исполню!
Сергей поднялся и покровительственно похлопал Титова по плечу.
— Проводи меня до машины — вот и все, что от тебя требуется, пень
ты старый!
Внизу, усаживаясь в
мерседес
, Сергей напоследок велел Титову в
следующий понедельник поточнее разузнать время приезда Кизякова в Старосельск и
лаконично, без комментариев, передать эти сведения в
Холис
. При этом Сергей
подчеркнул, что Титов должен звонить к нему в Питер не со служебного телефона,
а с почты, по автомату.
Пожилая горничная, обслуживавшая третий этаж гостиницы
Химик
,
слыла чистюлей, каких теперь раз-два и обчелся. После отъезда Сергея она битый
час наводила лоск в освободившемся люксе и со свойственной ей дотошностью
насухо протерла суконкой не только наружную, но и внутреннюю поверхность стола
и стульев. Нынешние постояльцы, ни дна им, ни покрышки, имели обыкновение
ковыряться в носу, пальцами прилепляя сопли к низу мебели, что она приравнивала
к святотатству. На сей раз вместо засохших соплей горничная выдрала из-под
стола непонятную фитюльку, повертела ее в руках и со словами:
Чтоб вам пусто
было, охальникам!
— выбросила ее в мусорное ведро.
Горничной было невдомек, что ей попался высокочувствительный
микрофон с автономным источником питания. Но свою роль микрофон уже выполнил:
вечером, по пути в Москву, охранник с вдавленным носом прокрутил на магнитофоне
разговор Сергея с Титовым и получил недвусмысленные указания от Кизякова.
77. ЗАТВОРНИКИ
В сентябре Добрынин запоздало сожалел, что не уехал из Комарова
сразу же после похищения. Говоря Вороновскому, что будет рядом с ним до конца,
Добрынин надеялся принести пользу, отвлечь его от горестных дум, согреть
дружеским теплом и вниманием, которых нелепо ждать от кагэбэшников, работавших
по найму. Однако благим намерениям Аристарха Ивановича не суждено было сбыться.
Не то чтобы Вороновский тяготился его соседством, вовсе нет, — Виктор нисколько
в нем не нуждался, умозрительно погрузившись в некий ирреальный мир.
Вот уже третью неделю Вороновский не выходил из библиотеки, куда
беспрепятственно допускался только пес Яков. Когда бы Добрынин ни проходил
мимо, ранним ли утром, в обеденное время либо далеко за полночь, оттуда
доносились органные мелодии Баха, сонаты Бетховена,
Реквием
Моцарта и
духовные песнопения. Впрочем, то ли 7, то ли 8 сентября из библиотеки зазвучали
джазовые импровизации Чарльза Паркера, непревзойденного саксофониста середины
века. Но по тональности импровизации Паркера мало отличались от минорных
сочинений великих мастеров прошлого и не свидетельствовали о том, что
Вороновский пытается переломить себя. Именно в тот день, вслушиваясь в
заунывные переливы саксофона, Добрынин сказал Ларисе, что музыка, помимо всего
прочего, выполняет функцию добавочного барьера, возведенного Виктором, чтобы
надежнее отгородиться от окружающих.
Вход в библиотеку Добрынину не был заказан, он наведывался туда
ежедневно, но подолгу никогда не задерживался. На Виктора нельзя было смотреть
без содрогания — краше в гроб кладут. Вялый, небритый, с пожелтевшим лицом и
воспаленными от бессонницы глазами, он не просто сдал, а буквально сник за
считанные дни. Отросшая щетина была сплошь седой, причем седина, точно иней по
морозному стеклу, поднялась вверх, захватив виски, а рука Вороновского, ни на
миг не выпускавшая сигарету, мелко дрожала, как березовый лист на ветру.
Говорить с ним было трудно — Виктор беспрестанно терял нить разговора, отвечал
односложно, с задержкой, зачастую невпопад. Для Добрынина оставалось загадкой,
чем он питался: на его глазах Лариса раз за разом выносила из библиотеки
тарелки с нетронутой едой. А кофе — это кофе, им одним сыт не будешь.
Ощущение полнейшей никчемности усугублялось атмосферой недоверия,
посеянного Алексеем Алексеевичем и угнетавшего Добрынина изуверской
бессмысленностью. Видит Бог, трагический разворот событий диктует необходимость
конспирации, но к чему доводить бдительность до абсурда? Мало того, что его
отстранили от участия в заседаниях кризисного штаба, — так олухи из охраны даже
запретили ему выгуливать Якова за пределами видимости телеобъективов наружной
системы слежения. А когда он изъявил вполне естественное для здорового мужика
желание с ночевкой съездить в Питер к своей давнишней приятельнице Лике,
детской писательнице, Алексей Алексеевич, черт его дери, выставил условие, что
Валерий должен неотступно находиться в непосредственной близости. Ничего себе
переплет! И вообще, за кого его здесь принимают? С Женей Скворцовым все
понятно, он — чистой воды профессионал, генерал-лейтенант госбезопасности, ему,
как говорится, и карты в руки. А Крестовоздвиженский? Почему Джузеппе может
заседать в кризисном штабе, а он, Добрынин, не может? Чем он хуже
Крестовоздвиженского?
Правда, Алексей Алексеевич, чтобы как-то смягчить бестактность,
взял за правило делиться с Добрыниным свежей информацией. От него Добрынин
узнал о звонке похитителя, получившего у них кличку
Кацо
, и о том, как
проходят переговоры. Кацо нехотя уступал, сократив размер выкупа сперва на 200
тысяч долларов, а затем сразу опустившись до миллиона, тогда как Алексей
Алексеевич, начав со 100 тысяч, довел предложение до 350 тысяч. На этом торг
застопорился: Кацо наотрез отказывался дальше снижать сумму, а Алексей
Алексеевич ссылался на предел материальных возможностей, которыми располагает
Вороновский. Кроме того, под настроение Алексей Алексеевич иногда сообщал еще
кое-что, так или иначе связанное с похищением, но у этих обрывочных сведений
была удручавшая Добрынина особенность: они всецело относились к прошедшему
времени и никак не затрагивали будущего. Когда же Добрынин, сдерживая
неприязнь, спросил, долго ли продлятся переговоры, Алексей Алексеевич только
пожал плечами.
В такой нервной обстановке о работе над романом не могло быть и
речи, поэтому Добрынин от нечего делать коротал дни у телевизора и том за томом
перечитывал собрание сочинений Джона Стейнбека, маленькими глотками попивая
марочный грузинский коньяк. Отчего бы для разнообразия малость не покейфовать,
раз в буфете у Витьки напитков — хоть залейся?
Единственным отрадным событием, разогнавшим грусть-тоску Аристарха
Ивановича, послужил приезд Аршака Самсоновича, повара от Бога. Неожиданно
появившись под вечер в пятницу, 9 сентября, старый армянин без долгих
объяснений миновал кордон охраны, молча выслушал Добрынина и, выяснив, что
Вороновский отказывается от пищи, моментально удалился на кухню. Провозившись
там не менее часа, Аршак Самсонович принес в столовую устрашающих габаритов
сковороду с блюдом, скромно названным
чижи-пыжи
. Сказать, что это омлет с
фаршем, мог бы только тупой неандерталец. По мнению Добрынина, Аршак сотворил
не просто райскую шамовку, а подлинное произведение искусства с ароматом горных
трав и экзотических специй.
Чижи-пыжи
, без сомнения, обладали волшебным
свойством — через полчаса в столовую вбежала Лариса, сообщившая о том, что
Виктор Александрович съел все без остатка.
В субботу Аршак Самсонович побывал на рынке и, шуганув из кухни
Ларису, приготовил к обеду кюфта-бозбаш, из-за чего Добрынин, прежде не
вкушавший подобной благодати, млел от восторга. Немногословный Аршак Самсонович
не мешал Добрынину наслаждаться и то и дело подкладывал ему добавку, а
умиротворенный Аристарх Иванович предавался воспоминаниям. Не переставая есть,
он увидел себя молодым человеком, впервые приехавшим в Ереван с группой
московских писателей, мысленно воспроизвел зеркало Севана, расстилавшегося
внизу, под скалой, на которой построили ресторан
Ах-Тамар
, вспомнил вкус
паровой форели и нечаянно перенесся на берега Куры, куда его по утрам выводил
грузинский поэт Иосиф Нонешвили, чтобы у воды выветрить похмелье и закрепить
отрезвление доброй порцией хаши.
Видит Бог, до чего быстро промчалась жизнь! Иосифа Нонешвили давно
уже нет, он, Добрынин, незаметно состарился, а изумительно красивая, великая
держава распалась на части, едва ли способные достойно существовать друг без
друга. Разве не так? Что нынче творится в России — сам черт не разберет. В
Ереване сады и парки пустили на дрова, иначе невозможно было перетерпеть зимние
холода. А в Тбилиси люди с вечера занимают очередь за хлебом, выстаивая ночь
напролет, чтобы не помереть с голодухи. Вот до чего довели комиссары в пыльных
шлемах, едрена вошь!
Аршак Самсонович кивнул в знак согласия и добавил, что далек от
политики, однако уволился из ресторана
Баку
— после войны в Карабахе армянину
не выжить под одной крышей с азербайджанцами. Уезжая из Комарова, Аршак
Самсонович смущенно сказал, что у него на черный день отложено 40 тысяч
долларов. Если Виктору Александровичу понадобятся деньги на выкуп Лены-джан,
берите, не жалко.
В среду похитители снова вышли на связь, в результате чего
произошла подвижка: Кацо скинул 100 тысяч, а Алексей Алексеевич набавил 50
тысяч.
А в субботу, 17 сентября, Добрынин принимал незваных гостей —
Марину Васильевну и Тизенгауза. С середины августа они, как выяснилось,
проводили отпуск за сбором грибов и ягод под Приозерском, разбив палатку на
берегу Вуоксы, а по возвращении в Санкт-Петербург услышали от
Крестовоздвиженских о похищении и тотчас приехали в Комарове.
Усадив их в каминном зале, Добрынин на правах хозяина наполнил
бокалы вишневым бренди и в общих чертах рассказал, что произошло.
— Не жмитесь, отдайте негодяям 900 тысяч! — воскликнула Марина,
залпом проглотив полбокала бренди. — Пусть подавятся!
— Никто не жмется, — возразил Добрынин. — Но безоглядно
поддаваться напору похитителей нельзя, это может погубить заложников. Прежде
чем приступить к обмену, надо сбить сумму, чтобы у них сложилось впечатление,
будто они получат максимум возможного.
— А что говорит милиция? — Марина достала из сумки мятую пачку
ТУ-134
и глазами поискала спички.
Тизенгауз поднес ей горящую зажигалку, и она глубоко, по-мужски
затянулась.
— Туда мы не обращались.
— Почему?
— Опять-таки из опасения за Жизнь Лены и Саши, — пояснил Добрынин,
смакуя бренди. — Милиция работает грубо, трафаретно, а мы хотим избежать риска.
Поэтому Женя Скворцов и Джузеппе Крестовоздвиженский решили обходиться своими
силами, без вмешательства милиции, и подключили людей из ФСБ.
Марина шумно вздохнула и допила бренди.
— Запаситесь терпением, леди. Бьюсь об заклад, что к концу месяца
мы сойдемся где-то на 600 тысячах, и тогда...
— Какие вы все умные! — враждебным тоном выпалила Марина. — Я в
ужасе, а вам — хоть бы что!
— Мариночка, стоит ли тебе... — попытался утихомирить жену
Тизенгауз.
— Столько мужиков сидят сложа руки, а бедная зайка... — Марина
всхлипнула, выронила сигарету и уткнулась в платок, заботливо поданный
Тизенгаузом.
— Арик, как ты полагаешь, кто мог это сделать? — спросил
Тизенгауз, поглаживая Марину по спине.
— Видит Бог, не знаю.
— Тебе не приходила в голову мысль, что к похищению причастен
бывший муж Елены Георгиевны?
— Эта версия проверялась одной из первых, — ответил Добрынин. —
Холмогоров ни при чем, это установлено. Его просвечивали вплоть до печенок.
Со слов Алексея Алексеевича он знал, что просвечивали не только
Холмогорова. На связь с преступным миром проверялись все прежние сослуживцы
Лены, в том числе и Марина Васильевна, но, принимая во внимание ее сварливый
нрав, Добрынин поостерегся упоминать об этом. Примечательно, что из сотрудников
ЦНИИСЭ исключение сделали для одного Тизенгауза, чья добропорядочность
изначально не вызвала сомнений у кагэбэшников.
— Он человек двойственный, способный на отъявленную подлость, —
помолчав, вымолвил Тизенгауз.
— Кагэбэшники нашли, что у него все чин-чинарем, — убеждал
Тизенгауза Добрынин. — Месяц сиднем сидит в командировке за 400 верст от
Питера. Да нет, ты его зря подозреваешь. Не забывай, что Сашка — его сын...
Марина Васильевна, плеснуть вам капельку бренди для бодрости духа?
Марина подняла глаза с потеками туши и спросила, давясь глухими
рыданиями:
— Аристарх Иванович, вы... вы верите, что зайку... что их обоих
спасут?
— Видит Бог, надеюсь. — Добрынин наполнил бокал Марины, подлил
бренди себе и обратился к Тизенгаузу: — Андрюха, я тебя не узнаю. Чего не
пьешь?
— Нет настроения. Арик, мне кажется, что Елену Георгиевну и Сашу
похитили не профессиональные преступники.
— А кто же, по-твоему? Любители? — Марина взяла в руку бокал и,
вслушиваясь в разговор, пригубила успокаивающий напиток.
— Будем рассуждать здраво, — предложил Тизенгауз. — Виктор
Александрович здесь почти не бывает, коммерцией в Петербурге не занимается и
связан с родиной лишь благотворительной деятельностью, о чем осведомлен узкий
круг лиц. Иномарками он не пользуется, ездит на
волге
или на
жигулях
. Иначе
говоря, ни Елена Георгиевна, ни Виктор Александрович никому особенно не
бросались в глаза.
— К чему ты ведешь, старик?
— Откуда грузины могли узнать, что он обладает значительным
состоянием?
Добрынин усмехнулся и снисходительно пояснил:
— Хотя мы и называем главаря похитителей Кацо, никто из нас не
считает его грузином. Прослушав запись переговоров, кагэбэшные филологи дали
заключение, что он не грузин. Какие-то словечки он употребляет явно не к месту,
и еще что-то в его речи не стыкуется с их лексикой. Так что, Андрюха, с
грузином не ты один у нас умник.
— Напрасно смеешься... — Тизенгауз покраснел от неловкости и
поспешно закурил. — Ты неустанно повторяешь — кагэбэшники, кагэбэшники. А их
самих кто-нибудь проверял?
— Неужели ты всерьез допускаешь, что Витькины ангелы-хранители...
— Добрынин взмахнул рукой в сторону караульного помещения — и вдруг осекся.
Марина тем временем разом опустошила бокал и устремила взор на
графин с бренди.
— Не надо понимать буквально. Именно их я не подозреваю. Но в
наших спецслужбах полным-полно людей, способных на подлости. Разве моя история
недостаточно поучительна?.. Мариночка! — Заметив, что жена потянулась к
графину, Тизенгауз встрепенулся. — Прошу тебя, не пей больше.
— Как скажешь.
Покорность Марины вызвала у Добрынина мимолетную улыбку. Молодец
Андрюха, одобрительно подумал он, сумел-таки приструнить свою ведьмочку.
— Виктор Александрович давно не появлялся в Комарово, прилетел
внезапно, а мог и вообще не приезжать еще год или два, — озабоченно продолжал
Тизенгауз. — Кто возьмется готовить похищение, не имея представления о том,
состоится оно в обозримом будущем или нет? Питерские рэкетиры, которым и без
Вороновского хватает легкой поживы? Или какие-нибудь подлецы из спецслужб,
которые точно знают, чего хотят добиться, и способны долго выжидать, чтобы
ударить исподтишка ниже пояса?
— Дельная мысль! — Добрынин поскреб бородку.
— Мне кажется, надо бы посоветоваться с Виктором Александровичем,
выслушать его соображения. Собственно говоря, за этим я сюда и приехал. Ему не
занимать проницательности, в этом отношении он гораздо сильнее нас обоих.
— Легко сказать... — Добрынин тяжело вздохнул. — Видит Бог, Витька
на себя не похож, совсем сник и раски
...Закладка в соц.сетях
