Жанр: Детектив
Похищение данаи
...акое решились? По пьяной лавочке, должно быть.
Мы с ней отправились в соседний вагон, а Никита ворвался в купе,
растормошил Сашу и сказал, что неожиданная пересадка, наши уже вышли, поезд
вот-вот тронется. Саша ему со сна поверил, быстро оделся, побросал вещи в сумку
— и на перрон. Ночь, вокруг ни живой души. Саша помчался на станцию, а когда
выскочил обратно — поезд медленно плыл вдоль платформы. Даже не знаю, что бы
вышло, если б Борис Павлович, случайно увидя в окно мечущегося по перрону Сашу,
не крикнул ему и не втащил в поезд, пока тот не набрал еще скорость. Так и
представляю себе — поезд ушел, а на венгерском перроне одиноко стоит наш пиит —
ни форинта в кармане, ни слова по-венгерски. До сих пор неловко, хоть и не я
инициатор.
Когда Саша вернулся в купе, мы притворились спящими. Ничего не сказав,
Саша забрался к себе на верхнюю полку. Не знаю, затаил ли он с тех пор на
Никиту злобу, но ни разу этот эпизод не поминал — ни в Сараево, ни когда
вернулись в Питер.
Возле дома Никиты стояло несколько машин — две милицейские, одна
телевизионная, да и народу собралось порядком. В подъезд, однако, кроме
жильцов, никого не пускали, а наверху, у двери мастерской, дежурил мент. Прошли
бочком, обходя очерченную мелом фигуру на полу: плоский контур — все, что
осталось от Никиты. Естественно, я давно уже догадался, зачем Борис Павлович
меня сюда привел.
Мы с ним рассматривали картины. Задержал взгляд на его гранатовых
композициях, одна безумнее другой: гранат, беременный звездами, автопортрет в
халате внутри граната, Лена со вспоротым животом, из которого расползались
живые гранатовые зерна, словно фетусы. У меня была парочка вопросов, которые не
успел ему задать, а теперь уже придется дожидаться собственной смерти, да и
неизвестно — встретимся ли в том перенаселенном мире.
Обратил внимание на столик у дивана, куда обычно заваливался Никита:
стакан с водой, очки, томик стихов Вийона. Борис Павлович перехватил мой
взгляд. Тогда я открыл наугад Вийона и прочел вслух:
—
И сколько весит этот зад, узнает скоро шея
. — И добавил от себя,
как бы между прочим: — Мог бы симулировать самоубийство через повешение.
— Тут нужно время, а его-то как раз у убийцы не было.
— У убийцы всегда времени в обрез, — утешил я Бориса Павловича.
Помимо вариаций на тему
Данаи
, было еще несколько превосходных копий
с эрмитажных полотен —
Мадонна Литта
Леонардо,
Юдифь
Джорджоне,
Кающаяся
Магдалина
Тициана,
Лютнистка
Караваджо,
Венера с амуром
Кранаха,
Камеристка
Рубенса,
Флора
Рембрандта,
Девушка с веером
Ренуара,
Таитянка
с плодом
Гогена,
Любительница абсента
Пикассо. Все эти реплики были для меня
внове — в то свое посещение мастерской я их не приметил, занятый
Данаей
, пока
нас не прервала Галя и мы не понеслись спасать мнимого самоубийцу. Большинство
полотен было повернуто к стене, мы с Борисом Павловичем разворачивали одно за
другим, а когда закончили, было такое ощущение, что побывали в музейной зале,
где собраны лучшие женские портреты из эрмитажной коллекции. Это бросалось в
глаза — Никита копировал исключительно женские образы. Вот тебе и мизогин! Его
реплики выглядели, пожалуй, даже свежее и ярче, чем потемневшие картины
Эрмитажа. У одной я задержался — это был
Поцелуй украдкой
Фрагонара: у
девушки было лицо Лены, а в юноше Никита дал свой автопортрет. Вот такой и был
их быстротечный роман — второпях, тайком, украдкой.
И тут я вспомнил один теоретический разговор на эту тему с Леной —
Господи, когда это было? Сто лет назад! Белые ночи, балтийские ветры, весенний
запах корюшки и, как всегда, впереди — антагонисты, а мы с ней плетемся сзади.
С Галей мне хорошо было трахаться, с Леной — разговаривать, я это разделял,
держа свое либидо в узде: не только из-за Лены, но еще больше из-за Саши,
почему и считаю покойника подонком, коли он покусился на святая святых —
дружбу. Или в его извращенном представлении он, наоборот, пытался таким образом
укрепить отношения с Сашей? Что до меня, то я нарушил все Его заповеди, кроме
последней.
Лена мне тогда сказала, что поцелуй, с ее точки зрения, еще более
интимное дело, чем соитие. Меня это поразило — и сама эта мысль, и то, что из
невинных уст. Не сдержался и спросил, с кем она еще целовалась, кроме Саши?
Ни
с кем
, — просто ответила она. В том-то и дело, что ее целомудрие было
тотальным, почему и непредставим ее роман с Никитой, пусть кратковременный,
даже одноразовый. А его намеки — отвратны, кощунственны. Нет, он заслужил
смерти.
А как насчет того единственного свидетельства, которое лежало у меня во
внутреннем кармане штанов вместе с долларами и кредитными карточками и которое
я решил утаить до поры до времени? Как-то не вписывалось оно в мое прежнее
знание Лены.
Стало мне вдруг как-то не по себе, когда вспомнил ту нашу прогулку и
доверительный с ней разговор. Я вдруг почувствовал, как истина задела меня
своим крылом — и отлетела, оставив ни с чем.
Борис Павлович смотрел на меня удивленно. X... ты теперь, козел, от
меня что узнаешь!
— Я так понимаю, ваш друг не был самостоятельным художником, — сказал
он.
— Он отрицал индивидуальность в искусстве. В жизни — тоже. Считал все
на свете взаимозаменимым — женщину или картину, все равно. Копия не хуже
оригинала, а может, даже лучше. Тем более после бесконечных реставраций от
оригинала мало что остается. Приводил в пример Парфенон и Сикстинскую капеллу.
У него самого был редкий дар мимикрии, удивительная способность к
перевоплощению и передразниванию. Всех и вся. В любом жанре. Думаете, он только
копировал? Было время, он снабжал музеи неведомыми либо пропавшими шедеврами.
Писал иконы, предварительно обработав доски под старинные, — набил руку на
псковской школе конца XIV века. Настоящей сенсацией стала пропавшая в тридцатые
годы панель Гентского алтаря братьев Ван Эйк, которую Никита будто бы обнаружил
на даче у маршала Жукова, где фаловал внучку героя, а тот и вправду вывез из
разгромленной им Германии несколько вагонов старинной живописи, скульптуры,
мебели и фарфора. На попытке сплавить мнимого Ван Эйка бельгийцам он и
подзалетел. С трудом выкрутился — его взяли за переправку художественных
ценностей за границу, а он заявил, что это всего лишь шутка — чтоб проверить
компетентность музейных экспертов.
— Мошенник!
— Скорее плут, — уточнил я незнамо для кого. — А уж подделать чужой
почерк либо подпись — для него было раз плюнуть. Однажды сам себе выписал
бюллетень от нашего эрмитажного врача — и сошло: неделю не выходил на работу.
Либо на спор нарисовал сотнягу и спокойно разменял ее в гастрономе. Трюкач.
Лена как-то уехала к родне в Кострому — через неделю Саша получает ее покаянное
письмо с признанием в измене. Ну не подлянка ли?
— Зерно упало на благодатную почву? — Я поморщился, стилистически он
все-таки невыносим. — А где он раздобыл почтовый штемпель?
— На то и художник, к тому же копиист — вот и изобразил: не отличишь. А
еще, шутки ради, воспроизводил голоса знакомых — с большим успехом. Не знаю,
как в последнее время, но в молодости у него была привычка разыгрывать
приятелей по телефону, особенно женщин — звонил им под видом их мужей и
любовников. Попадались все как одна. Однажды позвонил Лене и говорил Сашиным
голосом — тот, как узнал, опять психанул, еле успокоили. Озорник, ерник,
балагур, пересмешник, юродивый, не всегда даже понятно — когда всерьез, а когда
дурачится. Однако его пародии и мистификации были со значением: как еще один
способ доказать, что человек не оригинален. Мужьям предлагал пари, что ночью,
под покровом тьмы, проникнет к их женам на час-другой, а те и не заметят
подмену. Несмотря на разницу в параметрах — он был ниже всех своих знакомых.
— Кто-нибудь согласился?
— Без понятия. Меня здесь не было девять лет.
— Саша не мог? Для проверки на верность. Говорят, он их с этой целью
случал.
— Кто говорит? — рассердился я, хотя прекрасно знал кто.
— Какая разница? — уклонился Борис Павлович от разоблачения своей
агентуры. — В любом случае ваш Никита был порядочный потаскун.
Меня аж подташнивало от его мещанских интерпретаций.
— Скорее пакостник, — снова уточнил я в деревянное ухо. — Ему все было
по нулям. Нассал однажды на спор в древнегреческую амфору в Эрмитаже. Трахнул
библиотекаршу — стоило той только наклониться, чтоб достать ему книгу. Проверки
на вшивость, боюсь, не выдержал бы. Одним словом, пох...ст.
— Современное искусство совсем не признавал?
— Отчего же! Просто он полагал задачей нынешних художников
совершенствование классики. Мол, и без того достаточно написано великих книг и
картин — чего плодить новые? Ссылался на пример Мане, который улучшил
Расстрел
и
Мах на балконе
Гойи, написав по их мотивам свой собственный
Расстрел
и своих собственных
Мах
. Также на Пушкина, Лермонтова, Тютчева,
которые под видом переводов выдавали собственные стихи, превосходившие
иностранные оригиналы. Плоть от плоти петербургской охранительной школы, ее
крайнее выражение. Саша придерживался противоположной точки и считал, что
Никита паразитирует на классике. Спорили до хрипоты. Я брал обычно сторону
Саши. Экзерсисы Никиты и в самом деле сомнительны, хоть и остроумны — не
отнимешь. Имитатор, компилятор, интерпретатор — кто угодно, но только не
художник.
Его трагедия в том, что он выбрал не ту профессию. Если б вместо
живописца стал музыкантом-исполнителем, его имитаторские способности пришлись
бы в самый раз. Прославился бы как виртуоз.
И я чуть подробнее остановился на безумной теории Никиты, добавив
немного от себя. Мне бы самому сменить профессию: адвокат из меня хоть куда!
Особенно адвокат дьявола.
— Но я вижу, что из всех картин его больше всего интересовала
Даная
,
— сказал Борис Павлович.
— Какой вы, однако, сообразительный! — похвалил я и добавил: — Под моим
влиянием.
— То есть у него был бзик, как у вас?
— Не совсем. У него не было бзика. Просто однажды я задрапировал Галю
под Данаю и пригласил Сашу с Никитой на смотрины. Вот Никита и написал с Гали
свою собственную
Данаю
, а потом уложил в ту же позу Лену — получилась еще
одна. Плюс копировал рембрандтовскую, улучшая, как он считал, оригинал. Отсюда
столько вариаций на один и тот же сюжет.
— Лену писал с натуры?
— С натуры, — подтвердил я.
— Вы знаете, при вскрытии ее тела был обнаружен двухмесячный фетус.
Приблизительно такой срок между ее убийством и написанием этой картины.
— Он ее писал в присутствии Саши, — Возразил я.
— С одного сеанса Саша ушел. А она была голой.
— Я вижу, вы в курсе больше, чем я. Зачем тогда спрашиваете?
— Сам не знаю. Любопытно, насколько вы в курсе.
— По-видимому, вы не очень разбираетесь в некоторых физиологических
вопросах. Объясняю: голая женщина возбуждает пять минут, а потом возбуждение
само собой проходит. Тем более у таких профессионалов, как Никита. Знаете, чем
семейная жизнь убивает любовь? Тем, что лишает мужчину одного из главных
удовольствий—- раздеть женщину. Вот если б Лена была одетой или полураздетой...
Это действует куда сильнее и дольше на мужское либидо.
— А я как раз о женском либидо. Положим, у мужчины возбуждение через
пять минут проходит, а как насчет голой женщины? — И ни с того ни с сего, без
всякого перехода: — Вы — наш главный свидетель. Последний, кто видел его живым.
— Не считая убийцы. Это у вас такой метод — допрашивать свидетелей in
flagrante delicto, на месте преступления, оказывая на них психологическое
давление?
— Не только свидетелей, но и подозреваемых. — И не дав мне опомниться:
— С тех пор как вы здесь побывали, ничего не изменилось?
— Если не считать хозяина мастерской...
— Юмор? — возвратил он мою же реплику.
— Какой есть.
— Меня интересуют картины.
— В каком смысле?
— Все ли на месте?
— Не считал.
— Я говорю о
Данаях
.
— Мне неизвестно, сколько он их написал. Потому и тянул, что чуял
очередной словесный капкан. Понимал, что от моего ответа зависит, развеять его
подозрения или, наоборот, укрепить. В любом случае доказательств — никаких,
поздно спохватились. Так что терять мне нечего, решил я, дожидаясь следующего
вопроса.
— Я хотел бы знать, — терпеливо разъяснял Борис Павлович, хотя,
несомненно, догадался, что я тяну резину, — все ли
Данаи
на месте из тех, что
он вам показывал.
— Вроде бы все, — решил я немного подразнить его. — Хотя подождите...
Откуда ему знать, сколько их было? Но животом чувствовал, что знает.
Я прошелся по мастерской, скользя взглядом по
Данаям
. На какой-то миг
задержался у Данаи-Лены и впервые вдруг остро почувствовал, что ее нигде уже
нет на белом свете — бедный Саша!
Обернулся к Борису Павловичу и спокойно сказал:
— Кажется, было пять. Одной не хватает.
— Какой? — быстро спросил он.
Сказать — не сказать? В конце концов решился — терять нечего. Я уже
больше не сомневался, что ему и без меня известно, а спрашивает просто так,
чтоб проверить.
— Самой, пожалуй, незначительной. Это была копия с
Данаи
после ее
реставрации.
Борис Павлович ввинтил в меня свой взгляд — только зря стараешься, не
на того напал! Ну что уставился? Ты — не змея, я—не кролик. У каждого человека
есть квота страха. Свою я израсходовал до конца.
— Вы уверены, что это была копия?
— Он так сказал.
— А вы сами? У вас же особые отношения с
Данаей
. Разве не вы с ходу
обнаружили подмену в Эрмитаже? Или ваш глаз работает только в одном
направлении? Копию от оригинала можете отличить, а оригинал от копии — нет?
— Оригинала я не видел. Точнее, того, что вышло из реставрационных
мастерских. Я приехал к открытию.
— За два дня до открытия.
— К тому времени картина уже была подменена копией.
— Откуда вы знаете?
— Не ловите меня на слове. Не в последний же день!
— В последний.
— Я ее не похищал.
— Лично вы — нет. Тут меня прорвало.
— Вы что ж, хотите, чтоб я помог вам упечь себя за решетку? Против меня
нет никаких улик, кроме смутных подозрений и бредовых гипотез. Да еще неуемного
желания взять реванш за мою, девятилетней давности, победу над вами.
— В том и закавыка, что доказательств у нас недостаточно, — грустно
признал Борис Павлович.
— А потому надеетесь, что я их сам вам преподнесу на золотом блюдечке с
голубой каемочкой? Дам показания против себя? Ждете от меня помощи, будучи сами
не способны сыскать ни похитителя картины, ни убийцу, а может, даже и двух.
Даже если б я сам явился с повинной, вам бы все равно пришлось поискать
доказательства и свидетелей, чтоб подтвердить мое признание. Да и в любом
случае я вам не подотчетен.
— У вас теперь двойное гражданство, — напомнил мне Борис Павлович.
— От которого я в любую минуту могу отказаться. Хотите, прямо сейчас
верну российский паспорт, — предложил я и полез в карман. — Вряд ли он мне
понадобится в Америке, где я буду через пару дней.
Движением руки Борис Павлович остановил меня.
— Уж коли зашла речь о географических перемещениях... Помните парадокс
Велимира Хлебникова: путь из Москвы в Киев лежит через Нью-Йорк. Боюсь, вы
любитель таких сложных маршрутов. Зачем летали в Тбилиси?
— Как шпион.
— Шутить изволите? Вы не шпион. Криминальная ваша функция совсем иная.
— Господи, как серьезно! Так арестуйте меня — коли у вас есть
основания, — сказал я, решив не облегчать ему задачи подробностями грузинской
поездки — как мнимыми, так и подлинными.
— Основания есть, а с доказательствами, вы правы, слабовато. Только
косвенные улики. С точностью не знаем, ни где вы были в момент убийства Никиты,
ни что делали в Тбилиси, ни для чего прибыли в Питер. Все это нам и предстоит
выяснить. Подозрительно уже то, что стоило вам приехать, как все закрутилось —
и картину свистнули, и реставратора из Эрмитажа кокнули. Что следующее? Или —
кто следующий? Два безнаказанных убийства — не следует ли ждать еще одного? В
первом мы подозревали Никиту — даже если он его и совершил, то теперь
правосудию, увы, до него не дотянуться. А если не Никита? Что, если убийца
Никиты был убийцей Лены? И странным образом все ваше сараевское товарищество
оказалось задействованным: одного самого убивают, у другого — жену, остальные —
на подозрении. И как эти убийства связаны между собой? И как — с похищением
Данаи
? Как — с вашим приездом? Просто совпадение? Не слишком ли много
совпадений?
— Представьте: связи отсутствуют, все — само по себе, совпадения —
случайны.
— Случай — тоже часть закономерности, но невидимой, неосознанной,
неразгаданной. Мы сбились с ног в поисках этой связи-невидимки, но кто-то нам
все время подсовывает ложные следы, сбивает с толку. Не исключено, что вы. Вот
мы и блуждаем в потемках, движемся ощупью, как кроты. Но еще не вечер. — Голос
Бориса Павловича неожиданно окреп. — Арестовать вас мы всегда успеем, но
постоянное наблюдение установим уже сейчас. Не обессудьте. Во избежание еще
одного преступления. И расписку о невыезде вынуждены попросить. Как свидетеля
по делу чрезвычайной государственной важности.
И протянул мне бумагу.
Я расхохотался:
— Опять двадцать пять! Вот я и снова нсвыездной, как в добрые старые
времена. И тог же самый старый друг-приятель в качестве следователя.
— Хотите дать мне отвод?
— Нет, зачем же! Старый друг лучше новых двух. Подмахнул, не глядя, и
вернул бумагу. А мог и не подписывать. Или не мог? А, какая разница! В Питере
у меня еще есть кой-какие делишки, а слежку они б в любом случае установили.
Кстати: между Россией и Америкой существует уже, кажется, договоренность об
экстрадиции — не скроешься. Разве что на моем острове в Эгейском море. Вот куда
захотелось со страшной силой, подальше от обеих стран, коих я гражданин.
Борис Павлович предложил подбросить.
— К американскому консульству, — сказал я, напоминая ему о своем
гражданском статусе.
Там подробно рассказал о гэбухе, которая преследовала меня в прежней
жизни и продолжает сейчас — в лице все того же вездесущего Бориса Павловича.
Выслушали вежливо, с пониманием, заверили, что нет причин волноваться — на моей
стороне вся мощь оставшейся в одиночестве супердержавы.
Но войны из-за меня
Америка России не объявит?
— повторил я формулу Бориса Павловича. Консул
вежливо улыбнулся. В гостиницу не поехал, чтоб дать им возможность пошмонать в
моем сундуке как следует. Прямо из консульства позвонил Гале — безуспешно.
Тогда набрал Сашин номер — к телефону подошла Галя.
Пришлось вертаться на Васин остров.
9. В САМОМ СЕБЕ, КАК ЗМЕЙ, ТАЯСЬ...
Так и не понял, чего это Галя в таком напряге: из-за смерти Никиты или
из-за того, что Сашу все еще мурыжат и неизвестно, когда выпустят (если
выпустят)? Вряд ли все-таки из-за меня, хоть я и догадывался, что ей не очень
по себе в моем присутствии. Или она тоже меня подозревает? Ничего, стерпится —
слюбится. Не было еще случая с тех пор, как первый раз дала, чтоб она мне
отказала. Покочевряжилась для порядка, но в конце концов сделались, хоть она
все время поглядывала на дверь и такую подо мной устроила пляску святого Витта,
чтоб только я скорее кончил. Егоза! Вот я и кончил, не успев войти во вкус. Это
был акт не любви, а физкультуры. И ненависти: взаимной.
— Не надейся — так скоро он не появится, — рассердился я, залезая
обратно в джинсы, и как раз в это время услышал, как поворачивается ключ в
замке. Мы быстро привели себя в порядок, но думаю, что если б даже Саша нас
застукал, вряд ли обратил внимание. Жаль, что не застукал: Сашино равнодушие к
Гале — моя ей месть не знаю за что. Хотя догадываюсь.
— Пытали? — пошутил я. И тут же успокоил его: — Я вот тоже среди
подозреваемых.
— Если б не твоя телеграмма, они бы его до сих пор не хватились.
— Ну вот — опять я виноват! Хватились бы — мастерская была под
колпаком. Днем раньше, днем позже. А от тебя чего хотели? У тебя же алиби.
— На убийство Никиты, но не на убийство Лены. А они теперь, в связи с
новым убийством, заинтересовались прежним. По второму кругу. — И Саша вздохнул.
— На убийство Лены алиби у Никиты. Галя, а может, ты и мне какое алиби
подбросишь по старой дружбе?
— У тебя и так есть алиби: тебя не было здесь в обоих случаях.
— А что, если нам самим заняться расследованием? — предложил я. — С
условием, конечно, что ничего не выйдет за эти стены, если только они без ушей.
Одной лишь истины ради?
Оба на меня как-то странно смотрели.
— Что вылупились? Или вы и так все знаете, а мне мозги пудрите? Давно
подозреваю, что я здесь один хожу в пелках. Или друг дружке вы тоже голову
заморочили? Так как — устроим день без вранья? Обещаю: тоже выложусь. За мной
не заржавеет. И у меня есть кое-что в закромах. Поехали?
— Кто ты такой, чтоб устраивать нам допрос? — Это Галя.
— Не я вам, а мы — друг другу. Перекрестный допрос.
— Допрос с пристрастием, — сказала Галя, и мне показалось, что она так
противится вовсе не из-за себя.
— Что ты хочешь знать? — Это Саша.
— Что мы хотим знать? — уточнил я. — Прежде всего — кто убийца? Или —
убийцы? Это, думаю, главное. Если мы это знаем. Если убийцы — среди нас, а не с
улицы. Я бы не исключал из черного списка покойника. Нет, он, конечно, не мог
сам себя кокнуть, но Лену... Я ее никак не мог убить — находясь за океаном.
Никита не мог убить самого себя. Все остальные на подозрении. Включая Галю.
Даже если мы не выясним всю истину, то приблизимся к ней. Если не решимся
сказать правду про себя, то давайте хоть поделимся подозрениями друг на друга.
Кого ты подозреваешь в убийстве Лены? — Это я к Саше.
Он взглянул на Галю, словно прося у нее совета, но Галя никак не
отреагировала на его молчаливую просьбу, если это действительно была просьба —
мог и присочинить, у меня воображение работает иногда на крутых оборотах, минуя
реальность. Но что точно: Галя была ему нянька, невостребованное материнство
она опрокинула на это великовозрастное дитя.
— Тебе не обязательно отвечать, — сказала она Саше, но он ее не
послушался.
— Покойника, — сказал он, вдруг решившись. Я чувствовал, каких это ему
стоило усилий.
— А он — тебя. — И, чтоб его успокоить, добавил: — Подозревал. Теперь
ты у него вне подозрений. Никто почему-то не рассмеялся.
— Если б не он, она была бы жива, — добавил Саша убежденно.
— А ты? — Это я к Гале.
— Проехали, — ушла она от ответа. — А ты сам?
— Сначала думал на Сашу. В таких случаях муж всегда на подозрении, по
схеме
Отелло — Дездемона
. Но потом, поглядев на Сашу, решил, что он на такое
не способен: ни морально, ни душевно, никак. Рука б не поднялась. Кто угодно —
только не он. Вот и решил, что Никита. Ваш семейный союз был для него
непереносим. Не знаю даже, был ли он в Лену влюблен. Скорее — навязчивая идея.
Лена его волновала не сама по себе, а как твоя жена. Он ухитрился доказать
самому себе, что человек ничтожен ввиду его смертности, перед лицом небытия,
что личность — фикция, а усилия индивидуума — суета и тщета, и единственное
тому опровержение была только твоя, Саша, любовь к Лене, ее вычлененность из
мира самок. Вот он и задумал увести ее от тебя, а когда не вышло — устранить
физически.
— Усложняешь, —сказала Галя, которую, похоже, раздражали мои
разглагольствования о Сашиной любви.
— Упрощаешь, — сказал Саша.
— Не упрощаю и не усложняю, а вытягиваю рациональную концепцию из
клубка эмоций.
— Ты думаешь, он ее убил ради своей концепций? — спросила Галя.
Я чуть не поперхнулся от возмущения:
— Он ее не убивал! Ты знаешь не хуже меня. Нечего строить из себя
целку!
— О чем ты? — спросил Саша.
— А о том, что из-за этого все-таки не убивают. Чтобы подогнать
конц
...Закладка в соц.сетях
