Жанр: Детектив
Похищение данаи
... каждой картине по стражу! Выписали
из Америки суперсовременную сигнализацию, а работать с ней не научи-дись — вот
она и самоотключается, не дожидаясь, когда ее выключит вор. А то, что в
запасниках или на реставрации, и вовсе бесхозно. Античные монеты, к примеру,
уходят из Эрмитажа косяками. Выносят также гермы, мелкую скульптуру, древние
вазы, византийские иконы, средневековые рукописи. Недавно какой-то шалун
древнеегипетскую мумию увел — шито-крыто. Все, что плохо лежит, а лежит из рук
вон плохо. Не только в Эрмитаже. В Публичке не осталось древних манускриптов —
подчистую! Но сейчас преступники превзошли себя. Для нас это ЧП. Знаете, во
сколько оценивается
Даная
? — И не дожидаясь моего вопроса: — Семьдесят —
восемьдесят миллионов долларов! Я аж присвистнул, гордый за мою гёрл.
— К нам уже подваливал один козел из вашего Метрополитена. Да еще
приценивался частный коллекционер с весьма сомнительной репутацией: иракский
еврей, который торгует оружием, а в Греции скупает недвижимость, включая
острова в Эгейском море. На одном у него будто бы тайный музей.
Я и глазом не моргнул — какое мне дело до иракского еврея с его тайным
музеем! Однако осведомленность Бориса Павловича меня удивила. Не скажу, что
приятно.
— Собирались пустить ее с торгов? — поинтересовался я как ни в чем не
бывало.
— Не те времена. Помните, сколько Сталин спустил, считай, за бесценок,
эрмитажных шедевров? Вот откуда есть пошла Национальная галерея в Вашингтоне.
— Тамошние русские называют ее
малым Эрмитажем
. Но с другой стороны,
на что бы Сталин производил индустриализацию без вырученных денег?
— Капля в море. Ключевую роль сыграл ГУЛАГ, арсенал бесплатной рабочей
силы. Лучше было лишний миллион в лагеря бросить, чем транжирить национальные
сокровища. Что люди? Народятся заново. А Рафаэля с Веласкесом взять больше
неоткуда. Нет,
Данаю
отдавать не собирались, хоть покупатели попались
настырные. Особенно этот иракский еврей. Темная личность. Впрок торговал у
чеченцев нашу нефть — когда те добьются независимости, а пока что снабжал их
американским оружием из Турции. А нам предложил сократить поставки, если мы
продадим ему
Данаю
. Он и назвал эту цифру: семьдесят миллионов.
— Зря не сторговались. И деньги в кармане, и русские солдаты
целы-невредимы, а так задаром пришлось отдать. Жалеете небось?
Борис Павлович никак не отреагировал, не поняв, по-видимому, сочувствую
я или измываюсь.
— Вы, конечно, знаете, в реставрационные мастерские два входа —
служебный и с главной лестницы, — продолжал он. — Там хоть и висят
запретительные надписи, но кто в наше время обращает на них внимание? Скорее
наоборот:
запрет как стимул к действию. Хотя, конечно, поразительно, как удалось
вынести такую огромную картину — сто восемьдесят пять на двести три! И это
несмотря на милицейские посты и военизированные наряды.
— Ну, это проще простого! Свернул в рулон — и поминай как звали!
— В рулон? — переспросил Борис Павлович — Спасибо за подсказку, только
что нам с нее? Мы могли бы, конечно, устроить всеобщий шмон. Среди эрмитажников
и тех посторонних, кто побывал в мастерских последнюю неделю, — выписанные им
пропуска, к счастью, сохранились. На подозрении все, даже эрмитажная кошка.
Только не думаю, что картина все еще находится у того, кто ее стащил.
— А что, если он на то и рассчитывает?
— На что именно?
— Считает, что вы не думаете, что он держит картину у себя дома, —
объяснил я, уже догадываясь, что переоцениваю умственные способности
собеседника.
Он, однако, отреагировал неожиданно для меня:
— Еще одна подсказка?
— Ни в коем разе! — испугался я. И кто меня за язык тянет? — Однажды
уже подсказал себе на голову. Навел вас на горячий след — и вот благодарность!
Знал бы — молчал в тряпочку. Все бы до сих пор копию
Данаи
принимали за
оригинал. — И спросил напрямик, слегка утомившись от неопределенности: — А в
чем лично я подозреваюсь?
— Ни в чем, — хмыкнул он. — Это все был треп, для разгону. В качестве
рабочей гипотезы. Одной из. Хоть вы и подозрительны сами по себе.
— Это все рудименты прежней работы, когда подозрительность была
коллективной манией вашей организации, — напомнил ему еще раз.
— Что вы меня все прошлым тычете? Да мне гэбуха, может, обрыдла больше,
чем кому другому! А сыщику подозрительным быть на роду написано.
— А ко мне чего цепляетесь? Из злопамятства? Не удалось засадить меня
за измену родине, реальное, с вашей точки, преступление, так вы шьете теперь
вымышленное — похищение национальной ценности?
— Я исхожу из того, что преступника, ушедшего от справедливой кары, не
грех подловить на чем другом. — И тут же добавил, усмехаясь: — Не про вас будет
сказано.
— Не забывайте, что у меня в кармане американский паспорт, — сказал я
на всякий случай.
— Вряд ли президент США объявит нам войну из-за новоиспеченного
американского гражданина. Конечно, вы у нас в качестве заокеанского гостя. Зато
мы — у себя дома, а дома, знаете, и стены помогают.
— Все ваши стены давно сгнили и рухнули, как сказал сто лет назад в
аналогичной ситуации товарищ Ленин. А в наш телекомпьютерный век весь мир —
большая деревня.
— Не скажите! Мы здесь живем как на хуторе. А что до стен, то вы правы
— вот почему мы возводим их наново.
Менее всего желал я быть втянутым в политическую дискуссию — до их
ностальгии по прежним добрым временам мне нет дела. Я поднялся, решив
пренебречь десертом, хотя закусон был вполне пристойный.
— Вот наши пути и пересеклись, — сказал он, прощаясь.
— Не думаю.
— Да, чуть не забыл. Хорошо, что упомянули про американский паспорт. У
меня для вас приятный сюрприз. Вы подавали на восстановление гражданства. Так
вот, ваша просьба удовлетворена. — И он протянул мне российский паспорт.
Удивительное дело — никакой радости не ощутил. Даже напротив — скорее
какой-то подвох, словно угодил в ловушку, которую сам же расставил. Вышла даже
заминка — он протягивал мне паспорт, а я не решался взять. В конце концов взял
— что еще оставалось? Сам напросился. И за фигом мне их чертово гражданство? С
меня что, американского не достаточно? Или я собираюсь стать гражданином мира?
Почему тогда российское, а не, скажем, бангладешское или перуанское? Честил
себя всячески, особенно когда заметил, что он глядит на меня и скалится.
Расстроился еще больше — что дал почувствовать ему свою слабину, хоть и не
догадывался пока, в чем она.
Расстались с ним сухо, как и встретились, — без рукопожатия. Он так и
не решился протянуть мне свою, не уверенный, что я ее пожму. Я бы пожал —
никогда не решался на подобный демарш, даже имея дело с нерукопожатными. Легче
убить человека, чем не ответить на его рукопожатие.
Оставшись один, досек наконец, что к чему: как российский гражданин, я
теперь подпадал под юрисдикцию федеральных властей. Это меня и подстегнуло. Во
что бы то ни стало надо их упредить.
Не слишком ли я болтлив, задирая их?
4. ВОЗМОЖНА ЛИ ЖЕНЩИНЕ МЕРТВОЙ ХВАЛА?
Недолго поразмыслив, с кого начать, и не зная, как вести себя с убитым
горем супругом, отправился вечером к его лучшему врагу — Никите. Даже если Саша
ее сам кокнул — разве ему от этого легче? Скорее наоборот. Предпочел бы не
встречаться с ним с глазу на глаз — может, Никита составит компанию? Да и Галя
отсоветовала, правда в командном стиле, словно я ее супруг. Еще чего! Не
забыть: поставить на место.
Мастерская у Никиты — все та же: в Гавани, на Васином острове. Люблю
эти места, продуваемые морскими сквозняками. Во время наводнений остров ныряет
под воду первым — так низко расположен. В той, другой жизни мы с Сашей и
Никитой, иногда прихватив Лену и никогда — Галю, бродили здесь летними ночами,
хотя какие это ночи? Воздух разбавлен молоком, природа не смыкает свое
недреманное око, одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса, а на душе
такая душевная сумятица и тревога, что впору сочинять стихи либо расстаться с
жизнью. Если не успевали доспорить до развода мостов, ночевали у Ниюгаы в
мастерской, хоть Саша и рвался к своей крале — единственный женатик в нашем
мальчишнике, дня не мог без нее прожить, а тем более ночи. Потому, может, он и
поменял квартиру на Литейном на квартиру на Васином острове, поближе к Никите,
чтоб только не расставаться с ней на ночь? Нет, что угодно — только не душегуб!
Точнее, кто угодно, только не он. Скорее уж Никита, тем более у него ключ. Вот
в чем ключ к этому делу — в ключе! А алиби — липовое, Галя ему удружила. Ух,
Галя-Галатея...
Мог бы, кстати, остановиться у него в мастерской, но я предпочел
Москву
, гостиницу у Александро-Невской лавры, с превосходным видом на
историческое кладбище, где я когда-то, еще в студенческие годы, водил
экскурсии, а однажды назначил сокурснице свидание у могилы Чайковского, где и
кинул ей палку — и даже не одну, — к взаимному удовольствию, в присутствии
композитора, которого не люблю за истерику и слюни. Ностальгически меня этот
вид вполне устраивал, да и что бы я делал в королевстве кривых зеркал, где со
стен на меня глядела моя красотка, растиражированная безумной кистью моего
сараевского дружка? Странно все-таки, как нас свела та поездка. А с моим
отвалом их, похоже, еще больше сбило в одну кучу.
На лифте — до восьмого этажа, а там уж —
а своих двоих до его
мансарды с шикарным видом на Петровскую гавань. Первоначально — чердак, но
Никита, получив его в свое владение и одомашнив обитавшего здесь дикого кота,
переоборудовал под мастерскую: вскрыл потолок и застеклил оба ската крыши.
Отсюда открытость пространству: солнечные лучи или дождевые потоки обрушиваются
прямо на тебя. А вот плывут над тобой облака — вид обалденный! Бывало,
валяешься у него на диване, чешешь прирученного котофея, глядишь в небо — такая
благодать нисходит.
Чем еще хороша мастерская — полной отрешенностью от остального дома:
единственная на этаже, лифт не доходит, никто не любопытствует. Разве что
телеграмма, но от кого этому анахорету получать телеграммы!
Хоть и ожидал чего-нибудь в этом роде, но ошарашен был с порога —
поверх поседевшей головы Никиты, прямо напротив двери, возлежала сбежавшая из
Эрмитажа
Даная
.
И мгновенно меня пронзил страх — за нее, за Никиту, за себя: чтоб вот
так, не таясь, повесить похищенную картину у себя в мастерской! Потом глянул на
моего поистаскавшегося друга — он ухмылялся, наблюдая сквозь очки точно
рассчитанный им эффект.
— Проняло?
— Еще как, — признался я.
Мы обнялись. От него приятно и привычно воняло канифолью, клеем,
скипидаром и еще черт знает чем, пальцы в краске, небрит — хоть и состарился,
но в глазах все тот же бес, что и прежде.
— Твоя копия лучше эрмитажной, — похвалил я.
— Жаль, настоящую
Данаю
свистнули, а так бы признал, что моя копия
лучше не только их копии, но и самого Рембрандта. Копиист устраняет недостатки
оригинала. Я уж не говорю, что он работает на трезвую голову, а оригинальный
автор по вдохновению, что не сильно отличается от пьяни или безумия. Ломброзо,
к примеру, и вовсе не видел разницы между приступом помешательства и
вдохновением гения.
— Вот почему ты не стал гением, вытравив из себя все оригинальное, —
чтоб не спятить.
— Нет, без балды. О тех же греческих статуях мы судим исключительно по
римским копиям. Что б мы без них знали о Праксителе, Мироне или Поликлете? Одни
предания!
— Но известно же, что копии значительно уступают оригиналам, —
вступился я за моих любимцев греков.
— Откуда известно? Опять же, Глеб, ты сравниваешь с преданием —
оригиналы до нас не дошли. Почему не представить, что копиист конгениален
изначальному мастеру? Тем более его задача проще — воспроизвести или даже
улучшить оригинал. Ян ван Меегерен написал перед войной с три десятка старинных
полотен, признанных во всем мире за оригиналы, пока его не разоблачили. Кто он
— жулик или гений? Сколько знаменитых Рембрандтов, Вермеров, Ван Гогов и
Пикассо оказались подделками, а ведь висели на почетных местах в лучших музеях
мира — им поклонялись, как святыням, о них писали исследования. Они что, стали
хуже после разоблачения? Тот же древнеегипетский кот с золотой серьгой в ухе из
вашего Метрополитена — пусть оказался подделкой, но все равно шедевр,
согласись! А где гарантия, что остальные экспонаты Лувра, Метрополитена,
Рейксмузеума и Эрмитажа — подлинные? И что такое оригинал? Десятки раз
подновленная, реставрированная, переписанная Сикстинская капелла — это,
по-твоему, настоящий Микеланджело? Да и что там увидишь — разве что в
цейсовский бинокль да еще задравши голову так, что у тебя шея затекает! Не
лучше ли тогда все это спокойно рассмотреть в хорошем альбоме? Большинство
людей судит об искусстве по репродукциям, которые ничуть не хуже оригинала, а
иногда даже лучше. Знаешь, что у многих коллекционеров дома висят копии, а
оригиналы, чтоб не стырили, хранятся в банке? Само понятие
оригинал
стало
условным. А о подпольном музее на греческом острове слыхал? Там среди
неотличимых от оригинала копий висят краденые шедевры. Общеизвестно: алмаз
лучше всего спрятать среди простых камушков.
Было бы странно второй раз за день отмолчаться при упоминании, пусть
всуе, Острова, слава которого докатилась, вижу, и сюда. Тем более если это
Борис Павлович сообщил Никите по старой дружбе, а сам узнал известно откуда —
вряд ли с переименованием его alma mater вовсе перестала функционировать.
— Там, говорят, цела-невредима наша Янтарная комната, — подпустил я, на
всякий случай сославшись на всякие слухи — будто не сам ее видел собственными
глазами всего два месяца назад.
— Или ее копия! Что без разницы! — свел на нет мое сообщение Никита. —
А у нас здесь весь Кенигсберг перерыли в поисках бункера, куда ее немцы от
русских запрятали. Смехота, да и только!
— Темная история, — осторожно сказал я, но все же счел необходимым
поделиться кой-какими сведениями: — Все, кто хоть как-то был связан с Янтарной
комнатой, странным образом исчезали из жизни. Сталинские делишки, похоже. В
дополнение к оригиналу были сделаны еще две реплики: одна — точная, а другая —
несколько иная по цветовым соотношениям, почему Сталин и забраковал. Хотя она
вроде превосходила оригинал художественно.
— А я что говорю! Не легче ли еще одну сварганить, чем рыть носом
землю? Нет, согласись, идея копирайта противоположна идее совершенства. Ту же
литературу возьми. Если набело переписать
Войну и мир
,
Братьев Карамазовых
,
да хоть любой роман Диккенса, — можно создать шедевры, а так это гениальные
подмалевки в неудачном исполнении. Возьми того же Толстого: путаные и нудные
рассуждения о роли личности в истории, карикатурный образ Наполеона,
искусственно пристегнутый эпилог с плодоносящей Наташей, да мало ли! По сути,
все это великие неудачи, потому что человеку не дано воплотить собственный
замысел.
Спешу поздравить с неудачей: она блистательный успех...
— не помню,
кого поздравлял Тютчев. А помнишь, что Фолкнер писал про
Шум и ярость
, лучший
у него роман?
Это мое самое прекрасное, самое блистательное поражение
. Между
прочим, Фолкнера переписывал и сокращал его собственный литагент. Нет, одному
человеку не по силам. Нужны коллективные усилия. Художественная артель, члены
которой лишены индивидуального тщеславия. Если хочешь знать, тщеславие — это
альтруизм: забота о неведомых тебе читателях, зрителях, слушателях. А Рембрандт
спасибо бы сказал, увидев мою
Данаю
.
Похоже было на заигранную пластинку: апологетика сальеризма. Все тот же
чудило — будто расстались с ним вчера. Даже очки в тонкой золотой оправе вроде
те же. Менее всего походил на художника: вид педанта, хоть и с безуминкой,
которую годы так и не вытравили из него.
— Анекдот о Рембрандте знаешь? — вспомнил я. — Разговор на аукционе:
А
вы гарантируете, что Рембрандт настоящий
. —
Гарантия на три года
. — И, не
дав ему опомниться, спросил: — Почему не явился на перфоманс лже-
Данаи
?
— Потому и не явился, — сказал Никита, и я не понял, шутит или всерьез.
— Осунулся, — сказал я, приглядываясь к нему.
— Еще бы! Вынуждены экономить на еде, удлиняемся, одежда болтается как
на вешалке, зато оригинально, в образе. Но в зеркало тошно смотреть: да я ли
это? Мордогляд. Ничего, кроме отвращения. А иногда и боязно: взглянешь, а там —
никого. У нас даже национальный тип изменился — пузатые бабы как вымерли. Зато
ты, Глеб, вижу, цветешь. — Это прозвучало как обвинение. — Витамины небось
жрешь круглый год! Время тебя не берет.
— Не жил — вот и не изменился, — сказал я в оправдание. — Какая в
эмиграции жизнь? Эмиграция — род консервов.
— А у нас как на войне: год за три. Не поверишь: цены гораздо выше, чем
в Европе, заработки невообразимо крошечные. Скверная пломба в зуб стоит моей
эрмитажной зарплаты, выпадает через месяц. Бьемся в заботах, как рыба в неводе.
— Зато капитализм, демократия... — вякнул было я.
— Какой, к черту, капитализм! Номенклатурная олигархия — вот кто
загребает! Проще говоря — захват всей собственности и всей казны бывшими
коммуняками и отцами черного рынка. Мы живем при настоящей войне, но у нас
железная психика и крутой иммунитет к ненавистным властям, ненавидящим
население. То из танков палят в самом центре Москвы, то бомбят собственный
город.
— Ну, не совсем собственный, — возразил я.
— Да брось! — не понял он, но и не дал мне договорить. — Русских в
Грозном больше погибло, чем чечни! Те загодя по деревням разбежались, а русским
куда? Некуда! Зато чеченцы у нас теперь заместо евреев — внутренний враг, козел
отпущения, отчуждение зла. А евреев про запас держим. В качестве масонов.
И расхохотался собственной шутке. Поди пойми — жалуется или ерничает?
По его возбужденному реченедержанию видно было, как редко он с кем общается.
Мгновенно заметил, что я отключился.
— Наша этнография, вижу, тебя не колышет. Продолжим тогда демонстрацию
Данай
. Конкурс красоты — которая краше? Закрой глаза, — приказал он, но потом
передумал и подстраховался: — Закрой глаза и повернись к двери.
Слышал, как он возился с картинами.
— А теперь глянь.
На месте прежней висела еще одна
Даная
. Уже не копия — скорее
имитация. Ее жест был менее театрален, ангел сжимал руки не так жеманно, меньше
золотого блеска, да и пропорции самой Данаи были слегка изменены — подобран
живот, уменьшены бедра, смягчена линия семитского носа.
— Что скажешь?
— Как после косметической операции. Твоя, может, и лучше, зато у
Рембрандта — желанней.
— Ты, я вижу, однолюб. Комплекс Менелая — ты влюблен не в Данаю, а в
собственное о ней воспоминание. То есть любишь не ее, а свою любовь. Отсюда
аберрация памяти.
— Следующая, — напомнил ему и отвернулся.
Мгновение спустя я увидел мою Галю в роли Данаи. Точнее, нашу с ним
общую Галю. С этой картины и начались его бесконечные вариации на тему Данаи.
Не Рембрандт, а я был его музой.
— На случай, если с Галей что случится, у нас уже готова ей подмена, —
осклабился Никита.
— Какая же подмена, когда произведение искусства? — отрекся я от своей
главной страсти.
— Не скажи. Все зависит от воображения. Думаешь, это боги вдохнули
жизнь в статую Пигмалиона? Как бы не так! Это он сам оживил ее, представив
ожившей. Одной только силой воображения! А другого ихнего скульптора помнишь?
Лаодамию. Так та, овдовев, уломала Персефону вернуть ей убитого троянцами
супруга всего на одну ночь. Чем, ты думаешь, она той ночью занималась? А вот и
нет, пальцем в небо. В срочном порядке изваяла с него за ночь восковую статую и
преспокойно с ним — точнее, с ней — трахалась. Пока лишенный воображения папаша
не застал ее однажды за этим делом и не приказал бросить восковую персону в
котел с кипящим маслом, куда вслед за ней кинулась и обезумевшая от горя
ваятельница.
— Есть разница между плоской картиной и объемной скульптурой. Статуя —
все равно что надувная кукла.
— Фу, какой материалист! Я тебе про творческое воображение, а ты про
дешевые приспособления для онанизма. В детстве мы как-то обходились без
надувных кукол — достаточно было руки или подушки, да хоть в замочную скважину.
Любой резервуар для застоявшейся спермы. Как говаривал старик Шекспир,
воображенье дорисует остальное. Вот именно: воображение!
— Да что ты заладил: воображение, воображение! У тебя-то как раз с ним
полный завал. Нет чтобы свое что измыслить, так ты только и можешь, что
имитировать других. Из-за тебя с
Данаей
, как с рублем, — инфляция.
— Не бери в голову, — успокоил меня Никита и продемонстрировал
следующую
Данаю
.
С моей точки зрения, она была худшей, хотя отдельными деталями
неотличима от оригинала, из-за чего у меня и подскочил адреналин в крови, как
днем раньше в Эрмитаже. Мне она показалась разностильной, словно ее написал не
один, а два художника. Аксессуары: ангел, канделябр, брошенные второпях на
коврике тапки, столик у изголовья кровати — выполнены с блеском, зато сама
Даная написана как-то чересчур старательно, робко, дрожащей рукой. В практике
старых мастеров все было наоборот: главный сюжет писал сам художник, а фон
поручал ученикам.
— Ты, случаем, не перебрал, когда писал эту Данаю?
— Мяу!
И тут только я вспомнил о странной этой его привычке, которая новичков
обижала: посреди серьезного разговора подавать кошачьи реплики.
— Нет, серьезно?
— При чем здесь я? Это точная копия той картины, какой она была перед
тем, как ее сперли из реставрационных мастерских.
— Ты участвовал в ее реставрации? — спросил я, хотя вопрос следовало
поставить иначе, заменив
реставрацию
на
хищение
.
— Не допустили, боясь отсебятины. Зато разрешили скопировать. По
периметру картина мало пострадала, зато лично Данае досталось. Сам понимаешь,
мудак-литвак целился не в Рембрандта — в саму Данаю. Его, кстати, уже выписали
из психушки — имей в виду. А реставраторы попались из породы овец, с оторопью
перед оригиналом. Вот и результат. Великие картины нужно не реставрировать, а
переписывать наново, держа оригинал за черновик.
— Когда ты ее видел в последний раз?
— Кого?
— Не валяй дурака! — рассердился я.
— Видишь ли, неделю назад мне задал тот же вопрос следователь, но это
касалось не Данаи, а Лены. Или я подозреваюсь сразу в двух преступлениях?
— В одном.
— Да хоть в семи! Преступникам у нас теперь не жизнь, а малина. Десятки
наемных убийств — и ни одно не раскрыто, А
Даная
, думаешь, первая среди
похищенных? Как бы не так! За последние годы неведомо куда ушли сотни
экспонатов, пусть и не таких знаменитых, как наша с тобой
Даная
. Мумию
спиз..ли!
— Слово в слово, что говорил Борис Павлович.
— Он и мне звонил — обещал наведаться днями. Только ищи теперь в поле
ветра! Хочешь на спор — никогда не найдут. Могу предложить им одну из копий —
какую, интересно, выберут? Странно, что до сих пор еще не свистнули
Медный
всадник
— стоит-скучает на набережной, никак не вовлеченный в криминогенный
процесс. Потому у нас и астрономический подскок в преступности, что
преступление безнаказанно, да и редко кого удручает — зато вдохновляет многих.
Убивает, понятно, не каждый второй, но ворует — каждый первый. Преступлений у
нас не совершает только ленивый. Ладно, поехали дальше, — сказал Никита и, так
и не ответив на вопрос, повел меня в дальний угол мастерской, где висела
картина, укрытая простыней.
— Еще один сюрприз?
— Последний, — успокоил меня Никита и сдернул покрывало.
Я только что не ахнул. Передо мной, в тех же самых рембрандтовских
декорациях, в Данаевой позе, лежала покойница. То есть это сейчас она
покойница, а Никита изобразил живую, трепетную, полную нежности и любви
женщину, какой никто из нас ее никогда не знал, мужа включая, думаю. Или зря
...Закладка в соц.сетях
