Жанр: Детектив
Похищение данаи
... я
так уверенно говорю за других? Сколько раз мне самому приходилось встречаться с
женщинами, которые в постели никак не соответствовали собственному образу в
каждодневной жизни. А Лена была именно из таких — скрытная, замкнутая, тайная.
Саша мог ее знать и иной. Или Никита?
Я обернулся к нему.
— Что уставился? — сказал он.
— Она согласилась тебе позировать?
— В конце концов. — Выдержав паузу, добавил: — С разрешения Саши и в
его присутствии. Сам и настоял, свихнувшись на ревности. А может, хотел
показать ее мне во всей красе, похвастать, поддразнить, кто знает? Поделиться
со мной, но чтоб только вприглядку. Как раз она противилась до самого конца —
застенчива, как девушка. Он решил устроить нечто вроде испытания.
—Ей?
— Или мне. Либо нам обоим. А может, самому себе. Поди разбери теперь.
— Красивая.
— Не то слово. Самая красивая. Обнаженная еще красивей. Но не в том
дело.
Я тоже чувствовал, что не в том, не только в том.
— А в чем? — спросил я.
— В том, что не чета твоей Данае — полностью никогда и никому так и не
раскрылась. Даная — раба любви, готова отдать все возлюбленному, а эта унесла
свою тайну в могилу. Ни мужу, ни любовнику. Ни гою, ни аиду. Ни городу, ни
миру. Никому! Нет, без трепа — так и осталась до конца девственницей.
Вечное
девство
— вот сокровенный смысл скульптуры Родена, но он не посмел и назвал
выспренне:
Вечная весна
.
— Ты ее любил?
— Любил? — переспросил она. — Не то слово. Мучился, сходил с ума,
умереть хотел. Они думают, что мы в них влюблены, а мы просто хотим их поеть —
и вся недолга. Невтерпеж — и все тут!
— А если это и есть любовь?
— Тогда, наверное, любил.
— А она? Знала?
— А ты как думаешь? Если я ее даже поставил перед выбором: не уйдет ко
мне — кончаю с собой.
— А она?
— Кончай, сказала. Другой бы на моем месте так и сделал. А я продолжал
канючить. И добился. Хоть и не того, чего хотел больше всего, — она стала мне
позировать.
— Сколько сеансов?
— Шесть.
— И Саша на всех присутствовал?
— Не на всех. С пятого сбежал, не дождавшись конца. А на шестой,
который оказался последним, снова приперся. Как он нас тогда измучил, себя
включая.
— А ты хотел больше сеансов?
— Договаривались о восьми.
— Саша запретил?
— Мяу, — жалобно протянул он. — Сама отказалась. Первой не выдержала.
Меня так и тянуло задать ему главный вопрос, но слишком уж он ждал его
— вот я и промолчал ему назло.
Или потому, что боялся получить положительный ответ?
Хочу быть верно понятым. Дело не только в тех флюидах, которые
неизбежно возникают между художником и обнаженной моделью. Chemistry —
переведет мой американский переводчик, потому что, если прямо — ectoplasm, —
читатель не поймет. Женская обнаженность — знак высшего доверия мужчине,
предпоследняя ступень близости, хотя последняя может и не наступить. Даже в
моей любовной практике, хоть я и не художник, дважды случилось, что раздел
женщину, но до взаимного проникновения так и не дошло: в одном случае попалась
эксгибиционистка, которая кончала, пока я путался в ее пуговицах и петлях, и ни
в каких больше мужских услугах не нуждалась; в другом — целка, которая перед
тем, как впустить в себя, неожиданно разревелась, сбив мой сексуальный аппетит.
К тому же Лена все-таки не профессиональная натурщица, а та есть путана в мире
художников. Куда сильнее и неотвязнее другие флюиды, которые возникают между
женой друга и другом мужа. Отчасти знаю по себе, но у меня надежный щит от этой
напасти — моя Даная, мой архетип. И все мои бабы, Галю включая, — под стать ей.
Потому по Лене если и томился невзначай, то на уровне глаз, а не гениталий. А
Никиту, видно, она и впрямь зацепила. Добавочное свидетельство удручающей его
неоригинальности при несомненном художественном даре — баб он выбирал с нашей
подсказки: с моей — Данаю и Галю, что, может быть, одно и то же, с Сашиной —
Лену.
Еще раз глянул на покойницу.
Была в ней какая-то отрешенная покорность, хоть она и протягивала руку
навстречу невидимому гостю, как Даная. Но не раба любви, а раба обстоятельств,
для нее, как оказалось, роковых.
И вдруг поймал себя на сильнейшем физическом желании. И тут же
устыдился. Или, по мне, любую уложи в позу Данаи — и мой ванька-встанька тут
как тут? Или это по контрасту — между сексуально раскованной Данаей и
сексуально замкнутой Леной? В любом случае преграда рухнула, и от глаз до
гениталий прошел мощный электрический заряд.
Так странно было видеть ее обнаженной! Не то чтоб никогда не
представлял — врать не буду, разнузданное мое воображение раздевало даже Деву
Марию. Но у нас с ней установился такой дружеский, доверительный уровень
отношений, что ни о каких поползновениях с моей стороны не могло быть и речи.
Бывало, гуляем вчетвером — впереди два ярых спорщика, а мы с ней, отстав,
позади, согласные по всем вопросам бытия и художеств, за исключением разве что
моей потаенной страсти, которая подошла бы под любую из этих категорий, хоть и
тянуло расколоться — уверен, поняла б с полуслова.
Стоячим надо трахаться, а
не творить! Зависимость от вдохновенья унизительна!
— орал на всю улицу
поддавший Сальери, а что отвечал ему полушепотом вдохновенный пиит, можно было
только догадываться. Никита действительно работал, не дожидаясь вдохновения,
муза обходила его мастерскую стороной.
Что нас с ней еще объединяло — стихи, под аккомпанемент которых
проходили наши питерские прогулки: читали наизусть, подсказывая друг другу. Да
и непредставим уже умышленный этот город без Пушкина, Анненского, Блока,
Ахматовой и Мандельштама, особенно последнего, — потому и заимствую у него
строчку-две на каждую главу в качестве названия. Только природу она чувствовала
так же тонко и глубоко, как поэзию, а это и вовсе диковина в нашей сплошь
городской цивилизации.
Из всех нас была самой русской — по сокровенной, тайной своей сути.
Уверен, что и в православие подалась вовсе не из моды, а ища душевного
пристанища и покоя. Никогда больше не встречу такой женщины, уникальный
человеческий экземпляр. Почему и избегал думать о ней в постельном плане —
кощунственно. Удивляюсь, как посмел ее возжелать Никита, — настолько плотское
подчинено в ней было духовному. Недаром звалась Еленой, которую Зевс подменил
облаком, обманув троянцев. Вот именно: не женщина, а облако. Облачко! Ее
субстанция струилась на высоте, где летают одни только ангелы. А теперь вот она
к ним присоединилась на равных. Так не является ли убийца всего лишь слепым
орудием судьбы?
— Слишком ты на нее загляделся, — сказал Никита и, взяв за плечи,
развернул к стенке. — А теперь скажи-ка, кого я взял на роль дуэньи? Проверка
на внимательность.
Оказался прав — я смотрел только на Лену и, убей Бог, не помнил, кто
там на заднем плане подглядывал из-за занавески.
Оставалось только гадать.
— Саша, — сказал я, полагая это логичным, ведь Саша присутствовал почти
на всех сеансах. Вот именно — сторожевым псом и сводней в одном лице: сначала
свел, а потом шпионил.
— Мяу, — отверг мое предположение Никита.
— Ты сам! — Что тоже верно, потому что Никита был соглядатаем
супружеской жизни своего друга и своей милой.
— Себя я изобразил в виде золотого дождя, — сказал Никита и повернул
меня обратно к картине.
Я вгляделся в сводню-шпионку в восточном тюрбане и обомлел. Нет,
читатель, мимо, как бы сказал Никита: не я. На заднем плане, рядом с кроватью,
на которой возлежала прекрасная Елена, выглядывала, отогнув занавес, моя Галя.
Так странно было видеть ее здесь — какое она имела отношение к их любовному
треугольнику? Невольно сравнивал — рядом с ширококостной, полногрудой, крупной
Галей Лена выглядела хрупко и девичьи. Вот именно — женщина и девушка, будто
они принадлежали к разным поколениям, хоть разницы всего ничего. Никита даже
немного усилил этот контраст, укрупнив Галю и утончив Лену. Это было сугубо его
личное сравнение двух близких ему женщин, одну из которых он любил, а с другой
спал.
— И чего ты их спарил? — сказал я. — Да и Лена в роли Данаи? У нее
иное амплуа. Я бы скорее представил ее боттичеллевской Венерой. Или Офелией.
— Или Дездемоной.
Неужели он взаправду думает на Сашу? Или пытается навесить на него
убийство по классической схеме
Отелло — Дездемона
? Ну, деятель!.. У меня
голова ходуном шла от подозрений, одно нелепее другого. Насколько легче думать,
что Лену порешил какой-нибудь сторонний бандюга или бродяга. Странно только,
что ничего не взяли. А что было у них брать, когда они сами перебивались от
случая к случаю?
— Убил ее, а мог меня, — сказал Никита.
— Не финти!
— Сам засветился, а потом стал темнить и отнекиваться. Симулировал
частичную потерю памяти. Даже если так!
— Ты считаешь, что человек ответствен за преступление, о котором даже
понятия не имеет?
— Убийца все равно остается убийцей, даже если убивал, будучи
невменяем. А тем более если симулирует невменяемость. Следующий на очереди — я.
Обещал шею свернуть — так прямо и сказал. Проговорился. Ясное дело, вошел во
вкус, тем более ему сошло предыдущее.
— Кому повешену быть, тот не утонет, — сказал я, чтоб снять напряжение.
— А кто говорит об утоплении? Помнишь, как в Дубровнике, поддавши,
ночью плыли по лунной дорожке? Я первым вылез на тот проклятый остров с
ядовитыми ежами. А что повешену, что удушену — один черт! — Он мотнул своей
бычьей шеей, и я тут же вспомнил, как цыганка в Сараево нагадала, что он помрет
от апоплексического удара.
— Так и не носишь галстуки?
— А на кой? Чистое украшательство, никакой функциональности, а такое
ощущение, будто тебя душат. Я и серьгу в носу тоже не ношу.
— Сравнил! А что, если эта твоя вечная асфиксофобия материализовалась
наконец в страхе перед Сашей?
— Ты его не знаешь! Он совсем скособочился, пока ты там на буржуйских
харчах приходил в себя от нашей жизни. Весь ушел в подозрения. А что ему
оставалось? Делать-то больше нечего — ни поклонников, ни писательских тусовок.
Звонков и тех нет. Окололитературный бабец правит бал, несколько
шестидесятников и восьмидсрастов жируют на валютных премиях и грантах,
остальные норовят пожрать на роскошных презентациях. Будь на его месте, давно б
со стишками завязал, а он все тянет лямку, хоть и без никакой надежды. Да еще
нас с ней стал случивать от неча делать, толкал друг к другу, испытывая
сексуальное долготерпение. Мы сопротивлялись до последнего. Сам сбрендил и нас
с ума сводил. Думаешь, мучился, что она ему изменила? Что способна изменить —
вот на чем свихнулся! Не столько вероятность, сколько возможность измены — что
в ее, а не в его воле, и коли решится — не устережешь. Хочешь знать, он и убил
ее профилактически, впрок, чтоб пресечь измену, если она еще не изменила. А
теперь моя очередь.
— Тебя-то за что?
— А за то, что знаю, что он убил. Его теперь не остановить. У него
искушение убивать. Как одержимый. Живу в постоянном страхе. Последний этаж,
никого рядом, если что — не докричишься. К двери не подхожу, на звонки не
отвечаю, ночами не сплю. Иногда так и подмывает опередить и самому его
прикончить. У него и повод есть — эта картина. Уламывал отдать или продать.
Даже ее подговорил — заявилась в мастерскую и прямо с порога:
Отдай картину.
Или уничтожь. Не хочу больше, чтоб ты на меня пялился
. Ты и представить не
можешь, как она меня стала после этого ненавидеть! Если б кого так любила, как
меня ненавидела! Так нет — все силы ушли на ненависть. В последние дни сама не
своя была.
— И ты не отдал?
— Как видишь. Немного даже шантажировал Сашку — мол, теперь и у меня
есть голенькая Лена. Своя собственная! Что хочу, то с ней и делаю. Еще
неизвестно, какая из них живее и всамделишнее. А теперь известно. Вот он и
помешался окончательно — что у меня есть Лена, а у него ничего не осталось,
кроме кота-дворняги. У меня и то породистей. А теперь он меня может прикончить
под видом грабежа.
— Так отдай ему эту чертову картину!
— Черта с два! У него живая была — не уберег! И эту уничтожит, как
только доберется. Хорошо хоть я ему вторую не показал.
— Вторую? — Я вдруг перестал улавливать смысл его речи.
— Ну да. Эту я уже по памяти писал. Моя ей эпитафия. Смотри! — И он
развернул ко мне еще одну картину и поставил рядом с Леной-Данаей.
На ней был изображен треснувший пополам фанат с рубиновыми зернами,
изнутри, из самой его плоти, как из почки, прорастало юное женское тело, а из
кесарева разреза у нее на животе снова выглядывали гранатовые зерна, и в самом
верху, посреди звездных вспышек, возникало лицо с отрешенным, в никуда,
взглядом. Сходство с Леной было очевидно, но это была метафора Лены, где ее
зелено-серые глаза, красные зерна граната и мерцающие звезды вступали в
какой-то таинственный ночной хоровод. Я стоял как зачарованный.
— Мяу! — довольно улыбнулся Никита, возвращая меня на землю. Точнее,
вертая от одной реальности к другой. — А знаешь, как называется?
Как сотворить
женщину из граната
.
— Как сотворить женщину из облака, — переостроумил его я, не вдаваясь в
мифологические подробности, да и не сбить его было с гранатовой темы.
— Что-то в этом фрукте есть сакральное, тебе не кажется?
— Я об этом как-то не думал, — честно признался я.
— Греки считали гранат любимой пищей мертвых. А знаешь, как часто он
упомянут в Библии! В одной только Песне Песней — пять раз. Робу Аарона украшал.
В гранате двенадцать сегментов — сакральное число в Библии. Двенадцать колен
Израилевых, двенадцать апостолов...
— Не только в Библии. Зодиакальная дюжина, двенадцать верховных богов
на Олимпе, двенадцать рыцарей Круглого стола...
— А почему решили, что змей в раю угостил Адама с Евой яблоком?
Наверное, по ассоциации с греческими мифами: яблоко раздора, сад Гесперид. А в
Библии сказано просто плод. Гранат больше подходит — ввиду его
ассоциативно-символического упоминания в других местах Библии. У меня с дюжину
картин на тему граната, в разных его метафизических сочленениях с человеком и
космосом. Как-нибудь покажу.
— Ну вот, — улыбнулся я. — А еще отрицаешь роль личности в искусстве.
Гранатовый цикл — твой единственный вклад в мировую цивилизацию.
Еще раз глянул на гранатовый портрет Лены.
— Зря не показал Саше, — сказал я и тут же пожалел.
— Ты что, не сечешь — он же псих!
— Еще вопрос, кто из вас больше псих — ты или он?
— И в милиции мне так сказали. А я им: любой бы на моем месте спятил.
— Ты обращался в милицию?
— За защитой. Чтоб охрану приставили. Вот это меня по-настоящему
заинтересовало.
— У тебя что, телохранители?
— Прислали одного на ночное дежурство, но через неделю сняли.
Представляешь, как я уязвим? Единственное спасение — пистолет.
— У тебя есть право на ношение оружия?
— Какое, к черту, право! У нас на черном рынке атомную бомбу можно
купить. Были б деньги.
— И ты купил?
— Этими днями. Не бомбу, конечно. Уже договорился. Мне б только успеть.
Я решил переменить тему:
— Это лучшая из твоих
Данай
, хоть я и не понимаю, зачем ты подверстал
сюда Галю.
— Сама подверсталась.
— Это уже из области фантастики.
— Самая что ни на есть реальность. Случилось в тот раз когда Саша
сбежал из мастерской. Хлопнула дверь, мы с Леной остались вдвоем. Молчали, я
продолжал работать, хотя можешь представить, что со мной творилось. У меня,
когда работаю, часто бывает эрекция, а здесь, сам понимаешь... Дико возбудился.
— А она? — спросил я, но он пропустил мимо ушей.
— Боялся на нее взглянуть, размешивал краски, подправлял какие-то
незначительные детали. Картина была уже вчерне готова, Лена возбуждала на ней,
как живая. Но и живая была рядом. Стоило только встать и протянуть руку — ближе
никого в жизни, голенькая, родная. Имел полное право. Профессиональное — ну,
знаешь, чуть изменить поворот головы, разворот плеч и прочее — обычная работа с
моделью, а создает определенный интим. Я же сам ее каждый раз укладывал, чтоб
было точь-в-точь как у Рембрандта. При Саше, правда. А здесь пошевелиться
боюсь, столбняк напал, нерешительность, как у Гамлета. Никогда в жизни такого
не испытывал, дикий напряг. С трудом оторвался от холста. До сих пор не пойму,
что было в ее взгляде. Отчаянная какая-то решимость и одновременно — ненависть.
Она готова была мне отдаться, но не по страсти, а из ненависти ко мне. Боюсь,
не поймешь, путано рассказываю. А если отдастся, никогда не простит. Ни мне, ни
себе. Ни Саше, с которым у них война была в самом разгаре.
— Когда все это было? — перебил я. — Ты так рассказываешь, как будто
все произошло только-только, прямо перед ее смертью.
— И мне так кажется. А иногда даже, что уже после смерти. Особенно то,
что случилось, когда Саша сбег.
Он перескакивал с одного на другое, не отвечал на вопросы — словно,
забыв обо мне, говорил сам с собой, воспоминания наезжали друг на друга,
эмоциональная сумятица, грешным делом я так и подумал: а уж не спятил ли он
взаправду? А я? Живо вообразил, как сидим с ним в одной палате и погружаемся в
нирвану воспоминаний. А что, если это и есть прообраз моего будущего?
Ах, пошто она предвидит То, чего не отвратит?
— Ты и представить не можешь, как она была прекрасна с этим своим
ожидающим и ненавидящим взглядом! — продолжал безумец. — Любимая, желанная,
долгожданная, обнаженная, осталась малость — сама бы никогда! — раздвинуть ее
девичьи коленки. Вот именно — девичьи! Несмотря на годы замужества, в ней
проглядывала ее девичья суть! Это и есть тайна, которую она унесла с собой, —
вечная девственность. Как была принцессой, так и осталась.
— Принцесса? — удивился я. — Ты ее принцессой величаешь, а Галя ее
принцессой обзывает. В том смысле, что принцесса на горошине. Одно и то же
слово, а какая пропасть смысла.
— Галка ей завидует.
— Завидовала.
— До сих пор. К мертвому зависть сильнее, мертвец непобедим. Как при
жизни, так и сейчас — ненавидит. Даже смерть соперницы не принесла ей
облегчения. Она все надеется заарканить Сашку.
— Соперницы? Сашу? Я ничего не понимал.
— А, хрен с ней! А Лена как была девочкой, так до конца и осталась.
Супружество не в счет — после пятнадцати лет секс перестает быть в новинку,
эмоции притупляются, женщина снова становится девушкой, если не изменяет мужу.
— Что ты несешь? Или ты это в фигуральном смысле? Маленькая собачка и
до смерти щенок?
— Ты ничего не понимаешь! Она была девушкой! Сам убедился. Лично.
— Ты с ней спал?
— Спал, не спал — разве в этом дело? — ответил он уклончиво. —
Несколько минут трения, а хочется часами, неделями, не отрываясь! Помнишь,
сколько Зевс шмарил Геру? Триста лет! Непрерывно.
— И как только кончили, сразу заспорили, кто больше получает
удовольствия. А к Тиресию обратились как к арбитру, потому что тот на семь лет
был обращен в женщину.
— Ну и что им сказал Тиресий, коли у нас сегодня вечер греческой
мифологии?
— А то, что у женщины сексуальные ощущения в десять раз сильнее, чем у
мужчины. Вот за этот ответ он и был ослеплен разгневанной Герой, зато Зевс — в
возмещение и в благодарность — наградил его прорицательским даром. Знаешь, что
странно? И тот и другая открещивались от получаемого удовольствия. Стыдились,
что ли?..
— Если б я знал об этой истории раньше! — хихикнул Никита. — Нет, к ней
это не относится — у нее было девичье сознание. Да и Сашка, полагаю, еженощно
ей вдувал, мазурик. Хоть и мазила — так и не забрюхатил. А регулярный
супружеский секс притупляет желания. Однажды — еще задолго до этих проклятых
сеансов — уговаривал ее, уламывал, умолял. Отдаться мне, думаешь? Нет! Бежать
вдвоем от Сашки, из этого города, из страны, на край света! Потому что я с ним
больше повязан, чем она. А она — все меньше и меньше.
— А как насчет того, что все бабы на одно лицо? Точнее, на одну муфту?
— Так и есть. Только не она. Исключения подтверждают правило. А какие
она письма писала! Так и сказал Сашке Однажды: зря вы с ней не расстаетесь хоть
иногда — письма б от нее получал. У меня три есть — одно с Байкала, два с
Волги, когда они с Сашкой путешествовали. Толстой и Чехов ей в подметки не
годятся. По одним письмам в нее влюбиться можно. Такие рождаются раз в сто лет.
Мысленно с ним согласился, а вслух сказал:
— Представляю, как он переживает.
— Еще неизвестно, кто больше. Я — как сорок тысяч братьев!
— Он ей не брат.
— Он ей никто! И любил не ее, а свою любовь. Любовь как способ
самоутверждения. Литература — самопокаяние, а любовь — самоутверждение. Ловко
устроился!
— Ну, ты поднял глаза... — напомнил я ему.
Он как бы очнулся:
— А, ты хочешь знать, что дальше... — И совсем уж некстати издал свое
клятое
мяу
.
Я и не скрывал любопытства, боясь, как бы Никита не потерял нить
рассказа.
Он выглядел страшно усталым, словно воспоминания оттянули все его
жизненные силы. Только сейчас я увидел, как он постарел за эти годы. Из нас
всех он был самым тщедушным и хворым. Не болен ли чем серьезным? Мы почти
ровесники, а он выглядел на все шестьдесят.
Мы молчали, тихий ангел кругами летал над нами — как коршун. Передо
мной застыла картина — голая Лена и отложивший кисть Никита.
— Да говори же, черт дери!
— Что говорить? Как будто это мгновение растянулось навечно. Когда наши
глаза встретились, время отключилось. Мы оказались в каком-то замкнутом
пространстве, где законы времени и гравитации не действуют. За пределами жизни.
Мое желание и ее готовность, моя любовь и ее ненависть. Мне остался один шаг —
я его не мог не сделать и не мог сделать. Оцепенение как во сне — полный
паралич воли. Несмотря на то что я ждал этой минуты многие годы. И вот усилием
воли я стряхнул с себя наваждение и встал. Я знал, какая нас ждет расплата, но
было уже все равно, я двигался как сомнамбула. И тут нас оглушил звонок в
дверь.
— Саша? — спросил я, хоть и так было ясно.
— У меня мелькнула отчаянная мысль — не открывать. Но заниматься
любовью, когда он за дверью, — уж лучше прямо при нем. Не во мне дело. Я стоял
над ней и вдруг увидел, что в ее глазах нет ни желания, ни ненависти, ничего, а
только ужасная усталость. А что, если я все напридумывал насчет ненависти и
готовности? Вот я и поплелся открывать дверь.
— А что Саша?
— Саша? — удивился Никита. — Ах да, Саша. Мы с ней тоже так подумали.
Только это был не Саша.
— А кто?
— Кто, кто! — передразнил он. — Тот, кто изображен на картине.
До меня не сразу дошло.
— Галя?
В это время раздался звонок в дверь. Всамделишный, а не в его рассказе.
Мы с ним переглянулись. Это мог быть кто угодно, и если б на пороге мастерской
возникла покойница, ни он, ни я не удивились бы. Я ущипнул себя, чтоб
проснуться.
— Это Саша, — сказал Никита.
В его глазах был настоящий страх. Кто-то воткнул палец в кнопку звонка
и уже не отпускал. Звон стоял такой, что казалось, тряслись стены. Но Никита не
двигался. Тогда я сам открыл.
В дверях стояла Галя, запыхавшись, тяжело дыша.
— Одевайтесь! Только быстрее. Одна не могу. Саша звонил. Прощался.
Боюсь, не успеем. И заплакала.
5. КТО МОЖЕТ ЗНАТЬ ПРИ СЛОВЕ
РАССТАВАНЬЕ
, КАКАЯ НАМ РАЗЛУКА
ПРЕДСТОИТ?..
Мы выбежали в белесую ночь. Пытались поймать такси — какое там! С
частным подвозом стало еще хуже, чем с общественным. Понеслись навстречу ветру,
который дул с Невы как сумасшедший. Казалось, остров вот-вот затопит. Все было
как во сне.
Минут через пятнадцать мы уже стояли перед той самой дверью, у которой
был обнаружен труп Лены. Ни звука, только раскатистый звонок разрывал мертвую
тишину. Тщетно. Ну и квартирка — второй труп за несколько дней. Галю трясло — с
трудом сдерживала рыдания. А я клял себя за сегодняшний выбор — если б
отправился не к Никите, а к Саше, он был бы жив. Да
...Закладка в соц.сетях
