Жанр: Детектив
Похищение данаи
...казал на Никиту. Причины невнятны, но
страх возмездия, страх смерти — вовсе не напускной, хоть он и фигляр. Как ловко
он притворился мертвым, меня пот прошиб, на какое-то мгновение был уверен, что
убил его, не рассчитав своих богатырских сил. Или, наоборот, рассчитав? О чем
я? Хотя если он действительно задушил беременную Лену, то заслуживает смерти.
Не возражал бы, если б Саша его тюкнул. Тем более он, похоже, думает, что
убийца — Никита. А коли так, то и его
Если б я только знал
должно быть понято
совсем иначе. Может, он все-таки слышал, стоя под душем, крик Лены, но не
вышел, назло не вышел, адреналин помешал, а так бы знай он, что беременна, то и
никакого скандала б не было и, услышав ее крик, он бы выскочил и спас ее от
Никиты.
А Никита только делал вид, что подозревает Сашу в убийстве, чтоб
объяснить свой страх перед ним — теперь, мол, я на очереди. И ему есть чего
бояться. Случись так на самом деле, все б встало на свои места, а Сашу оправдал
любой суд: око за око, убийство за убийство. Даже если убийство из ревности. В
любом случае в состоянии временного умопомрачения: непреднамеренное убийство.
Мечты, мечты, где ваша сладость!
До меня вдруг дошло то, о чем они мне талдычили хором: время, в паре с
жизненной круговертью, круто их изменило, каждый в итоге оказался кем-то
другим. Кем именно, я понять не мог, но точно теперь знал, что на убийство был
способен любой из них. Точнее, любой из нас. Все мы с тех пор изменились
неузнаваемо. Мы — теперь уже не мы.
По-видимому, ненадолго вздремнул, хотя мне все еще казалось, что я
продолжаю рассуждать об убийстве Лены, подставляя каждого из моих приятелей на
место убийцы. И вдруг воочию увидел, как все произошло: искаженное ужасом лицо
Лены и сомкнутые у нее на шее руки убийцы в длинном плаще — странное, бесполое,
безликое существо. И дикий крик Лены, от которого я и проснулся, так и не успев
развернуть к себе тайного убийцу, хоть и схватил его уже за плечо.
Грузинка пыталась успокоить младенца, который орал благим матом на весь
самолет — единственный выразитель всеобщего недовольства: сильная воздушная
болтанка, мы подпрыгивали на кочках туч, которые есть мысли гор, если верить на
слово лучшему в Грузии поэту Важе Пшавеле. Прорвав блокаду туч, самолет стал
быстро снижаться, ребеночек зашелся в крутом вираже крика, из которого,
казалось, один только выход — смерть. Напоследок несколько раз здорово
тряхнуло, и я решил, что это конец, когда нас что есть силы стукнуло о землю.
За эти девять лет, облетав полсвета, я уже успел отвыкнуть от таких жестких
посадок.
Мадонна грустно улыбнулась мне, сожалея, по-видимому, об упущенных
возможностях, — в ответ на мою счастливую, что никогда не увижу — и не услышу!
— больше ее сыночка-дочурку.
Здравствуй, город незнакомый, в котором я несколько раз бывал в былой
жизни, но теперь это столица независимого государства. Какая ни есть, а
заграница!
7. БЕЖИТ ВЕСНА ТОПТАТЬ ЛУГА ЭЛЛАДЫ
Представьте теперь человека, который после долгих колебаний решается
продать душу, а покупателя не находит. В подобной ситуации оказался я, когда
намеренно, зная, что умрет вместе с Никитой, проговорился ему о Янтарной
комнате, которую вот уже полвека разыскивают профи и дилетанты, роя землю,
сдвигая валуны, взрывая горы, вскрывая заброшенные штольни, — а Никита и ухом
не повел. Искать ее еще и искать до скончания веков, а я ее видел собственными
глазами у Наджи на Острове. Естественно, Наджи темнит, выдавая за копию, но
пусть он очки втирает кому другому — благодаря опыту с древним оружием глаз у
меня наметанный.
Не то чтоб я был большим любителем декоративного искусства — всегда
предпочту ему статую, картину либо архитектурный объем, но в Янтарной комнате
граница между искусствами неразличима, из реального мира тебя швыряет в
сказочный, это настоящий шедевр ювелирной техники, сравнимый разве что с Pala
d'Oro в базилике Святого Марка в Венеции, плюс, конечно, тайное родство золота
и янтаря — через прародителя Солнце. Недаром янтарь кто-то прозвал солнечным
камнем. Так и есть. Если б пришлось выбирать религию, стал бы
солнцепоклонником, как Эхнатон с Нефертити; на худой конец — зороастритом:
огонь, золото, янтарь, мед да еще греческий коньяк
Метакса
— сколки солнца,
его полномочные представители на земле. Да и само чувство, что находишься в
Янтарной комнате, которая бесследно исчезла во время войны из Царского Села,
оставив после себя только тревожную легенду да десятки трупов, было очень
сильным — вдобавок к эстетическим импульсам. Комната вся лучилась изнутри, и я
ощущал себя ископаемым существом, застрявшим навеки в янтаре и причастным к
великой тайне. Дав необходимые разъяснения, Наджи оставил меня одного, чтоб я
как следует пропитался атмосферой его подземного музея, директором которого он
предлагал мне стать.
А познакомились мы случайно — я прибыл на Остров, чтоб осмотреть место
пришвартовки ящика с
Данаей
и младенчиком Персеем. Следов пребывания моей
зазнобы я, понятно, не обнаружил, хоть и облазил Остров вдоль и поперек и даже
поднялся в Палеохору, горный городок с двумя дюжинами средневековых церквей,
где островитяне прятались от набегов сарацинов и прочих нехристей начиная аж с
IX века (ни один пират так сюда и не залез). Вот уж действительно
город-призрак, ни живой души, туристы вообще на Остров не высаживаются (ср., к
примеру, с миллионом в год на семь тысяч местного населения в Санторини), а
туземцы — говорю не только об островитянах, но и о греках как таковых — с
завидным упорством игнорируют собственное прошлое, относясь к нему сугубо
меркантильно и хищнически. Античные руины для них marmaria, то есть мраморные
каменоломни, откуда они два тысячелетия подряд добывали материал для своих
убогих построек, пока англичане, немцы и французы не втолковали им, что
архитектурные объемы древности обладают некоторой ценностью — тот же, скажем,
Парфенон. Так какое тогда отношение имеют неблагодарные потомки к гениальным
предкам? У евреев связь с прошлым на генетическом уровне, а китайцы с
конфуцианских времен не очень и изменились. Греки же, те и эти, хоть и
называются одним именем — два разных этноса (то же с арабскими жителями в
дельте и по берегам Нила, которые в никаком родстве с древними египтянами). Те
греки — как и те египтяне — безвозвратно умерли, и смерть их цивилизаций для
меня все равно что исчезновение динозавров и ихтиозавров. Может быть, это была
месть богов за обманы, за плутовство с жертвоприношениями, которые греки тайком
съедали сами? Боги мстительны — сколько раз еврейский Бог грозился извести под
корень свой народ, а греческие в конце концов не выдержали, порушив какую-либо
связь между двумя народами с одним именем. Впрочем, и имена разные: те звались
эллинами, а эти — греки. Я бы удлинил известную формулу Шелли:
Все мы — греки,
за исключением греков
.
Таков общий абрис нашей первой беседы с Наджи, с которым судьба свела
меня в одной из палеохорских церквушек — по углам висела паутина, на стенах
зеленела плесень, Драгоценные фрески XVI века осыпались прямо на глазах, и
вдруг невесть откуда явились ее новые обитатели и злобно атаковали незваного
гостя. Кто-то схватил меня за руку и выволок из церкви. Голова низкорослого
человечка была покрыта легким шлемом с марлевой сеткой на лице, как у
пасечника. Судя по малому росту, смуглой коже, курчавости и средиземноморским
чертам (когда он снял свой шлем), местный житель был приблизительно моего
возраста, и я поднапряг память и израсходовал небогатый запас греческих слов,
чтоб поблагодарить его за спасение от диких ос. Он тут же перешел на
английский, который оказался значительно лучше моего, хотя и с мягким арабским
акцентом. Надо же мне было повстречать его там, где с тех самых давних
сарацинских времен, наверное, не ступала нога человека! Он удивился ничуть не
меньше, застав меня в своих владениях. Поднимался я два часа, зато вниз мы
сбежали, рискуя сломать шею; за каких-нибудь полчаса, которых оказалось
достаточно для знакомства. В отличие от моего праздного любопытства интерес
Наджи к Палеохоре был практическим — на предмет реставрации старинных церквей и
фресок, но увидев, в каком плачевном они состоянии, он передумал. Я тоже
изменил свои планы. Вместо того чтобы, переночевав на Острове, двинуться
дальше, застрял на девять дней, а потом еще трижды встречался с Наджи: один раз
в Нью-Йорке, другой — в Стамбуле, а в промежутке, три месяца назад, — опять на
его Острове. Как легко сосчитает читатель, нынешняя наша тбилисская встреча
была пятой. Лучшего собеседника не встречал и уже не встречу, а потому жалею,
что Наджи — всего лишь побочный герой моего романа, но кто знает, может, я его
еще вытащу за уши на страницы следующего, если решу продолжить это занятие,
благо свободного времени у меня теперь невпроворот.
Уже на третий день моего пребывания в гостях я поделился своей детской
страстью с этим единственным на Острове не греком. Его этническую
принадлежность выясняю до сих пор, но очевидно, что авантюристом, игроком и
космополитом такого высокого класса может быть только еврей, несмотря на то что
родился в Багдаде, торгует турецким оружием, контролирует среднеазиатский
график дурь-нар-коты, притворяется лютеранином, штаб-квартира у него в
восточной части объединенного Берлина, а обитает в основном в Греции, где ему
принадлежат несколько дворцов на материке и два острова. (Рядом с нашим, в пяти
милях на юг, еще один — крошечный и необитаемый, фактически выпирающая из моря
скала, но Наджи ухитрился установить на ней передаточную радиомачту и два
мощных радара, которые сдает напрокат НАТО.) Греческие власти однажды его
задерживали — не за наркотики, а по подозрению, что он скупает острова в
Эгейском море, чтоб передать их Турции, но под давлением международных
еврейских организаций спустя несколько дней — выпустили. На таком
космополитическом уровне деятельности национальная привязка становится
анахронизмом — в зависимости от обстоятельств Наджи был тем, кем ему было
выгодно в данный момент. Будучи по натуре Протеем, вряд ли он сам помнил — если
знал — о своем происхождении. В наших разговорах он упомянул Иосифа Флавия,
который был фанатичным иудеем до того, как, сдавшись Риму, стал гражданином
мира. Политическим идеалом Наджи были Римская и Оттоманская империи, с их
веротерпимостью и суперэтносом. Его смущало, что греческие руины разбросаны по
разным странам — в Италии, в Турции, в самой Греции. Коллекционирование
художественных объектов было скорее его хобби, чем бизнесом.
Выяснилось, что Наджи в курсе хождений эрмитажной
Данаи
по мукам. В
своем музее, в который я был допущен только во второе гощенье, когда мы уже все
обговорили, он подвел меня к краснофигурной амфоре с изображением моей
красавицы с гостеприимно, навстречу золотому дождю, раскинутыми ногами.
Забавно, но исключительно с иконографической точки зрения. Если когда-нибудь
моей
Данае
отведут отдельный зал, чего она, безусловно, заслуживает, По
сторонам можно разместить тот же сюжет в исполнении Древних вазописцев и
скульпторов, Тициана и Корреджо, да хоть партитуру последней оперы Штрауса
Любовь Данаи
. Господи, как далеко этим Данаям до моей! То есть
рембрандтовской.
А пока что амфора стояла у него в непристойном зале, рядом с другими
фривольными изображениями: еще несколько ваз — как красно-, так и чернофигурных
— с любовными сценами; две эллинистические гермы — бородатая физия наверху, а
внизу мужские причиндалы в боевой изготовке; статуэтка Приапа с задранным
членом; парочка сатиров с тем же атрибутом и в той же позиции; стела с птицей,
вытянутая шея которой переходит в фалл - символ телесного бессмертия, согласно
греческим верованиям; группа с рогатым Паном, обхаживающим Афродиту, а над
ними, в качестве сводни, Амур; Леда, помогающая Лебедю овладеть ею; да еще
мраморный Гермафродит, заснувший в весьма соблазнительной (для обоих полов)
позе.
В небольшом коридорчике, ведущем в следующий зал с фрагментами античных
статуй (кисть гигантского Аполлона с Делоса, прелестная головка Коры с отбитым
носом, крыло Ники, безымянный мужской торс, неизвестно чья ступня и проч.),
были размещены в двух застекленных витринах найденные во время раскопок
мраморные пенисы, словно Наджи так и не решил пока, к какому разделу их отнести
— к фрагментам или к непристойностям. Я понял, что моей первоочередной задачей,
как директора музея, будет решение этого трудного, с точки зрения Наджи,
вопроса.
Далее шли залы копий с утраченных шедевров, которые сохранились только
в репродукциях или описаниях. Приковывал к себе Боттичелли — пятая иллюстрация
к истории Настаджио из
Декамерона
, хотя, если мне не изменяет память,
известны только четыре этой, по словам Вазари,
pittura molto vaga e bella
:
три в Прадо и одна в Лондоне, в коллекции Уатни. Была здесь и копия украденной
перед войной панели Гентского алтаря, на которой в свое время погорел Никита,
выдавая подделку за оригинал и охмурив бельгийского спеца, задержанного в
таможне с лже-Ван Эйком. Вот бы свести их вместе — Наджи с Никитой: оба,
похоже, не делали различия между копией и оригиналом. С другой стороны, где еще
спрятать алмаз, как не среди прибрежной гальки, — Никита с Честертоном правы.
За другие полотна не скажу, но
Ева
Кранаха в музее Наджи — безусловно, самая
что ни на есть настоящая.
Пустая зала предназначалась, как я понял, для будущего шедевра, на
месте которого я представил мою бесхозную, исстрадавшуюся Данаю, а потом шла
Янтарная комната — гордость Наджи, который был не только гостеприимным
хозяином, но и отменным гидом, пусть и на любительском уровне.
— ...Касаемо пенисов меня консультировал Никое Ялурис, здешний археолог
и большой по ним специалист. Это он обнаружил в Олимпии пенис, вокруг которого
был такой спор, — в двадцати метрах от храма Геры, где столетием раньше был
найден Гермес, единственная работа Праксителя, дошедшая до нас в оригинале, а
не в копии. Статуя хорошей сохранности, но, как вы помните, без правой руки и
без члена — одна мошонка. Вот Никое и предложил считать найденный пенис
искомым, хоть тот подходил не идеально, недоставало какой-то мелочи на стыке,
но это легко было заделать мраморным гипсом. Однако гипотеза была отвергнута —
коллеги решили, что член выполнен скорее в манере Поликлета, чем Праксителя.
Конечно, изображение члена варьируется в зависимости от эпохи, от
индивидуальности художника, даже от принадлежности — мощные стоячие стволы у
всяких безобразников, типа Приапа или Сатира, и аккуратно уложенные, на мошонке
мальчишеские пипирки богов и героев. Как у Праксителева Гермеса. А тот так и
остался стоять с отвисшей мошонкой, но без корня. Вот этот пенис, атрибуция
которого Праксителю была поставлена под сомнение.
Вежливо глянул на шедевр пенисной коллекции Наджи — член как член. Есть
все-таки некоторая разница между отбитой головой или безголовым торсом, да хоть
ступней — и членом: будучи самой выдающейся частью мужского торса, он чаще
всего отламывался от статуй. Конечно, любое собрание безголовых, безносых,
безруких, кастрированных статуй покажется профану анатомическим театром, но я
давно уже научился ценить фрагмент сам по себе, а не только судить по нему о
целом. И все же я не выделял бы коллекцию мраморных пенисов в отдельный
предбанничек, но поместил бы обе витрины в зал обломков, в общем контексте, как
бы между прочим. О чем прямо и сказал Наджи.
Надо подумать
, — покачал он
кудрявой головой, и у меня мелькнуло, а не педик ли мой новый друг, что мне без
разницы. Из античных фрагментов он больше всего гордился кистью восьмиметрового
Аполлона с Делоса, чья ступня находилась в Британском музее, — больше ничего от
этой знаменитой в древности статуи не сохранилось.
Он счел нужным оправдаться за интерес к пикантным сюжетам.
— Взять те же гермы. Это не столько эротический, сколько
апотропаический символ. Само собой, посвящены они были Гермесу, покровителю
торговцев и странников — таких, как я, — добавил он, опустив почему-то, что
Гермес покровительствовал также ворам и плутам, — а ставили их на перекрестках
дорог, чтоб отвратить от опасности, от сглазу. Фалл на этих каменных столбах —
суеверный образ противостояния напастям. Вот разгадка встречающихся иногда герм
с женскими лицами, но все равно с мужскими гениталиями — к сожалению, мне такую
раздобыть не удалось. Зато посмотрите, что у меня есть. — И он подвел меня к
склеенной гидрии, в центре которой был изображен огромный фалл с двумя глазами.
— Всевидящий х... ! — предложил я свою трактовку. С вежливой улыбкой он
отверг ее:
— У греков было два апотропаических символа: один — член, а другой —
глаз. Этот глазастый пенис — сдвоенный образ. Вот до какой степени заказчик
боялся несчастья.
— Интересно, помогло или нет?
— Либо вот этот кратер.
На чернофигурной вазе были изображены два воина: один — поверженный,
кверху голым задом, другой — наступающий на него с членом наперевес.
— Понятно, что сейчас произойдет, — хмыкнул я.
— Думаете, не сцена ли из жизни голубых? Всмотритесь в их доспехи.
Наступающий — грек, а раскоряка — перс. И то, что сейчас произойдет, будет
дополнительным унижением поверженного варвара.
Хоть я и не был уверен в такой трактовке, но спорить со своим
работодателем не стал. Мой рассказ о Зубовском корпусе Екатерининского дворца в
Царском Селе не только позабавил, но и заинтриговал его. Пришлось чуть
подробнее рассказать о шлюхе на русском престоле, ее оргиях и сексуальных
странностях. Его, однако, больше интересовали сами экспонаты, и я перечислил по
памяти: фарфоровые пары в любовных сочленениях, позолоченные чайники с ручками
в виде пенисов, той же формы дверные ручки, бычьи жилы, служившие когда-то
презервативами, снадобья для задержки эрекции, кресла для женщин с особым
механизмом — стоило на них сесть, как из сиденья выскакивал огромный фалл. Еще
вопрос, что б он выбрал, будь у него выбор, —
Данаю
Рембрандта или фарфоровые
фигурки в непристойных позах. А что, если и
Даная
интересует его вовсе не
эстетически? Как и меня.
Наджи огорчился, узнав, что часть экспонатов этой коллекции уже
растащили. Я его успокоил, сказав, что самый ценный экспонат Екатерининского
дворца у него уже есть. Он сказал, что не совсем уверен в этом, и поведал мне
удивительную историю Янтарной комнаты. Опускаю то, что общеизвестно — как в
начале XVIII века она была изготовлена немецкими мастерами и спустя несколько
лет подарена прусским монархом русскому.
— Она словно была создана, чтобы ее дарить — на мо-наршьем, понятно,
уровне. Вот Сталин и решил преподнести ее Гитлеру в годовщину заключения с ним
пакта о ненападении, а себе оставить копию. Ее изготовлял царский резчик по
янтарю; хотите — верьте, хотите — нет, но его реплика вышла лучше оригинала: по
соотношению янтарных тонов, по игре света — светлее, мажорнее и музыкальнее.
Тогда Сталин потребовал, чтоб была сделана еще одна копия — точная. Работа
затянулась, а когда заказ был выполнен и в Екатерининском дворце оказались
сразу три Янтарные комнаты, необходимость в подарке Гитлеру отпала: он напал на
Россию, получив возможность взять силой то, чего так и не дождался в качестве
подарка. Царское Село было оккупировано, немцы упаковали Янтарную комнату в
ящики и вывезли ее в Кенигсберг. Там она и погибла три года спустя, когда
русские взорвали бункер, куда немцы ее припрятали. Вопрос в том — какая из
трех? Оказывается, в самом начале войны в Кремль к Сталину прибыл Арманд
Хаммер, который, кроме того что возглавлял
Петролеум
, был еще страстным
коллекционером, и от советских вождей — а он дружил со всеми, начиная с Ленина
и кончая Горбачевым, — ему кое-что перепадало. К тому времени Гитлер уже
подступал к обеим русским столицам, выбор у Сталина был невелик, и если он мог
продать лучшие картины Эрмитажа Америке, чтоб осуществить индустриализацию
страны, то тем более, чтоб спасти ее от Гитлера, мог пожертвовать Янтарной
комнатой. Короче, Хаммер вернулся домой не с пустыми руками и сразу же
приступил к лоббированию американского президента, чтоб тот начал поставку
России английских истребителей
Спитфайр-1
, которые в США выпускали по
британской лицензии. Двигатель у
Спитфайра
был в полтора раза мощнее, чем у
самых последних модификаций
Мессершмитта-110
, а против пулеметов немецких
истребителей
Спитфайр
был оснащен двумя пушками калибра 20 миллиметров.
Американо-британские истребители были поставлены Сталину в срочном порядке и на
безвозмездной основе, на крыльях были пририсованы пятиконечные звезды, и они
круглосуточно зависли над Москвой и Ленинградом. Благодаря огневой мощи,
высокой маневренности и силе двигателя
Спитфайров
и была обеспечена оборона
обоих городов: немецкие бомбардировщики хоть и прорывались к целям, но вести
прицельное бомбометание не могли, тратя горючее и силы на ведение воздушного
боя. С моей точки зрения, Янтарная комната — не такая уж большая цена за
спасение отечества.
— Тем более их у Сталина было три, — сказал я, скрыв удивление, откуда
у Наджи все эти сведения: изготовление реплик Янтарной комнаты велось в
строжайшей тайне, а о Сделке Сталина с Хаммером я и вовсе слышал впервые.
— Весь вопрос, какую из трех Сталин отдал Хаммеру, — сказал Наджи, не
оставив сомнений, откуда у него Янтарная комната.
— Мне кажется, в таких делах Сталин был честен, — успокоил я его.
— У меня такой уверенности нет. Но я не огорчусь, если это окажется
одна из моделей — точная или превосходящая оригинал.
— А почему тщеславный Хаммер не растрезвонил по всему свету, что
Янтарная комната в его коллекции? Наджи улыбнулся:
— По той же причине, что и я.
— Если одна Янтарная комната погибла, а другая у вас, то где находится
третья?
— Меня это как-то не очень волнует, — удивился моему вопросу Наджи. —
Лично мне еще одна Янтарная комната ни к чему, и я бы предпочел, чтоб мой
экземпляр был единственным. Так что если вам попадется, уничтожьте немедля.
Как-никак у нас теперь общие интересы.
Мы обговорили условия, включая мой взнос в его коллекцию. Его приятно
поразило, что я могу отличить ойно-хойю от стамноса, а стамнос от скифоса, не
говоря уже о лекифах, пеликах и киликах. Рассказал ему на эту тему студенческий
анекдот — какими непристойными метафорами мы пользовались, идя на экзамен,
чтобы запомнить отличия одной вазы от другой. Вообще хоть я и являюсь одним из
трех главных мировых экспертов по древнему оружию, но эрудиции мне не занимать
и в соседних областях искусствознания — благодаря не столько полученному
образованию, сколько рано обнаруженным (спасибо
Данае
) эстетическим
склонностям. Мир художеств всегда привлекал меня сильнее, чем голая,
необработанная реальность. Потому и влюблен в греков, что они с помощью
архитектуры и скульптуры улучшали природу, считая ее недостаточно совершенной
без человеческого вмешательства. Взять тот же Акрополь — пустой, безжизненный,
лысый, заурядный холм, если б на нем не стояли Парфенон, Эрехтейон, Пропилеи и
прочие рукотворные объемы.
Наджи меня слушал внимательно, но ему все это было, по-видимому,
самоочевидно — какая там любовь к нерукотворной природе среди саудоаравийских
песков, или откуда родом этот безродный космополит! Его коллекция несла на себе
очевидный отпечаток личности ее владельца, о которой я мог судить исключительно
по ее экспонатам. Вкус у него был эклектичный, потешный и лукавый. А в жизни он
тоже шалун, этот еврей-лютеранин-мусульманин?
Мы поднялись с ним наверх. Лифт поражал своим размером — то ли
специально Приспособлен под скульптурные объемы и полотна в рамах, то ли
достался таким от бывших владельцев: Наджи переоборудовал под музей брошенные
копи и штольни, купив их задаром. Я так и не понял, зачем было прятать
коллекцию под землю, коли о ней все равно ползут по земле слухи. Романтический
флер? Капитан Немо с Ближнего Востока? Менее всего походил мой будущий босс на
романтика.
Угольные запасы Острова были, слава Богу, истощены уже к началу Второй
мировой, а в брошенных шахтах скрывались прис
...Закладка в соц.сетях
