Жанр: Детектив
Похищение данаи
... ночь с
глазу на глаз, да еще бы со стен на меня пялились его <Данаи.
— Ловко ты их расплодил, — похвалил я его на прощание.
— Бери любую, — расщедрился вдруг Никита. Но потом добавил: — Кроме
одной. — И слово в слово повторил мою фразу: — Она мне не принадлежит.
—Какая?
— Мяу.
— Я и так знаю, — сказал я, садясь в такси. Не только же ему темнить!
— Понтуешь? — крикнул он на прощание.
— Думай что хочешь. А я согласен на худшую из твоих Данай.
И захлопнул дверь. На том и расстались.
6. ОСТАНЬСЯ СПЕРМОЙ, АФРОДИТА!
Хотел после бессонной ночи вздремнуть в самолете, да никак — так
взвинтил себя! Прошедшие события проносились в моем воображении на дикой
скорости, руки тряслись, как после пьяни, в мозг будто вставили метроном! Какой
там сон — ни в одном глазу! Да и попробуй заснуть, когда мне подфартило на
соседку — молоденькая грузинка с грудным младенчиком на руках! Уже при взлете
он закатил такой скандал, что хоть святых выноси: тонкие барабанные перепоночки
да еще утробный страх небытия, из которого он сравнительно недавно вынырнул и
ни в какую не желал обратно. Понять можно — у меня самого заложило уши.
Летательный аппарат был стар и, на мой взгляд, годен разве что на
металлолом, поднимался в небо рывками, словно сам был не очень уверен в своих
возможностях. Не дай Бог, если его моторы и навигационная аппаратура в таком же
состоянии, что и салон: ковер в проходе был свернут жгутом, с потолка свисали
оторвавшиеся панели, из трех гальюнов один был приспособлен под багажное
отделение, в другом не было воды, в третьем не закрывалась дверь, но пассажиры
были выносливы и не роптали: самолеты теперь летали по свободному расписанию, и
то, что наш вылетел, хоть и с двухчасовой задержкой, — было чистым везением.
Каким-то чудом нам удалось преодолеть земное притяжение и набрать высоту, и мой
неуправляемый сосед, пресытившись собственным криком, норовил теперь дотянуться
цепкими своими конечностями до моего лица — грузинка извинялась, одновременно
кокетничая со мной, в подсознанке готовая к следующему зачатию. До чего же
все-таки мощная копировальная машина — природа!
А не выдержал я, когда распоясавшийся от безнаказанности беби
неизвестного пола подцепил стоявший у меня меж колен футляр, который я,
понятно, вынул из своего чемодана-сундука перед тем, как сдать тот в багаж: как
я и рассчитывал, таможенники не взглянули ни на то, ни на другое, полагая,
по-видимому, независимость Грузии от России эфемерной, фиктивной либо
временной. Я вернул герма-фродитику его вездесущую лапку, отчего тот разорался
еще сильнее.
И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть
, — весьма
некстати возник в моем распаленном мозгу пушкинский стих. Как бы не так! — и
помянул добрым словом старика Ирода, к которому всегда испытывал тайную
симпатию. Давно пора положить разумные пределы размножению человечества, а
время от времени устраивать отстрел излишков. Как со зверем -— чем человек
лучше? Пусть даже сам попаду в число отстрелянных. А что делать, коли такая
перенаселенность? Взять Африку или Китай — разве в таких стадах возможна
индивидуальность? Детей терпеть не могу, толпы боюсь, но больше всего — толпы в
самом себе. Так много людей развелось на земле, что самому жить не хочется.
Близок был к самоубийству в Венеции, Лувре и на Акрополе, хоть и сам принадлежу
к носорожьему племени туристов: Парфенон стал китчем, и та же судьба ждала бы
Данаю, не будь она похищена. А лучшим местом на земле полагал бы какой-нибудь
остров в Кикладском архипелаге, площадью этак 50 квадратных километров, метров
500 над уровнем моря, 700-800 жителей, часах в семи от Пирея, с пересадкой на
Миконосе, и непременно без взлетной полосы. Имени не называю, чтоб никому
повадно не было. Просто Остров. До востребования. Душа устала от общаги под
названием
Земля
. А еще б лучше — необитаемый. У меня психология
островитянина. Кому завидую, так это Робинзону Крузо. До его встречи с
Пятницей.
Вдобавок зеркала, которые, отражая, множат нас. Любая множительная
техника деструктивна и губительна по своей сути, будь то копирование от руки
либо с помощью современной аппаратуры. Что сталось с
Джокондой
,
растиражированной в миллионах копий, репродукций, подделок и сувениров?
Так и не успел сказать всего этого Никите, а теперь уже поздно. Зачем
искажающие и компрометирующие репродукции, когда есть оригинал, слава о котором
живет в легендах? Пусть не дошла до нас Фидиева Афина, но нет лучше статуи, а
это так же непреложно, как то, что я — равно как и мой читатель — рано или
поздно скапустюсь. Лучше уничтожить шедевр, чем превратить его в разменную
монету. Разве за славой гнался Герострат, когда поджег храм Артемиды в Эфесе?
Уничтожение искусства есть акт искусства, а потому я бы приветствовал даже
литвака, покусившегося на Данаю, если б не мои особые с ней отношения (как и у
него, пусть не финтит про свои национальные чувства). Будь моя воля, я б и
тиражи книг скостил, а шедевры оставил в одном экземпляре. Лучше всего в форме
манускрипта. Главным врагом цивилизации всегда считал Гутенберга.
О если без слов сказаться можно было б!..
Убежден, что самые гениальные произведения так и остаются в замыслах,
что были, есть и будут инкогнито более великие, чем Шекспир и Достоевский, и
что Афродита, останься пеной, спермой и кровью, была б еще красивее, чем ее
тезка, вышедшая в один прекрасный день из этой слизи.
Отвлекся маленько: лирическое отступление, к чтению не обязательное.
Вон куда меня занесло, а изначальный импульс получен от младенствующего
разбойника,
Притомившись от собственного буйства, разнузданное дите ухватило
беззубым ртом хоть и взбухшую от молока, но довольно красивых очертаний грудь
моей соседки, которая, нисколько не стесняясь, извлекла ее из-за пазухи. О это
материнское бесстыдство! А что, если последовать примеру грудного буяна и
приложиться к другой? Мысленно сравнил соседку с моей Данаей и тут же поразился
собственному святотатству. Мадонна с бесполым младенчиком наконец уснули, и я
был предоставлен самому себе. Нервы все гудели, как провода под высоким
напряжением, — вот я и стал перебирать варианты убийства, чтоб успокоиться.
Умственные упражнения — вместо четок.
Угадчик из меня никакой, а детективы терпеть не могу сызмальства —
какое мне дело, кто кого убил, да пропади они пропадом, убийца и убитый: оба!
Разве убийство не такая же часть реальности, как, скажем, ссора или драка: не
все ль равно, кто зачинщик? Убийство — это драма с двумя актерами, и жертва в
ней не менее активна, чем убийца, а может, и больше — как инициатор и
подстрекатель собственного убийства. Убийство — это отчужденная форма
самоубийства, самоубийство чужими руками, а на Лену, несомненно, время от
времени находили суицидальные настроения. Невинная Лена на самом деле
спровоцировала на убийство своего убийцу, кто бы это ни был — Галя, Саша или
Никита. Представим, скажем, очередную семейную ссору Саши и Лены, которая
переходит в драку, а от драки до членовредительства — один шаг. Если Саша убил
Лену, то и Лена могла — при известном допущении — убить Сашу. Тоже с Никитой и
Леной — положим, он разъярился, полез к ней, она сопротивляется из последних
сил, и тут у нее под рукой оказывается нож или ножницы. Наконец, Галя. Не могла
Лена, при ее утонченности и проницательности, не догадаться, что та ей вовсе не
такой уж бескорыстный друг будучи по уши влюблена в ее мужа, а отсюда уже
сделать соответствующие выводы и соответственно себя вести с ней - вышучивая,
насмехаясь, издеваясь. Ведь за девять лет моего отсутствия Лена могла
измениться больше всех остальных, хоть и убежден, что основа у нее осталась та
же, прекрасная и неизменяемая; зато надстройка... Какая она разная в пересказе
Гали, Никиты, Саши, показания не совпадают, образы не сходятся. Несомненно, за
эти годы она ожесточилась ввиду несоответствия девичьих надежд и семейной
реальности. Может, даже стала невыносима для окружающих, кто знает? Саша ее
должен был раздражать, Никиту она должна была ненавидеть, да и Галю, тайной
целью которой было доломать треснувший семейный очаг, она вряд ли любила.
Напряг меж ними был, вероятно, куда больший, чем можно предположить со стороны.
Вот я и говорю о гипотетической взаимозаменяемости убийцы и жертвы, которые,
сложись обстоятельства чуть иначе, могли поменяться местами. Это как на войне:
убивают, чтоб не быть убитым самому. Может, это и звучит кощунственно по
отношению к жертве (тем более к Лене) и релятивистски по сути, но я утверждаю
тайное сообщество, мистическую взаимозависимость и моральное равенство убийцы и
жертвы, несмотря на кажущуюся противоположность целей.
Покажите мне человека, кто мысленно не совершал убийства — соперника,
врага, друга, жены, собственного ребенка, да хоть того, кто отдавил ему в
автобусе ногу! В любом из нас таится убийца, весь вопрос — дать или не дать ему
волю? Точнее, дать или не дать волю себе, потому что каждый человек по своим
изначальным задаткам прежде всего убийца — это и есть его подавленное
Я
. Все
остальное — надстройка, тонкий слой цивилизации, который сходит, как загар
зимой, в крутую минуту. Убийца — художник: убийство для него — способ
самовыражения. Кульминация, апогей, а еще точнее — оргазм, учитывая сексуальную
природу любого убийства, даже если его подоплека никакого вроде бы отношения к
сексу не имеет. Как сходятся параллели за пределами Евклидова пространства, так
за пределами добра и зла образуют живое, подвижное, трагическое тождество
любовь и убийство. Мы любим, убивая, и убиваем, любя. Убийство как
доказательство сексуального потенциала убийцы: женщины млеют перед убийцами,
нутром чувствуя в них могучих любовников. Та же физиологическая экзальтация, те
же спазмы те же жесты, особенно если убийство производится вручную. В убийстве
любовь достигает своего максимума. Отсюда метафоры любви: задушить в объятиях,
скажем. И поступок Отелло и Саши (если это он) суть реализация этой метафоры.
Либо вхождение ножа в тело жертвы — разве не аналогично оно нашему вторжению в
женщину? Полицейскую идиому
Ищите женщину!
я бы перевел в физиологический
регистр.
А легальные формы убийства — от войны, когда государство выдает своим
гражданам лицензию на убийство, возводя его в героический ранг, до охоты,
которая служит нам отдушиной: сколько человеческих жизней спасли, пожертвовав
собой, наши четвероногие и крылатые заместители! А убийства вприглядку: фильмы
ужасов, детективы, триллеры, даже если симпатии зрителей на стороне жертв.
Наконец, отчужденные формы коллективных убийств — как когда-то толпы стекались
на публичные казни, так теперь еще более многочисленные сборы у телетрансляций
из зала суда, хоть инстинкт убийства и выступает у зрителей под ханжеской
маской ужаса, сострадания и осуждения. Между прочим, предложил как-то своим
супервизорам в Метрополитен открыть при Оружейной палате филиальчик с
инструментами пыток и казней — а почему нет, учитывая болезненный (а я бы
сказал — здоровый) интерес публики? Толпами бы валили, Моне с Тутанхамоном
заткнули б за пояс! Увы, отказ — чтобы не потрафлять низким вкусам, не уступать
масскуль-туре. Будто бы Тутанхамон с Агамемноном — не тот же китч, хоть и под
камуфляжем! Если даже Парфенон...
Это не апология убийства, но констатация факта: хотим Того или нет,
убийство заложено в нас самой природой, как первичный инстинкт, наравне с
другими -— самосохранения и размножения.
Теоретически рассуждая, счастлив тот, кто решается на убийство,
выкладываясь весь без остатка, в то время как остальные топчутся в Гамлетовой
нерешительности, онанируя и сглатывая собственную блевотину. Убийство — форма
самовыражения, наиболее адекватная подавленным человеческим желаниям. Убийца —
это завершенный человек, а прочие — фригидны, недоделаны, неадекватны. Сколько
раз я мечтал совершить убийство, а мешала, как ни странно, Даная — моя на ней
зацикленность. Долгое время моя решительность и нерешительность требовали
совсем иного применения — иного действия или бездействия. И вот наконец все
сошлось.
Так, пользуясь временным затишьем на соседнем сиденье, я продолжал по
инерции размышлять, кто из моих сараевских дружков решился на это убийство
(если только его не совершил какой-нибудь случайный тип), — сейчас этот вопрос,
утратив свою актуальность, стал академическим, но всего несколько часов назад
мне позарез нужно было знать, кто из них адекватный человек, от кого можно — и
нужно — ожидать решительных действий. У непойманного убийцы неизбежно должно
появиться чувство безнаказанности, от него можно ожидать чего угодно.
По ряду сугубо личных причин из всей нашей компании меня интриговал
один только человек, и ночью, после потасовки Саши с Никитой, требовалось
срочно и точно вычислить, может ли этот человек сломать стереотип и выйти за
пределы общепринятой поведенческой модели, то есть способен или не способен на
индивидуальную акцию, коей является убийство, хотя и не только оно. Вот главная
причина моего отнюдь не праздного любопытства — совершенное убийство было
лакмусовой бумажкой: если человек, который меня интересовал, придушил Лену,
значит, он без тормозов и способен на любую другую решительную акцию, лично мне
его следует опасаться и принять необходимые меры предосторожности. Понимаю, что
все это звучит несколько смутно ввиду недомолвок, но что поделаешь? У меня нет
пока ни нужды, ни возможности выложиться перед читателем как на исповеди. И без
того слишком болтлив, а читатель и так давно уже усек, что я некоторым образом
вовлечен в описываемый сюжет, коему вовсе не сторонний наблюдатель: не только
писатель, но и герой, может, даже главный — в зависимости от того, как
повернется колесо фортуны. Конечно, читатель читателю рознь, что несколько
затрудняет работу писателя-дебютанта, коим являюсь: одним исход моих горестных
заметок видится яснее, чем ее автору-герою, в то время как другие останутся в
недоумении, даже перевернув последнюю страницу. А уж то, что ни симпатии, ни
сочувствия не вызову ни у кого из читателей — сомневаться не приходится. Мне
все равно — пусть буду отрицательным персонажем собственной исповеди.
Так вот, знай я определенно, что интересующий меня человек убийства не
совершал, кто именно его совершил из оставшихся двоих, было бы мне уже без
разницы. Но, не зная главного, вынужден был попеременно представлять моих
приятелей в завидной роли человека действия, а самолетная бессонница — еще
лучший режиссер таких вот спектаклей, чем полусон-полуявь питерской белой ночи.
Тем временем самолет сам, как во сне, медленно и невесомо плыл над
плотно уложенными тюками облаков. Сквозь редкие, продырявленные Казбеком и
Эльбрусом полыньи я разглядывал четкий геометрический рисунок потерянного
Россией Кавказа, который, возможно, ей еще предстоит завоевывать наново, и
удивлялся контрасту. Сверху облака казались полуфабрикатом, сырьем, театральным
задником, словно Бог, не предусмотрев самолет, уверен был, создавая Землю, что
уж сюда ни одна живая душа никогда не заглянет: черновик творения — самый раз
переписать набело! Два вида — один рассчитанный, другой неожиданный,
непредусмотренный, непредвиденный. Именно в этом втором мире витали мои мысли,
которые на такой головокружительной высоте обретали таинственную
убедительность.
Я видел, как Саша, устроив жене очередную сцену ревности, душит ее в
состоянии аффекта, а потом, имитируя беспредел, открывает наружную дверь и
преспокойно отправляется под душ, — представимо, хоть и невероятно! Я видел,
как открывает эту дверь запасным ключом Никита и приканчивает свою одноразовую
любовницу, которая отдалась ему из ненависти в тот единственный из шести
сеансов, когда мазохист Саша, растравляя свою ревность, оставил их в мастерской
одних, — Никита с его напускным цинизмом и многолетней влюбленностью в Лену в
роли убийцы? Но самым нереальным убийцей была моя Галя, хотя если Никита прав и
она давно поставила на Сашу, то, убив Лену, устраняла единственное препятствие
на пути к любимому. Любой мало-мальски уважающий себя любитель детективов
именно ее бы, наверное, и сделал убийцей, да она и физически под стать: выше
Саши и Никиты, а по сравнению с хрупкой Леной — гренадер. Если б занималась
спортом, потянула бы на метание диска.
Бомж вроде бы отпадает: во-первых, из квартиры ничего не исчезло —
пусть у них не было драгоценностей либо золота, но даже деньги на телефонном
столике на хозяйственные расходы — и те не тронуты; во-вторых, сам способ
убийства, довольно-таки редкий в наше время, был имитацией литературного
убийства и прямо на него намекал: Отелло, душащий Дездемону из ревности. Тот,
кто задушил Лену, хотел таким образом отвести подозрения и свалить все на Сашу
— кто знает, может, ему важнее было наколоть Сашу, чем задушить Лену. А тут еще
Сашина амнезия и его mea culpa — вот убийца и пользуется ими, чтобы взвалить
вину на него: будто тот убил Лену, находясь в полной отключке. В таком случае
Галя невинна — не стала бы валить на Сашу, в которого безнадежно влюблена, хотя
по детективной схеме — самая подозрительная. Но детектив — это интеллектуальный
выверт, за что и не люблю этот жанр, в то время как передо мной расстилалась
смутная, внежанровая реальность. В детективе читатель следит — сознавая или
нет, все равно, — не за тем, что происходит по сюжету, но за тем, что
происходит в голове автора. Другими словами, легко отгадать развязку сюжета,
если представить, как бы ты сам поступил на месте — вот именно: не героев, а
автора! Еще одна причина, почему мне неинтересно читать детектив: отложив его в
сторону на 30-й странице, я почти всегда отгадывал, к чему приведет
расследование, если только автор не прибегал к запрещенным приемам. Не говоря
уж о том, что детективы, будучи разновидностью наркотика, отучают от серьезного
чтения.
В моей истории все сложнее, даже если на поверку окажется проще пареной
репы, потому что убийца мог действовать по законам литературного жанра, а мог и
по наитию, по вдохновению, по стечению обстоятельств, неожиданно для самого
себя, в состоянии аффекта или умопомрачения. В последнем случае больше всего на
роль убийцы подходит Саша, потому что и Галя, и Никита должны были его сначала
задумать, а потом привести в исполнение. Неужели он действительно выдал себя,
причитая
Если б я знал, если б я знал...
? Понято это может быть однозначно:
если б я знал, что она беременна, не убил бы. А как еще? Саша, конечно, мог
действовать и по предварительному умыслу, а не непосредственно, чему не
противоречит калька с шекспировской драмы. Он мог задумать убийство с
суфлерской подсказки Шекспира, надеясь таким образом отвести от себя подозрения
— мол, мне его специально шьют, имитируя поведение ревнивца в аналогичной
ситуации по формуле
Отелло — Дездемона
. Это как в том анекдоте о двух
мошенниках с Молдаванки.
Куда собрался, Мотне?
—
В Киев
. —
И не стыдно
тебе меня обманывать! Говоришь — в Киев, чтоб я подумал — в Москву, а сам
действительно наладился в Киев
.
Если самая неправдоподобная убийца — Галя, то самые сомнительные
причины — у Никиты, продолжал я предаваться психоложестну уже на рассвете моей
все еще белоночной бессонницы в самолетном брюхе. Из зависти к Саше? Из зависти
к чему — слава Богу, они творят, выдумывают и пробуют в разных сферах, не
соприкасаясь друг с другом. Из ревности? Ревнуют жену, а не любовницу.
Представляю Сашины муки, когда он узнал, что Лена беременна, а от кого —
неизвестно, и спросить больше не у кого. Чем иначе объяснить, что он так долго
терпел ее связь с Никитой, а бросился на него, когда напомнил сам себе,
рассказав нам о результатах вскрытия? А что, если Никита убил ее из мести, что
не ушла от Саши? Снова мимо. Каким бы тугим узлом их ни скрутило в мое
вынужденное отсутствие, веских причин у Никиты для убийства Лены я не видел. Но
как раз это меня и настораживало — Никита был дьявольски умен и скрытен. К тому
же я считал, что классический постулат детективов
кому это выгодно
далеко не
всегда срабатывает, сплошь и рядом случаются
бессмысленные
убийства:
во-первых, убить можно по наитию или в состоянии аффекта, когда
я за себя не
отвечаю
, то есть выходишь из-под самоконтроля, а во-вторых, человеческая
природа иррациональна, причины поступков часто так же невнятны, как и их
последствия: кто там скребется к нам во тьме? что бормочет, что нашептывает на
ухо?
Я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу...
Или, как отредактировал
Пушкина Жуковский и как бы я сам, будь пиит, написал:
Темный твой язык учу...
Сужу, правда, со стороны, потому что как раз я в жизни скорее плановик,
рационалист, за исключением разве что изначальных импульсов и помыслов. Если б
мне понадобилось кого убрать с дороги, сделал бы это только по предварительному
плану, заранее все обдумав, — да так, что комар носу не подточит. Не обо мне,
однако, речь — в их контроверзах я с боку припека. У меня другой сюжет — с
Данаей, который хоть и соприкасается иногда с моими сараевскими дружками, но
никак не совпадает.
Прошу прощения, что снова перебил сам себя. Подозрительно также
(возвращаясь к Никите), что они с Галей оказались в этот день вместе,
обеспечивая друг дружке алиби. А самым подозрительным был страх Никиты. Чтоб
Саша, задушив Лену из ревности к Никите, решил заодно расправиться и с ним?
Сомнительно как-то. Зато вполне возможно, что, подозревая в убийстве Никиту, он
мог вынашивать план отомстить ему. Но зачем Никите было убивать Лену? Опять
двадцать пять. Не исключено, что он кривляется и никакого страха перед Сашей у
него нет. Мог же этот хитрован, стукнувшись о плиту, притвориться мертвым! Если
у него нет индивидуальности, а человек без индивидуальности — это все равно что
без тени, то, возможно, он и реальных чувств не испытывает? А как же тогда его
страсть к Лене? А может, эта страсть — отраженная, а настоящая — к Саше? И его
любовные домогательства — из желания досадить своему заклятому другу? Убить по
принципу
Отелло — Дездемона
, чтоб повесить убийство на вечного друга-врага? А
если так, то мы все круто в нем ошиблись и низкорослый, тщедушный, короткошеий
Никита — самая яркая личность из всех нас.
Вот именно —
если
. Все это мои домыслы — не более. Допустить можно
что угодно, а уж потом раскручивай сюжет себе на здоровье! Легче всего дать
волю фантазии — тогда самое невероятное звучит правдоподобно. Если исходить,
что кто-то из них обязательно убийца, на подозрении — каждый. Но если убийца —
человек со стороны, то все трое — невинны? По-честному, ни одного из них не
представляю убийцей, а потому склоняюсь все-таки к теории человека со стороны.
А что ничего не взяли — просто не успели: заслышав шум, Саша выскочил из
ванной. Вот заодно и разгадка тайны мокрых следов, которые обнаружил врач
скорой
. Сколько совершается в Питере убийств в день? Будем считать Лену одной
из многочисленных жертв криминогенного беспредела. И точка.
Чувствовал, что окончательно запутался. Впервые пожалел, что нет под
рукой Агаты Кристи либо, на худой конец, Сименона.
Вот же у них там обычно все на подозрении, кроме настоящего убийцы, а
здесь — по крайней мере в моем представлении — в качестве убийц все мои дружки
невероятны, невозможны, невообразимы. Честно говоря, ни один из них не тянет на
убийцу. Легче представить убийцей самого себя, чем их.
С другой, однако, стороны, любое убийство — если только его не
совершает профи, для которого смерть ремесло, — выпадает из контекста
каждодневного поведения, будучи единичным, экстраординарным событием, даже если
это вполне квалифицированное убийство. Помню, подростком-девственником никак не
мог представить знакомых взрослых в момент соития — вправду, как все эти
серьезные, деловые, скучные люди, в костюмах и платьях, превращаются по ночам в
диких зверей, совершая постыдные телодвижения да еще сопровождая их нелепыми
повизгиваниями?
Ну не тупик ли — недостаток или разнузданность воображения одинаково
могли привести меня к ложному выводу.
Но если все-таки убийца один из них, а не человек со стороны, и мне
пришлось бы выбирать среди них, я бы у
...Закладка в соц.сетях
