Жанр: Детектив
Похищение данаи
... когда мы уютно устроились в крохотной ее кухне — я
потягивал виски, а она вишневый ликер, обе бутылки я притаранил вместе с
роскошным путеводителем по Метрополитену и набором макияжа. — Такая серьезная —
не подступиться! Как будто темперамент зависит от выражения лица или характера.
Отдадим тебе должное — ты почувствовал во мне бабу, а то уж не знала, что и
делать. Не самой же напрашиваться. И на том спасибо; А вот то, что со мной это
в первый раз, не усек, — призналась вдруг Галя.
— Усек, — признался я спустя сто лет, неожиданно для себя.
Галя широко раскрыла глаза:
— И молчал?
— Спокухи ради. Ты немного задержалась в девках, но, согласись, какое
мне дело до твоих комплексов? Хоть ты и хотела переложить их мне на плечи.
— Что естественно.
Я молчал.
— Ну и говно же ты, Глеб, — тихо и убежденно сказала Галя.
Впервые она меня так обозвала, когда я ей посоветовал сделать аборт, но
тем не менее пошла. А что ей оставалось? А мне? Вот если б я Данае заделал —
другое дело.
— Был, — поправил ее я. — Меня никто не принуждал, сам раскололся.
— Уж лучше б молчал, — угрюмо сказала Галя.
Я понимал, конечно, в чем дело — вовсе не в той давней истории, а в
том, что так и не женился, хоть она и залетела тогда, а потом и вовсе рванул за
океан. Но как ей объяснить, что любил и люблю другую, да и ею увлекся благодаря
странному сходству с моей главной феминой, которое за годы разлуки еще больше
усилилось. Встреча с Данаей предопределила весь мой modus vivendi — от выбора
любовниц до выбора профессии. Не буду пока вдаваться в подробности, но сразу же
после того, как мне было запрещено ходить к моей красавице, я и решил податься
в искусство, чтоб легализовать мою тайную страсть, и после школы поступил на
искусствоведческий факультет Академии художеств, а по окончании — пошел в
Эрмитаж, чтоб быть поближе, ежедневно видеть, а иногда, стоило сторожихе
зазеваться, коснуться ее щеки, груди, паха — отпечатки моих пальцев, думаю, до
сих пор по всему ее телу. Благодаря разительному этому сходству я и догадался о
библейском происхождении Данаи — ведь лицом и телом Галя была типичной
семиткой, пусть и полукровка. А вскоре мою интуитивную догадку подтвердил
рембрандтист-гипотезер из Оксфорда, которому я поверил с ходу, зная о том
неопровержимо по ассоциации с Галей. Но пусть остается Данаей, как была.
Галино сходство с ней бросалось в глаза, что я ей и выложил еще в
поезде, на перегоне Москва — Белград, в самом начале двухдневного пути.
— Знаю, — не удивилась Галя. — Мне некоторые при знакомстве так и
говорят:
Где-то я вас встречал. Может, на пляже. Сочи? Коктебель?
Двусмысленная ситуация, скажу тебе.
Еще бы! Чтоб любой встречный-поперечный вспоминал, глядя на нее, какой
у нее лобок! Обнаженной она еще больше напоминала Данаю, чем в одеждах.
Уже в поезде у нас сразу же образовалась теплая такая компашка —
живописец Никита Егошин, входивший тогда в моду пиит Саша Длугий, я и Галя,
которая зацепила одного меня, да и то исключительно по аналогии, хоть та и
напрашивалась сама собой у любого мало-мальски культурного человека, но я,
похоже, единственный был помешан на Данае.
Помимо официально приставленного к нашему стаду пастуха, который
ухитрился-таки перехватить мой взгляд на смотринах лже-
Данаи
, гэбуха
дополнительно заслала в нашу группу стукачей-слухачей. Кто в нашей четверке? Мы
гадали — всерьез про себя, а шутя вслух. Подозревали все всех, в том числе я —
самого себя, тем более меня дважды перед поездкой туда тягали. Кто был вне
подозрений, так это Галя, с которой я все больше сходился: теперь уже не только
из-за ее сходства с эрмитажной красавицей. Шутя ей как-то сказал:
— А вдруг у тебя под бюстгальтером погоны?
— Хочешь проверить?
Натурально, я тут же полез, но получил отлуп, не скажу, что
неожиданный:
— Шутки только собственные понимаешь? Меня тем временем откровенно
клеила какая-то дальневосточная комсомольская деятельница, соблазняя тем, что
уже беременна, — нет опасности забеременеть вторично и необходимости
предохраняться. Плюс с беременными самое милое дело по причине ряда
физиологических особенностей, которые мне довелось изведать только год спустя,
с Галей, а в Сараево, хоть она и держала меня пока что на расстоянии, был уже с
ней повязан, изменять было как-то не с руки. Да и комсомолка, сказать по
правде, оказалась не очень аппетитная — я даже не о чертах и формах, а скорее о
стиле, который если и не человек, то женщина — уж точно.
— Если тебе так уж надо излить, то какая разница — куда? — догадываясь
о раздирающих меня противоречиях, советовал мне Никита, который уже тогда
отрицал индивидуальность в женщинах, а вскоре, перенеся свою нивелирующую
концепцию на искусство, — и в художниках: мировую славу Моцарта, Ван Гога или
Толстого он объяснял исключительно удачным стечением обстоятельств.
Чем
Тургенев или Гончаров хуже Толстого? — вопрошал он нас. — Может, даже лучше. А
повезло Льву. Слава — это лотерея. Вот Толстой в ней и выиграл. Как и Ван Гог,
хотя по крайней мере два десятка его современников писали ничуть не хуже. Я уж
не говорю о Сальери, который по музыкальной технике был на голову выше
Моцарта
. Как выяснилось, в самом Никите не было индивидуальности, если не
считать таковой его отрицание индивидуальности в других — женщинах ли,
художниках — без разницы.
Как раз Саша понимал мое воздержание, будучи уже тогда влюблен в свою
будущую жену, которую незадолго до моего прибытия в Питер кокнули в собственной
квартире, пока Саша стоял под душем, — лучшей иллюстрации к здешнему беспределу
не представить. Наивняк, он полагал, что я так же сохну по Гале, как он по
Лене.
А Галя меня слегка поддразнивала, советуя немедленно поиметь беременную
деятельницу из Еврейской автономной области хотя бы из вежливости, что еще
больше укрепляло меня в моем мужском стоицизме.
— Ты же со мной невежлива, — упрекал ее.
— Другое дело: я — женщина.
Девушка
, — уточнил я, хоть и не вслух. А
почему, собственно, не вслух?
— Девушка, — сказал я.
— Еще чего! — грубо хохотнула Галя.
Теперь уж ей ничего не оставалось, как в подтверждение своей любовной
опытности отдаться мне, что и произошло тем же вечером, спустя час или полтора,
на берегу Адриатики;
Вчетвером мы отправились в Дубровник, легко отпросившись у нашего
пастуха, а это было еще одним доказательством, что среди нас был один из его
верных псов. Нагулявшись по средневековому городу, вечером мы спьяну поплыли к
ближайшему островку. Доплыть-то доплыли, но вылезти оказалось сложновато —
островок круто обрывался в воду и его со всех сторон облепили морские ежи,
ядовитые иголки которых мы потом извлекали с Галей друг у друга со ступней и
ладоней, лежа во мху: сначала она у меня, потом я у нее. Морские ежи нас и
сблизили — может, их яд содержал какие-то наркотические вещества и они
активизировали парасимпатическую нервную систему? Правда, на обоих наших
приятелей ежовые инъекции подействовали противоположно — вместе с выпитым в тот
день алкоголем. Пока они дрыхли, в хлам пьяные, мы с Галей миловались, делая
вид, что все еще вытаскиваем друг у друга обломанные иглы. Справившись
более-менее с Галиными конечностями, я перешел к участкам ее тела, которых
морские ежи не задели, так и не обнаружив в предполагаемом месте погон. Груди у
нее были увесистые, а соски девичьи, я задержался на них, боясь снова
натолкнуться на отказ. Когда моя рука добралась до конечного пункта, по его
склизкой влажности понял, что на отказ у Гали сил не хватит. В самый последний
момент она успела шепнуть, выдавая страх за опыт:
— Только осторожнее, пожалуйста, у меня так устроено, что немного
больно...
Я был осторожен, учитывая величину своего корня: двадцать два
сантиметра во время эрекции. А еще говорят, что рослые мужики проигрывают
коротышкам в размерах детородного органа! Такая же лажа, как и то, что чем
меньше пенис, тем более мозговит его владелец. Правил в этом деле никаких,
стратификация невозможна, раз на раз не приходится. Тихонечко орудовал у самого
входа, хоть и не терпелось всадить ей по локоть и разворошить девичье
гнездышко. Сама не выдержала, втянув в себя целиком, а потом еще ерзала
ягодицами, позабыв о страхах, — все-то ей было мало, засиделась в девках. Знай
я точно о ее вирго, может, и не был бы так настойчив. Потом она меня попрекала,
что умный, но не тонкий, толстокожий, однажды даже чурбаном обозвала — душевный
элефантиаз, мол, у меня, однако я намекам не внял, хоть и догадывался, как ей
хочется поделиться своей тайной с первым в ее жизни мужиком. Нет, это для ушей
не любовника, а подруги, которой у Гали, увы, не оказалось. Тоже мне невидаль —
лишиться цепки? Крови было совсем ничего, самая малость, так что мне было легко
притвориться нетонким. Хотя удивляло, конечно, что она берегла свое богатство
так долго и так легко с ним рассталась — на пятый день знакомства. Редко с
какой бабой можно было, как с ней, говорить на любые темы (ну, кроме главной,
конечно), да и любовным играм она предавалась с такой чистотой и
непосредственностью, что и сейчас считаю ее лучшей своей чувихой, хотя счет
перевалил у меня уже за полета — есть с чем сравнивать. Шутя прозвал ее
Галатеей, воспользовавшись другим античным мифом, а не только по созвучию с ее
собственным именем: словно боги вняли моей немой мольбе и оживили героиню
Рембрандта.
— Твою сестренку сбондили, — сообщил ей на третьем стакане. И вот ведь,
хоть она еще не знала, о ком речь, объяснять не пришлось.
Не вдаваясь в подробности, рассказал о дневном инциденте в Эрмитаже. И
опять не усомнилась в моей догадке, хотя научное обследование самозванки тогда
только еще началось.
Удивилась, конечно, — ведь открытие реставрированной
Данаи
должно
было стать событием в культурной жизни Питера и ему придавалось чуть ли не
такое же значение, как перезахоронению в Петропавловке останков последнего царя
и всей его расстрелянной большевиками фамилии. Питер, как Венеция, живет своим
прошлым и, за полным отсутствием живой жизни, носится с покойниками, будь то
великий Рембрандт или посредственный Николашка. Некрофильские эти наклонности я
обнаружил, еще когда жил здесь постоянно, но в этот приезд они просто бросались
в глаза, не заметить их мог разве что слепой. Однако не дай Бог заикнуться —
заклюют. Провинциальный городок с имперскими замашками и завышенным о себе
представлением.
— А помнишь, как ты меня задрапировал под Данаю и позвал на погляденье
Никиту и Сашу с Леной?
Еще б не помнить! Давно тянуло устроить эту мизансцену, но боялся
засветиться — скрывал от Гали свою страсть, не желая быть искаженно понятым (в
том смысле, что ку-ку). Пока не догадался любовный маскарад выдать за розыгрыш
друзей. Недели две трудились, подбирая схожие декорации, даже канделябр в виде
грифона раздобыл, а рыдающего купидона Галя приволокла из театрального
реквизита. Я оделся служанкой-сводней, а Галя, наоборот, разделась — сходство
было разительным, гости остолбенели, а Никита с ходу сделал несколько набросков
и договорился с Галей, чтоб та всерьез ему попозировала в рембрандтовских
декорациях. А потом хвастал, что у него вышло ничуть не хуже, чем у Рембрандта,
а может, и лучше, натуральнее и красивее, объясняя последнее, что Галя
пригляднее натурщицы Рембрандта, с чем я ну никак не мог согласиться. Но
помалкивал, зато Саша с Никитой схлестнулись круто: пиит отстаивал
неповторимость жизненных и художественных реалий, а Никита, наоборот, —
мнимость различий и их взаимозаменяемость и в качестве примера приводил пару
Даная — Галя. А совсем Саша взбесился, когда Никита заявил, что и его Лене
можно подыскать параллель: боттичеллевскую Венеру, например. Будь на месте
Саши, был бы скорее польщен таким сравнением, но тот полез в бутылку — еле их
растащил, пользуясь физическим превосходством. Нас всех немного раздражала
Сашина юношеская влюбленность в Лену, и Никита пытался ее охмурить, чтоб
сбросить с пьедестала, только ничего из этого не вышло.
— Представляю, в каком состоянии наш Ромео, — сказал я, когда с
похищения Данаи мы перешли на убийство Лены.
— Ромео? — удивилась Галя. — Думаешь, за те девять лет, пока ты
скитался по свету, у нас тут ничего не происходило? И мы — те же, как ты нас
оставил? Как же — время остановилось, пока Чайльд Гарольд был в отлучке!
Вечного ничего не бывает, а тем более юношеская любовь.
И, встав в позу, по-актерски процитировала:
Чтоб жить, должны мы клятвы забывать, Которые торопимся давать.
— Ты из зависти! Мир меняется, но только не Ромео, — изрек я, имея в
виду не только Сашу.
— Ромео без Джульетты, — сказала Галя.
— Да, как бы он не отправился вслед за ней.
— Я не о том. Пусть Ромео, но Лена — никакая не Джульетта. И никогда не
была. Улица с односторонним движением — вот что такое их любовь. Женщины чаще
всего выходят не по любви, а по необходимости. Он-то думал, что одной его любви
с лихвой хватит на двоих. Может, и хватило бы, но изменилась ситуация —
литература отменена за ненадобностыо. Тем более поэзия. А Лена и раньше
недооценивала его стихи, хотя после смерти Бродского он лучший у нас здесь
поэт. Она этого никогда не понимала, зато его статус и признание вполне ее
устраивали. А потом тяжело, болезненно переживала его непричастность новой
жизни. У нее появился комплекс его неполноценности. Выходила за модного поэта,
оказалась — за безработным. Есть разница. То на очередную презентацию не
приглашен, то не вошел в поэтическую обойму — вот она и бесилась. Сначала про
себя, а потом все выплеснулось наружу. С того и началась у них семейная
непруха. Он-то как раз наоборот. Пытался ей объяснить, что человек значит то,
что он значит, ни больше ни меньше, а упомянут или нет, получил премию или не
получил — не играет роли.
— А ты откуда все знаешь?
— Жалобы поступали с обеих сторон. А кому, как не мне? Каждый по
отдельности, понятно. А потом Сашу вдруг обуяла ревность. Вот во что выродилась
его любовь: Ромео стал Отелло.
— Какой из него Отелло!
— Представь себе! Не в смысле убийства — в это я как раз не верю, но в
смысле ревности — несомненно. Ведь что такое Отелло — это превентивная
ревность, и Яго — его внутренний голос. Вот Саша и зациклился на Никите, как
Отелло — на Кассио.
— Помню — тот к ней подваливал, но от ворот поворот.
— С того отворота сколько минуло! А Никита продолжал увиваться. Если
хочешь, для него это вопрос принципа. Ну, в том смысле, что не стоит
преувеличивать разницу между женщинами — ты знаешь его теорию.
— Ты думаешь? А мне почему-то казалось, что он к ней неровно дышит.
Есть такая порода мужиков: мизогин в теории и филогин на практике.
— Вряд ли. Лена была для него как осажденная крепость, а комендантом
был Саша.
— И крепость сдалась на милость победителя?
— Откуда мне знать, я при этом не присутствовала. Но у Саши на этой
почве крыша поехала. А Никита ив самом деле настырный. Может, и сработало.
— А ты с ним спала?
— Какое это имеет значение? Спала, не спала...
— Спала?
— Если тебя так интересует, то да. Почему нет? Старые приятели,
любовных обязательств ни перед кем никаких, а Никита из тех, что не нытьем, так
катаньем. Точнее, убеждением. Вот и убедил, что от дружбы до постели один шаг,
да и отличие сугубо формальное. Честно говоря, меня и убеждать особенно не надо
было — самой в охотку. В уме проигрывала этот вариант — и не раз. Почему нет?
Бабе не меньше нужно, но мужики как-то упускают это из виду, беря женщину силой
либо хитростью, хотя она им предназначена самой природой.
— Ты стала циничной.
— Я ж тебе говорю, Глеб, — жизнь не остановилась как вкопанная из-за
того, что ты свалил. Секс и любовь не тождественны — если хочешь, итог моей
женской жизни в твое отсутствие. Да я и не уверена, так ли уж тесно они
связаны. Или ты считаешь тело женщины святыней, которое нельзя использовать по
прямому назначению? Особенно в тех случаях, когда любовь не задалась.
Еще один камушек в мой огород, так я понял, но я легко его отбил:
— Вот ты по себе и судишь, думая, что и Лена..
— А кто тебе сказал, что я так думаю? Это Саша так думал, да и то не
всегда. Только во время приступов.
— Приступов?
— Ну да — приступов ревности. Да еще Никита его подначивал.
— Это как раз и говорит о том, что ничего у них не было и быть не
могло. Если б было, помалкивал бы.
— Ни о чем это не говорит! У тебя старомодные понятия о правилах игры.
Во-первых, Лена все-таки не Пенелопа, а во-вторых, Никите важна была не добыча.
— Охота?
— И не охота. Скорее охотничий приз. Почему тогда не хвастануть перед
поверженным другом-врагом?
— Жопа твой Никита! — рассердился я ни с того ни с сего.
— Тебе-то что? Кого ты ревнуешь — меня или покойницу?
Это был точный вопрос, еще одно свидетельство ее неженского ума — в
споре Никиты с Сашей я был на стороне последнего, а Лена была залогом ответной,
на его страсть, если не любви, то верности. Ясное дело, я был не в большом
восторге оттого, что Никита трахал Галю, хотя нелепо ждать от брошенной тобой
же женщины соблюдения целибата. Но я бы предпочел, чтоб она гуляла на стороне,
не вмешивая общих знакомых, а то получается перекрестный секс. И все-таки лучше
б он вдувал моей Гале, чем Сашиной Лене.
Помню, когда Никита в несколько сеансов написал Галю как Данаю, я не
ревновал нисколько, но когда выставил картину на всеобщее обозрение и на нее
таращились все, кому не лень, мне было не очень приятно. Будь моя воля, я бы и
настоящую Данаю упрятал с глаз людских. От греха подальше.
К слову, вариация Никиты на тему Рембрандта имела успех. В печати
разгорелся спор об оригинале и имитации. В оправдание Никиты что только не
вспоминали — от энгровских картин Пикассо до
Мах на балконе
и
Расстрела
Мане, написанных в подражание Гойе. Саша откликнулся стихотворением, но не
своим, а Баратынского:
Не подражай — своеобразен гений...
, которое привел в
своей корректной, но, с моей точки зрения, убийственной статье против такого
рода безличного творчества, против паразитирования на классике. Раздолбал само
художественное кредо Никиты, доказав, что оно антихудожественное. Именно тогда
Никита и начал подваливать к Лене, переведя теоретический спор на лирическую
почву. Мужик он с говнецом, что нисколько не мешало нашей с ним дружбе — я был
ничуть не лучше, хотя моя говнистость выражается иначе.
— Саша с Никитой продолжали якшаться? — спросил я.
— В том-то и дело! Все подозрения Саша обрушил на Лену, а с Никитой
пикировался как ни в чем не бывало. Это же такие враги, что не разлей водой!
Соперничество из-за Лены их еще больше сблизило. Одна любопытная деталь: хоть
Саша и ревновал впрок, к самой возможности измены, но сам того не сознавал,
думая, что все случилось давным-давно, а он проморгал. Хочешь знать, совсем
наоборот.
Ты даже представить не можешь, до какой степени я невинна!
— вот ее
собственные слова месяца за два до смерти. И еще сказала, что заниматься этим
можно только с родным, а когда чужой — даже подумать страшно. Представляешь, в
наши годы такие девичьи предрассудки! У нее был невротический страх перед
внебрачным сношением. Вот тебе главная причина ее отказа Никите. Если у них что
и произошло, то уже после того, как Саша стал беситься.
— Что ты мелешь? — возмутился я.
— А то! Саша обрушил на нее всю тяжесть своей любви — вот она и
сорвалась. Ей так надоели все эти зряшные подозрения, что она, возможно, решила
подвести под них реальную базу. Чтоб не зря страдать.
— Я думал, что страдал один Саша от своей ревности.
— Да? А представь, когда на тебя бросаются с кухонным ножом, требуя
признания в несовершенной измене?
— Саша бросался на нее с ножом? Тебе и это известно?
— Она жила здесь, когда сбежала от, Саши.
— Сбежала? А потом вернулась?
— К сожалению.
— Почему
к сожалению
?
— Была б жива, если б не вернулась.
— Ты, я вижу, на ее стороне?
— Кто тебе сказал? Скорее наоборот. Она была такой скрытной — не
мудрено, что Саша стал все чаще задумываться. А в таких вопросах чем больше
думаешь, тем меньше знаешь. Кто это сказал, что воображение — хороший слуга, но
плохой хозяин? Ну а ревность, сам понимаешь, выпускает воображение на волю.
Любовь была на исходе — вот Саша и раздувал ее заново с помощью ревности.
— Саша разлюбил Лену?
— Это была другая Лена. Совсем не та, которую он полюбил и которую ты
знал. Сам представь столько лет тереться жопа об жопу, с ума сойти! В
однокомнатной квартире, все время на виду друг у друга. А особенно когда поэзия
оказалась не нужна, а журнал, где она работала, накрылся. Лена стала сварлива и
придирчива, что-то ее точило — может, ранний климакс, кто знает...
— Климакс? Она была из нас самой младшей. Когда они женились, была
похожа на школьницу. Никита называл Сашу педофилом — шутя, конечно.
— Но это было мильон лет назад!
— Погоди, погоди! У тебя уже есть климакс?
— Не обо мне речь!
— О тебе. Зачем ты ее старишь! Сколько ей было лет? Тридцать?
— Тридцать два.
— В тридцать два климакс?
— С тобой невозможно разговаривать! Имею я право на предположение? Если
не климакс, то, может, побочный эффект от таблеток, которые она принимала, чтоб
забеременеть — натуральным путем у них что-то не получалось. Им бы ребеночка —
все бы, наверное, стало на свои места, у них бы времени просто не было на
выяснение отношений. А так, с ее точки, семейная жизнь не задалась — в Сашу она
никогда влюблена не была, а тут еще бездетность, чувствовала себя ущербной на
этой почве. Вдобавок безденежье. Ну, она и обрушила на Сашу недовольство своей
женской долей — что он, мол, не состоялся ни как муж, ни как добытчик, ни как
поэт. Не прямо так, конечно, но он понимал именно так. С утра до вечера
костила, поедом ела. И что квартира тесная, и что надоело на всем экономить, и
что телефон неделями не звонит, и никто писем не пишет, словом не с кем
перекинуться. Такое настало для них крутое одиночество, хоть и вдвоем, что,
когда раздавался звонок, он заранее догадывался кто, а когда в дырочках
почтового ящика видел письмо, точно знал от кого. А чтоб ее утешить, он
отшучивался:
Ну хочешь, я сейчас выйду и позвоню тебе из автомата?
Но на
самом деле приходил в отчаяние от ее безысходности, слишком уж совестливый. А
для нее страдание как чин — будто она одна на свете так мучается. Все равно как
жить рядом с приговоренным к вышке либо с умирающим. У нее на лице мрак, а у
него совесть нечиста. Ты же знаешь его теорию: литература — не самоутверждение,
а самоедство.
— А на что они жили?
— В том-то и дело! Ни на что. Кто сейчас на стихи живет? Иногда по
старой дружбе ему подкидывали рукопись на внутреннюю рецензию. Как-то заказала
ему зонги для нашего спектакля. Лене досталось от матери в наследство несколько
старинных вещей: горка, сервиз, пара серебряных ложек, еще какая-то мелочь —
вот они их помаленьку и сплавляли новым русским, чтоб только удержаться на
плаву. Да еще книги — Саша переживал, расставаясь с ними. Перебивались от
случая к случаю, а так — на мели. Но он держался мужественно, будучи романтиком
и игнорируя материальную сторону, а она страдала. Она страдала, а он каялся: я
— говно, я — говно, я — говно.
— Такие утонченные натуры встречаются крайне редко. Особенно среди
женщин. До сих пор храню два письма от нее — эманация духовной энергии так и
струится между строк. Будучи человеком душевно застенчивым, она писала письма.
Наиболее адекватный ее природе способ самовыражения.
Ничего подобного я бы сказать Гале не решился, будь Лена жива. Мое
восхищение Леной было сугубо платоническим — потому меня и возмущали
поползновения. Никиты: все равно что пытаться совратить ангела.
Галя отнеслась к моим дифирамбам спокойно:
— Кто спорит, письма чудесные — лучше ни от кого не получала. Но мы
говорим о разных вещах. Если б можно было свести семейную
...Закладка в соц.сетях
