Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
...ем. Работы у Ярого прибавилось, и он радовался
этой работе: два дня в неделю он проводил в беседах с людьми Мельника, два
- с людьми Бандеры. И те и другие гнали информацию. Информация была нужна
ежечасно: время, отпущенное на подготовку к операции "Барбаросса",
подходило к концу.
Рико Ярый держал Бандеру как силу мобильную и резкую. Именно его
людей он отправил в Нойхаузен, под Бреслау, - там началось формирование
специального батальона СС "Нахтигаль". Германский командир -
обер-лейтенант Херцнер, украинский - Роман Шухевич при политическом
руководителе Оберлендере.
Мельника использовали как консультанта, перепроверяя через него
данные Бандеры. Он, так же как и Бандера, формировал походные группы по
десять - пятнадцать человек, приданные армии, которые сразу же начнут
помогать эсэсовцам расстреливать коммунистов и комсомольцев Украины.
Но о том, что на Мельника возлагались и другие задачи, не имеющие
отношения к войне, но имевшие зато прямое отношение к войне честолюбий, к
постоянной сваре между ведомствами Гиммлера, Розенберга, Геринга и
Бормана, майор СС Рико Ярый не знал и знать не мог, как не знал этого и
сам Мельник.
ГАННА ПРОКОПЧУК (II)
_____________________________________________________________________
В немецкой комендатуре Ганну выслушали внимательно: никакого
сравнения с Богдановичем. Чиновник был любезен до того, что спросил даже,
закуривая, не помешает ли фрау Прокопчук запах табака:
- Я курю черный табак, очень ядовитый и резкий.
- О, что вы, я люблю "Житан", - вымученно улыбнулась Ганна.
Чиновник понимающе кивнул:
- Запах мужчины. Война обделила несчастных женщин...
- Я, признаться, сама курю... Нет, это не запах мужчины, черный табак
ассоциируется у меня с солнцем: наши заказчики из Бразилии курят именно
такой табак.
- Надоели холода, - так же утверждающе кивнул холеный чиновник,
внимательно просматривая документы Ганны.
- Наверно, потом я буду тосковать о снеге, но сейчас я мечтаю о том,
чтобы было постоянное тепло.
- Но просите пропуск в генерал-губернаторство, где зимой сейчас
холодно. Впрочем, в немецких домах зимой сейчас тоже прохладно. Трудности
с углем - война...
- Да, ужасно, - согласилась Ганна послушно, потому что чиновник этот
сразу показался ей человеком серьезным и честным; было что-то в его облике
грустное, сосредоточенное, и еще Ганне понравилось, что он необидно
"угадывает" ее - так могут понимать женщину только сильные и добрые
мужчины.
- Госпожа Прокопчук, я внимательно ознакомился с вашей просьбой. Я
понимаю ваше состояние, я сам отец. Однако, - он заметил, как Ганна
подалась вперед, и успокоил ее, - нет, нет, мы не отказываем вам...
Просто-напросто следует соблюсти формальность: мы, немцы, знаете ли,
невероятные формалисты. Сейчас в Париже будет создано бюро по делам
украинцев...
- Наподобие русского?
- Да, в какой-то мере. А вы что, знаете людей из отдела русской
эмиграции?
- Я была у господина Богдановича.
- И?
- Он ответил, что занимается только подданными Российской империи.
- Он ответил вам правильно. Вы же знаете, как англичане пытаются
нарушить нашу экономическую дружбу с Советами, - поэтому нам приходится
быть особо внимательными к российскому отделу, чтобы не дать козырей в
руки врагов. Украинские представители по вашему делу снесутся с нами, и, я
думаю, мы им поможем. Рю Пуасси, 42. Там квартира господина Прокоповича -
обратитесь сегодня же.
Чиновник, беседовавший с Ганной, был руководителем референтуры РСХА,
которая занималась украинцами во Франции. Уже год, как референтура
собирала материалы на председателя петлюровской "Украинской рады"
Прокоповича: тот не очень скрывал свою антипатию к Германии и Гитлеру - за
тяжкие годы эмиграции прозрел. Сначала он надеялся на Францию и Англию.
Ждал, когда те загонят в угол Советы - экономическим бойкотом,
дипломатическим непризнанием, самим фактом своей "разумной и доброй" мощи.
Однако по прошествии лет, а особенно после разгрома Польши, Прокопович
понял: ничего Запад не сделает для его "Рады", нечего на них надеяться;
если уж за себя постоять не могут, как за других постоят?! И Гитлер был
ему неприятен. Всем эмигрантам, которые жили в рейхе, было запрещено
продавать в магазинах и выдавать в библиотеках "Майн кампф" Гитлера и "Миф
XX века" Розенберга (не хотели, чтобы даже "карманная эмиграция" узнала о
конечных целях великой Германской империи). Но Прокопович сумел достать
эти труды и изучить их с карандашом в руке. Он понял, что Гитлер и
Розенберг готовят украинцам, как, впрочем, и русским, судьбу, подобную
той, которую британцы навязали неграм в Африке. Поэтому Прокопович от
всяких контактов с Андреем Мельником и Степаном Бандерой категорически
отказался.
С Прокоповичем несколько раз б е с е д о в а л и "доброжелатели" из
земляков, убеждали его в необходимости сотрудничества с новой властью,
советовали в л и я т ь на Берлин постепенно, самим фактом диалога с
национал-социалистами, говорили, что германский национализм как идейное
течение в конечном счете не сможет не принять национализм украинский,
направленный не вовне, а вовнутрь, в свою нацию, ни в коей мере не
претендующий на мировое или европейское лидерство.
Прокопович не внимал советам украинских посредников, состоявших на
штатной службе в "Антикоминтерне" - филиале геббельсовского министерства
пропаганды, или у полковника Мартина, в секторе агитации СС, или у доктора
Тауберта, в восточном отделе министерства пропаганды, или у профессора
Менде - главного розенберговского эксперта, руководителя восточного отдела
Германского института по изучению заграницы. Он теперь отстаивал уж и не
политическую линию, а просто-напросто личное свое достоинство. Не
признаваться же, право, что все эти годы брошены псу под хвост и дело, в
которое он верил, - химера и вздор?! (Когда он найдет силы признаться себе
в этом, гестаповцы у с т р о я т ему летом сорок второго года
и н ф а р к т м и о к а р д а со смертельным исходом.)
Но в июне сорок первого года референт, занимавшийся парижскими
украинцами, хотел знать о Прокоповиче все, прежде чем сформулировать свои
рекомендации Берлину. Для этого надо собирать материал: гестапо не
торопится, когда речь идет о людях типа Прокоповича. Вопрос надо изучить
со всех сторон, исследовав все возможности. Ганна будет принята
Прокоповичем: об этом позаботятся люди из его окружения, завербованные
гестапо еще в начале тридцатых годов. Запись беседы с этой талантливой
украинкой ляжет в сейф референта. Люди типа Прокоповича с каждым не
говорят - они разборчивы в знакомствах. Ганна Прокопчук относится к числу
тех, перед кем он может открыться неведомой гранью: глядишь, именно эта
грань сделает парижского украинца удобным для охвата его секретными
службами рейха.
...Референт, однако, ошибся: бывший украинский лидер, выслушав Ганну,
сказал, тяжко вздохнув:
- Не ждите от меня помощи, милая. Я бессилен сделать что-либо, потому
что марионеткой быть не умею, я Прокопович, а не Лаваль. Мы для них -
ничто... Горько: я это понял слишком поздно, когда изменить ничего нельзя,
ибо сидеть на двух стульях допустимо на банкете - не в политике. Не
гневайтесь, я человек конченый.
Когда Ганна вышла из кабинета Прокоповича, грустный и
доброжелательный секретарь (агент гестапо, он поддерживал контакты с
руководителем ОУН-М Мельником - естественно, с санкции и по указанию СД -
для того, чтобы консультировать и анализировать все высказывания, мнения,
замечания, поведение бывшего главы "Рады") тихо и проникновенно сказал ей:
- Госпожа Прокопчук, мой вам братский, искренний совет: кому ж его и
дать-то вам, украинке, как не мне, украинцу... Подружитесь с германцами.
Видимо, не скоро истинные патриоты нашей с вами родины обретут такую силу
и такую самостоятельность, что помочь вам смогут в горе не словом -
делом... Они вернут вам и Никитку и Янека... Подружитесь, родная, право
слово, подружитесь с немцами, они вас не дадут в обиду...
РАНИМАЯ И ТРЕПЕТНАЯ ДУША АРТИСТА
_____________________________________________________________________
Трушницкий закрыл дверь осторожно, но петли были плохо смазаны, и
поэтому маленький домик, в котором он снимал комнату, наполнился протяжным
и тонким скрипом.
Трушницкий даже зажмурился, представив себе, как этот страшный скрип
разбудил старуху Ванду, пана Ладислава и маленьких Никиту и Янека. Он
замер у двери и осторожно вслушался в темную тишину дома, но никто не
шевельнулся в комнатах, и тогда, успокоенный, он, балансируя руками, как
воздушный гимнаст, пошел по маленькой зале в свой закуток.
- У пана хормейстера есть сигареты? - услыхал он хриплый голос
Ладислава, но перед тем, как понял, кто его спрашивает, Трушницкий успел
испугаться: он с детства испытывал страх перед темнотой.
- Я разбудил вас. Простите, - сказал Трушницкий. - Я завтра смажу
петли. Что пани Ванда? Ей легче?
Ладислав прошлепал босыми ногами по полу, прикрыл дверь своей
комнаты, где спал с сыновьями, и подошел к Трушницкому - костистый,
длинный, в белой ночной рубахе; из-за того что пегая борода росла от глаз,
вместо его лица зияло темное пятно.
"Всадник без головы, - подумал Трушницкий. - Наверное, это все же
очень страшно. Можно только завидовать людям без воображения: они лишены
представлений о неведомом, они живут в том мире, который привычен,
неинтересен и заземлен. Но зато у них не бывает сердечных заболеваний".
- Пани Ванда завтра поднимется с постели, - сказал Ладислав, и
Трушницкий ощутил тяжелый перегарный запах. - Маменька уже сегодня хотела
подняться, но я уговорил ее полежать еще один день. Вот вам и наши
издевательства над знахарями! Не приведи я к ней пана Крыжанского, завтра
б ее унесли на кладбище.
- Будет вам, пан Ладислав... Держите сигарету.
- Спасибо.
Пламя спички осветило огромное лицо Ладислава - тяжелые, словно брылы
у породистого пса, складки щек, резкие морщины под глазами, тяжелые
надбровья; потом темнота стала еще более осязаемой, оттого что Ладислав
прятал сигарету в кулак: работая всю жизнь в лесах, он привык экономить
табак - в кулаке он медленнее сгорает, а на пронзительном ветру мгновенно
превращается в серый пепел.
- Что ей дал знахарь?
- Ничего. Ровным счетом ничего. Он месмеровец. Он взял на себя ее
болезнь. Он водил по ее спине пальцами - у него длинные пальцы, длиннее,
чем у меня, и ногти синие. Он пальцами-то водил по матушкиной спине, а я
видел, как у него пот выступал за ушами. От напряжения.
- Почему от напряжения? - Трушницкий пожал плечами. - Просто жарко
было.
- Это нормальным жарко. А он вне нормы. Он глазами на столе ложку
двигает. Смотрит на ложку, а она двигается. Пошли, налью холодного чая.
В маленькой кухне остро пахло кислой капустой. Ладислав зажег
керосиновую лампу.
- А может, чарочку? - спросил он, подвигая Трушницкому табуретку. - У
меня немножко припрятано.
Трушницкий подумал, что завтра ему нужно быть поутру у Сирого, где
соберутся трое из руководства ОУН, и Сирый как-то странно говорил сегодня,
что, видимо, репетиции хора придется отменить на ближайшее время, и
намекал при этом, что именно ему, Трушницкому, вероятно, выпадет честь
первым приветствовать Бандеру. Но в конце концов одна чарка не сможет
помешать ему, а нервы напряжены до предела.
- Разве что за компанию, - сказал Трушницкий.
Ладислав налил в чарки мутноватого самогона, принес хлеба, лука и
соли.
- Хватит? - спросил он. - Или подогреть щей? Я кормил знахаря
великолепными щами.
- Благодарствуйте, сыт, - ответил Трушницкий. - За здоровье пани
Ванды.
- За здоровье, - ответил Ладислав и опрокинул чарку в свой рот,
похожий на щель в копилке; такую Трушницкому подарила бабушка Анна
Тарасовна, когда приезжала к ним в имение с Полтавщины, - пират с открытым
ртом, в красной косынке и с серьгой в левом ухе.
Трушницкий отрезал маленькую корочку хлеба, бросил в рот щепотку соли
и спросил:
- Каков диагноз?
- А нет диагноза, - ответил Ладислав. - Знахарь не верит нынешней
медицине. Он верит в Месмера. Сеанс продолжался полчаса, и матушка
сказала: "Боли нет". Он заставил ее встать, и она встала.
- Но пани Банда две недели пила лекарства...
- Ваши германские лекарства ни к черту не годятся! Они же не помогали
матушке, ни на грош не помогли! А пришел знахарь...
- Ну хорошо, а вдруг знахарь пришел в момент кризиса, когда уже
сказалось действие лекарств? А вдруг получился тот случай, когда знахарь
воспользовался - невольно, невольно, - заметив негодующий взгляд
Ладислава, пояснил Трушницкий, - тем эффектом, который дала обычная
фармакология?
Ладислав затянулся, обжигая большие пальцы, и раздавил окурок о край
грубо сколоченного дощатого стола.
- Я теперь этому знахарю до конца дней своих поверил. Зачем веру-то
подрывать?
- А нужна она, вера? - тихо спросил Трушницкий.
- То есть? - Ладислав, словно бы ударившись обо что-то незримое,
откинул тело свое от музыканта. - Не понимаю.
- Вера - это искушение, это надежда, пустая надежда, страх, ожидание,
а в конце концов неверие, потому что в итоге каждого ждет разочарование и
пустота. Лучше уж попросту жить: будет день - будет и пища. Не верю я
ничему и никому, и знахарю вашему не верю.
- Так ведь он пришел, пальцы растопырил, потом облился, и матушка
встала! - воскликнул Ладислав. - При чем здесь ваше неверие? Позавчера мы
думали, что тю-тю: воспаление легких в ее возрасте известно чем кончается.
А куда мне без нее? Куда? Я-то еще ладно, как-то продержусь, а Никитка с
Янеком?
- Слушайте, Ладислав, я давно хотел спросить: где ваша жена? Она
жива?
- Спокойной ночи, - сразу же поднявшись, сказал Ладислав. - В
потемках разденетесь, или посветить?
- Разденусь. Извините, бога ради, что я вас неловко спросил, -
самогон в голову ударил.
- А то посвечу.
Трушницкий поднялся, чувствуя в теле радость.
- Завидую я людям физического труда, - снова переходя на шепот,
сказал он, - им и похмеляться можно, и с утра пораньше пивком
побаловаться, а я как на каторге, право слово! Хоть умри, а голову имей
прозрачную.
- Сильно страдаете после перепоя?
- Да. Тоска, и печень болит.
- А вы горячих щей. Очень это облегчает страдание - горячие щи,
луковица, ломоть теплого хлеба, а потом, когда прошибет и лоб помокреет,
тогда полстаканчика и хрустнуть малосольным огурцом.
- Искуситель вы, - вздохнул Трушницкий. - Добрый искуситель.
Сказочник. Я, знаете, заслушиваюсь, когда вы своим мальчикам сказки
рассказываете.
Ладислав взял со стола лампу, зашел с Трушницким в его закуток с
маленьким окошком, выходившим на покосившийся забор, и, наблюдая за тем,
как хормейстер ловко раздевался, умудряясь бесшумно скакать, на одной
ноге, стягивая широкие брюки, задумчиво сказал:
- Если б я знал, кто моя жена, когда встретил ее, так либо сбежал бы
от нее сразу, либо смотрел как на святую. А я на нее как на жену смотрел.
Как на свою жену. Мужья, жены - это синоним собственности. Жена. Значит,
само собой, моя. Муж? Соответственно. В ком дар божий заложен, тому либо в
одиночестве надо жить, либо семью делать, когда дар божий, поначалу обычно
скрытый в человеке, станет всем ясен. Словом, жена моя - Ганна Прокопчук.
Трушницкий сел на кровать, больно стукнувшись локтем о маленький
столик.
- Это которая в Париже? Архитектор?!
Ладислав затушил лампу, буркнул:
- Спокойной ночи, дорогой сосед.
- Спокойной ночи, милый хозяин... Вы меня прямо как обухом по темени:
Ганна Прокопчук, скажите на милость!
- И хватит об этом, - прикрывая дверь, попросил Ладислав, - дети не
должны ее знать, не надо несчастным детям знать знаменитых родственников.
Если сразу, сызмальства этого не было - в отрочестве сломать может. От
меня их оторвет, а прибиться-то некуда. Хотя река без одного берега - и
такое возможно, хормейстер, в наши дни.
...Трушницкий проснулся, услыхав музыку. Какое-то мгновение он лежал
недвижно и слышал, как за стенкой кашляла пани Ванда и просила Ладислава
развести горчицы в эмалированной кружке, но музыка все равно продолжала
звучать, и была она пасторальна и легка, и Трушницкому показалось, будто
приснились ему и хриплый голос пани Ванды, и шлепанье по грязному полу
больших ног Ладислава, и лязг посуды, когда тот доставал из буфета
голубенькую эмалированную кружку. Трушницкому казалось, что высокая
пасторальная музыка была явью, правдой, реальностью, которая обычно
является под утро, в духоту, перед грозою.
"Именно потому, что я не хочу открывать глаза, я открою их", -
подумал Трушницкий, и в то мгновение, когда он подумал так, музыка
исчезла, и он даже поднялся с кровати, чтобы задержать ее в памяти, но
она, словно нечто живое, уходила от него белым, странным пятном
воспоминания. Вместо музыки он теперь слышал только кашель старухи и
отмечал машинально, что кашляла она действительно легче, чем вчера, и не
было в долгих, удушливых з а т и ш ь я х того страшного ощущения смерти,
которое появлялось в первые недели ее болезни; иногда, услыхав, как во
время тяжелого кашля пани Ванда внезапно замолкала, и не глотала тяжко
воздуха, и не сморкалась облегченно, Трушницкий вбегал в ее комнату и
видел, как старуха раскачивалась на кровати, выгибалась на подушках,
словно акробатка, и руками загребала воздух, чтоб было больше, но дышала
все равно с трудом и откашляться не могла. Тогда ее усаживали на кровати,
наклоняли голову, и синее лицо ее бледнело, и она начинала хрипеть, будто
огромные мехи раздувались в груди, а потом наступало забытье, и лицо ее
делалось до странного моложавым и красивым - совсем без морщин...
"Может, действительно ей знахарь помог, а не красный стрептоцид? -
подумал Трушницкий. - Мы всегда в отчаянии бежим к знахарю. А когда над
нами не каплет, смеемся над ним. Уж не от слабого ли знания нашего? Или от
невозможности понять неведомое? В церковь-то мы ведь тоже бегаем, когда
помощи ждем от господа - в часы радостей кто о нем помнит?"
- Как здоровье пани Ванды? - поймав себя на том, что заученно
улыбается, словно верит, что его не только слышат, но и видят через
перегородку, спросил Трушницкий.
- Я ожила, - басисто ответила старуха; перегородка была из тонкой
фанеры - даже голоса не надо было повышать.
- Ну и слава Христу, - сказал Трушницкий, одеваясь.
Он вышел на кухню, ополоснул лицо, хрустко потер большие свои уши,
вспомнив давешние слова Ладислава о том, как у знахаря потело за мочками,
вытерся докрасна несвежим вафельным полотенцем и поставил на керосинку
чайник.
Воды в чайнике было на донышке, Трушницкий прибавил фитиля и сел на
табурет, дожидаясь, когда забулькает.
"Господи, - вдруг с тяжелой тоской подумал он, - когда же кончится
эта страшная жизнь моя? Когда наконец обрету дом? Пусть бы только на
Украину, пусть бы только свою квартирку, чтобы спокойно заниматься музыкой
и не таиться самого себя, страшась доставить неудобство хозяевам своим
присутствием. "Хозяевам". - Он даже усмехнулся этому слову. - Ладислав и
пани Ванда мои хозяева. Это реальность, и смеяться над ней нечего. Можно
смеяться надо всем - только над реальностью смеяться нельзя, ибо это
проявление скудоумия. Даже если мы сами толкаем себя в ту реальность,
которая нам омерзительна, которая унижает нас и ранит, все равно принимать
ее надо без смеха, чтобы понять с у т ь".
Перед уходом, покашляв в огромный свой кулак, пан Ладислав, смущаясь
и, видимо, чувствуя себя неловко до самой последней крайности, попросил:
- У меня вот какое дело... Я ночь не спал после вчерашнего
разговора... Вы связаны с германцами, с новой властью...
- Я не связан с новой властью, - сразу же возразил Трушницкий, потому
что вспомнил наставления помощника "вождя" - Лебедя: "О наших контактах с
представителями генерал-губернатора Франка никому ни слова. Мы - частная
организация "Просвита", мы не пользуемся никакими льготами от немцев".
- Да полно вам, пан Трушницкий, вас же офицеры домой подвозили.
- Это случайно.
- Пан Трушницкий, мне некого просить, Ганна не может выбраться из
Парижа. Похлопочите за нее, а? Как-то вы меня разбередили вчера, сердце
щемит...
- Она писала вам?
- Несколько раз писала.
- И что?
- Я не отвечал. Она звала туда, деньги переводила, молила. Но ведь я
поляк, пан Трушницкий, я могу простить все что угодно, но не то, что можно
расценить как оскорбление. Будь проклят мой характер, будь трижды
проклят...
- Вчера вы говорили, что дети не должны знать ее...
Пан Ладислав болезненно сморщился.
- Бог мой, - вздохнул он, - разве вы не понимаете? Вы ведь мужчина...
Я заставлял себя забыть ее, я должен был заменять мальчикам и мать... Чего
не скажешь в сердцах?
- Как вы узнали, что она и сейчас хочет вернуться?
- Один наш офицер был в плену под Парижем. Он встречал там ее
друзей... Она может как угодно относиться ко мне, - большое лицо пана
Ладислава снова дрогнуло, потому что он тщился заставить себя
снисходительно улыбнуться, - но по-человечески мне ее жаль. Она там совсем
одна.
- Я, право, ничего не могу обещать вам.
- Не надо никаких обещаний. Вдруг вам удастся замолвить слово, просто
замолвить слово...
...Зайдя в "Украинский комитет" (2373 марки в месяц от абвера на
аренду помещения), Трушницкий позвонил к Лебедю, который отвечал не только
за контрразведку, но и за культурную работу среди националистов, и
попросил назначить ему время встречи.
- Да полно вам, друже, - пророкотал в трубку Лебедь. - Заходите хоть
сейчас.
Внимательно выслушав Трушницкого, он задал только один вопрос:
- А эта Ганна действительно талантлива?
- Ее считали очень талантливым архитектором в Польше.
- А что ж она, украинка - и за поляка? - досадливо поморщился Лебедь.
- Надо же помнить о крови, право слово. Ладно, я проконсультирую этот
вопрос с друзьями. Вы, кстати, обратились по своей инициативе?
- Как сказать... - замялся Трушницкий. - Вообще-то больше по своей.
Мой хозяин вскользь коснулся этой тяжкой для него проблемы...
- Понял наконец, что только мы теперь можем помочь полякам - никто
другой.
- В том-то и дело, - обрадовался Трушницкий искренне и открыто, не
понимая в своей неискушенной радости, что обрек на смерть семью пана
Ладислава.
Сразу после того, как Трушницкий ушел, Лебедь позвонил
оберштурмбанфюреру Дицу, резиденту гестапо, переведенному в Краков из
Загреба, и договорился о встрече. Во время беседы, которую Диц предложил
провести на конспиративной квартире у доктора философии Юзефа Шимфельда на
улице Томаша, в доме двадцать два. Лебедь коснулся вопросов "прикрытия".
- Связанные с нами поляки, - сказал Лебедь, - могут оказаться теми
д ы р а м и, через которые уйдет информация. Не всем моим людям я могу
открыть д а т у, господин Диц. Люди есть люди: каждый имеет своего
"хорошего" поляка, жида или русского.
- Мы переболели этой болезнью, - согласно кивнул Диц. - Я понимаю
вашу тревогу. Предложения?
- Я давно просил выделить нашим людям отдельные комнаты...
- Не все наши люди имеют отдельные комнаты, господин Лебедь, не все
н а ш и. Итак, предложения? - настойчиво повторил Диц.
- Вероятно, тех поляков, которые были так или иначе сконтактированы с
нашими людьми, стоило бы на какое-то время изолировать.
- У вас это уже написано? Оформлено в документ?
- Нет, я, собственно, считал, что нашего разговора будет достаточно.
- Отнюдь нет. Мне необходимо получить ваши соображения в письменном
виде, чтобы добиться срочного решения этого вопроса в канцелярии
генерал-губернаторства.
...Через полчаса Лебедь был на конспиративной квартире бандеровского
руководства на улице Реторыка.
- Конечно, - выслушав отчет Лебедя о беседе с Дицем, сказал Ярослав
Стецко, ближайший помощник Бандеры. - Пусть к концу дня твое предложение
будет на столе у Дица. Теперь по поводу этой Ганны, архитекторши...
- Она, как утверждает Трушницкий, относится к цвету украинской
интеллигенции, - ответил Лебедь.
- Ты это, - поморщился Стецко, - ты брось словечко "интеллигенция".
Фюрер не скрывает своего презрительного отношения к интеллигенции, и нам
этому не грех поучиться.
- Но Прокопчук украинка, - заметил Лебедь, - она же представитель
кровной интеллигенции.
- А Корнейчук с Рыльским и Тычиной - эскимосы? Или москали? То-то и
оно! Есть предложение ввести в обиход понятие "мыслящая группа". Понятно?
Два слова не одно. "Группа" - значит подчинена кому-то. "Мыслящая" -
значит целенаправленная. Так-то вот. С Ганной Прокопчук, конечно,
подумаем. Наш фюрер, - Стецко назвал Бандеру на немецкий манер, - обещал
связаться с референтом в секретариате генерал-губернатора Франка - тот
увлекался, говорят, архитектурой. Вроде их Шпеера.
Следующей ночью Трушницкого разбудил резкий стук в дверь - приехало
гестапо.
Обыск в доме был недолгим, а потом пану Ладиславу, мальчикам и
старухе Ванде предложили одеться и взять с собой необходимое.
- Но в чем дело? - срывающимся голосом спросил пан Ладислав. - Моя
мать перенесла т
...Закладка в соц.сетях
