Жанр: Детектив
Романы о Штирлице 1-10
..., Штирлиц. Создана бригада.
Подобная загребской. Только руководить ею будет не Веезенмайер -
дипломатам там делать нечего, - а оберштурмбанфюрер Фохт. Да, да, он уже
утвержден, - поймав недоумевающий взгляд Штирлица, быстро, будто бы
досадуя на что-то ему одному известное, добавил Шелленберг. - Группу
курирует человек Розенберга, и это должно быть понятно вам. Сейчас не
время для игр в амбиции.
- Этот Омельченко едет с группой или со мной?
- Омельченко едет с вами. Фохта и Дица, который представляет гестапо,
вы встретите в Кракове. Вам предстоит, помогая Фохту и опекая Омельченко,
ответить на мои вопросы, Штирлиц. Первое: сколь перспективна линия
советников Розенберга во всем этом славянском вопросе? Второе: какова в
этом же вопросе истинная линия абвера, конкретно - советников адмирала
Канариса? Это все.
- Бригадефюрер, я позволю высказать свое мнение априори. У красных не
будет квислингов.
- Данные? У вас есть по этому поводу какие-то данные?
- Есть. Их история.
- Историю пишут, Штирлиц. Ее пишут люди. А людей надо создавать.
Тогда история будет с д е л а н а такой, какой мы хотим ее видеть.
- Я могу познакомиться с материалами?
- Да.
- Благодарю.
- Это все, - закончил Шелленберг. - В остальном я полагаюсь на ваш
опыт.
- Мне не совсем понятна главная цель моей работы, бригадефюрер.
- Вы ознакомитесь с материалами, поговорите с лидерами националистов
из ОУН, повстречаетесь с коллегами. - На этом слове Шелленберг сделал
ударение, явно намекая на Фохта и Дица, которые представляли иные
ведомственные интересы, не совпадавшие с интересами его, Шелленберга,
организации. - Думаю, вам станет многое понятно. Если запутаетесь и не
сможете принять решение - что ж, в этом случае сноситесь со мной.
"Ц е н т р.
По словам моего шефа, начало войны назначено на 22 июня.
Командирован в Краков для беседы с "фюрером" ОУН-Б Степаном
Бандерой. Просмотрел материалы, собранные на него. Судя по досье,
Бандера является уголовным элементом. Данные о его террористическом
прошлом могут позволить - в случае целесообразности - отдать его под
суд за грабежи, налеты на инкассаторов, шантажи, выполнявшиеся,
впрочем, по приказу отсюда, из Берлина. Фигура эта - по ознакомлении
с материалами гестапо - "сделанная", произносящая слова выученные,
заложенные в него здешними инструкторами. Сейчас, из материалов
гестапо, видно, что Бандера предпринимает все возможное, чтобы о нем
узнали фюреры рейха. Он выдвигает какие-то планы, отношение к которым
здесь весьма юмористическое. Однако тут считают, что Бандеру следует
продолжать субсидировать, ибо он готов на выполнение любого задания,
не остановится ни перед чем. Ему принадлежит фраза: "Наша организация
должна быть страшной, как и наша оуновская власть". Его окружение
весьма слабо: как правило, дети сельских священников и мелких буржуа,
они малограмотны и совершенно лишены какой-либо мало-мальски
привлекательной социальной идеи. Сильны они в одном лишь - живут по
законам мафии и не остановятся ни перед чем в стремлении получить
землю, посты, деньги. (Бывший главарь ОУН Коновалец и нынешний его
преемник Мельник гордятся тем, что были офицерами австро-венгерской
армии, связаны с миллионером Федаком родственными связями, играют в
аристократизм. Бандера лишен прошлого - оно у него преступно,
уголовно, кроваво, - он, видимо, будет сражаться за свой "кусок
пирога" особенно яростно; что касается демагогических лозунгов, то
над этим, видимо, работают здесь, в Берлине, его непосредственные
руководители, которым он подчиняется беспрекословно.)
В последние дни имел встречи с начальником управления по делам
русской эмиграции в Берлине генералом Бискупским Василием
Викторовичем. Встречи эти подтвердили факт приближения агрессии.
Центр всей работы с "русским фашистским союзом" сейчас перенесен
в генерал-губернаторство. Шеф варшавского филиала - бывший начальник
контрразведки Деникина журналист Сергей Войцеховский, брат которого
застрелил советского торгпреда в Варшаве Лазарева. Его связник по
линии гестапо - Борис Софронович Коверда, убийца Войкова.
Войцеховский, ранее связанный с разведкой польгенштаба, сейчас
передал всю свою агентуру гестапо. Второй центр находится также в
Варшаве - Пшескок, 4. Шеф - Владимир Шелехов. Руководитель
"Народно-трудового союза нового поколения" Вюрглер работал до войны в
японском посольстве, сейчас на прямой связи с абвером. Лидер РОВС
генерал Ерогин ведет переговоры об открытии школы для будущих русских
офицеров. Бискупский сказал также, что он курирует русские
организации в протекторате Чехии и Богемии и в Словакии. Из тамошних
организаций он выделяет РНСД - "Русское национальное и социальное
движение", связанное непосредственно с НСДАП, считающееся русской
референтурой Бормана. В главных - Владимир Леонтьевич Кузнецов. Так
же силен, по словам Бискупского, "Профессиональный союз инженеров и
техников" во главе с Запорожцевым Николаем Семеновичем. Бискупский
ознакомил меня с речью Запорожцева: "Германия уже сейчас готова
принять колониальное хозяйство - она имеет колонистов, полицейский и
административный аппарат, знающий положение на местах. Наша задача -
провести немедленный опрос всей эмиграции: кто и куда хочет
вернуться. Необходимо срочно выучить советскую терминологию, ибо нам
предстоит быть посредниками между колонистами и массой населения". По
словам Бискупского, очень силен "Общеказачий союз" во главе с
Василием Тимофеевичем Васильевым и "Вольное казачество" во главе с
Билым и Макаренко. Последнее занимает особую позицию, ибо настаивает
на создании великого казачьего государства от Кубани до Дона. По
словам Бискупского, вместе с войсками в Россию будет отправлено более
двадцати тысяч человек - для работы в бургомистратах.
После исследования вопроса о "русском фашистском союзе"
возвращаюсь к оуновцам: по поручению Шелленберга я встретился с
референтом иностранного отдела НСДАП Эгоном фон Лоренцем.
Инструктируя меня по поводу Бандеры, Мельника и прочих, по его
словам, "уголовников и проходимцев, проходных пешек нашего шахматного
гамбита", он сказал следующее: "Идея государственности, которой
одержимы костоломы из ОУН, позволяет нам играть перспективно,
всячески потворствуя националистам, разрешая им надеяться на то, что
они - в случае столкновения с Советами - эту свою государственность
получат. Естественно, мы с вами отдаем себе отчет в том, что ни о
какой государственности славян речи быть не может - тем более о
независимом украинском государстве: территория от Прута до шахт
Донбасса обязана стать и станет землей, принадлежащей немецким
колонистам. Однако сейчас необходимо играть на бредовой идее ОУН.
Понятно, что никакая националистическая идея, кроме великой расовой
идеи фюрера, невозможна в Европе. Однако следует помнить, что
марионетки крайне болезненны и ранимы в плане ущемленного честолюбия.
Поэтому необходимо внешне соблюдать определенного рода декорум,
повторяя Бандере и Мельнику, что мы с пониманием относимся к их
предстоящей миссии. Всю работу в Кракове вам предстоит проводить с
учетом этого момента: мы выставляем на шахматный стол наши украинские
пешки для того, чтобы расплатиться ими, когда придет время, выгодное
с точки зрения нашей перспективной политики на Востоке". Лоренц
добавил также, что группы ОУН должны быть под абсолютным контролем
немецких руководителей и ни одно их мероприятие не может быть
проведено вне и без санкции германских властей. "Это, - добавил он, -
альфа и омега наших взаимоотношений с головорезами, которых пока что
приходится терпеть".
Связь в Кракове - по обычному методу.
Немедленно сообщите, в каком направлении продолжать работу.
Дайте санкцию на действия.
Ю с т а с".
"Ю с т а с у.
Если убеждены в предстоящей войне, сообщите точные данные:
главные направления ударов, силы, которые примут в них участие.
Продолжайте сбор информации о националистах. Связь в Кракове
получите.
Ц е н т р".
Омельченко оказался человеком плотненьким, маленьким, юрким,
постоянно потеющим, с застывшей улыбкой на широком, по-девичьи румяном
лице. Жена его была статной, красивой женщиной на том и з л о м е, который
обычно наступает к сорока годам - либо хороша будет до горделивой
старости, либо вот-вот сделается такой каракатицей, взгляд на которую
оставит наиболее прозорливых мужчин холостяками.
- Познакомьтесь, пожалуйста, господин Штирлиц, - улыбаясь еще шире,
быстро рассыпал слова Омельченко. - Моя жена Елена.
- Очень приятно.
Елена кивнула головой, и что-то странное, похожее на усталое
презрение ко всему, появилось на ее лице.
- Она по-немецки смущается говорить, - суетливо пояснил Омельченко,
расплачиваясь с носильщиком, - только по-русски.
- По-русски? - удивился Штирлиц. - Или по-украински?
- Нет, Леночка русская, по рождению русская. По духу, конечно, наша,
да и бабка ее, мне думается, была все же не москалькой, а украинкой. Она
потому не говорит на украинском, что кажется ей, будто недостаточно хорошо
знает. Такой, видите ли, характер: или чтоб все с блеском, или - никак.
- Прекрасный характер, - заметил Штирлиц, предлагая руку Елене, чтобы
помочь ей войти в вагон.
В хозяйственном управлении СС места на поезд, следовавший в Краков,
были забронированы с соблюдением обязательной субординации: отдельное купе
для Штирлица и рядом, тоже отдельное, - для Омельченко с Еленой.
К ужину проводник предложил галеты с жидким кофе - в последнее время
выдачу продуктов урезали: начиная с марта на человека выдавали по
карточкам два с половиной килограмма хлеба в неделю, полкило мяса и всего
двести пятьдесят граммов маргарина.
Елена разложила салфетки, достала из сумки маленький кусок
бело-розового сала, порезала его тонкими ломтиками, и стол сделался иным,
домашним, милым.
- Ужин победителей, - не взглянув на Омельченко, а только чуть
повернувшись к нему, заметила Елена, предлагая мужчинам приступать к еде.
- Не сходи с ума, - по-прежнему улыбаясь, бросил сквозь зубы
Омельченко и шумно распахнул свой толстый, свиной кожи портфель.
"Сейчас достанет бутылку, - решил Штирлиц. - Обязательно початую. С
хорошо притертой пробкой".
Омельченко действительно достал плоскую бутылочку с пробкой,
вырезанной из дерева, - носатый черт с красными глазами, который
отчаянно-дерзко показывал длинный синий язык.
- Горилочка, - пояснил Омельченко, оглаживая бутылку, - гетманская.
Лучше не бывает.
Елена странно усмехнулась, и Штирлиц понял, что Омельченко лжет, что
никакая это не гетманская горилка, а обыкновенное берлинское эрзац-пойло.
"Он не из корысти, - подумал Штирлиц, - он лжет для того, чтобы было
лучше. Есть люди, которые п р и в и р а ю т в малости, но не для
собственной выгоды, а во имя общего блага. В таких людях много от
детского: ребята ведь врут, как правило, не сознавая лжи, потому что для
них игра - продолжение жизни, а вымысел - грань правды".
Шумно чокнувшись, Омельченко выпил, грациозным, чисто женским
движением положил кусочек сала на сухую галету и понюхал.
- Мальчишкой был, а все равно помню, как мы дома ели, на Житомирщине,
в поместье деда. Разве там этакие кусочки отрезали? Во, - он показал
ладонь, - и не меньше. А цибуля какая, боже ты мой!
- Цибуля? - переспросил Штирлиц.
- Лук. Так мы называем лук. Сладкий, сахаристый, в нос бьет; вкусом -
словно патока. А хлеб?! Каравай разломят - дух мучной, словно утренний пар
поднимается, полем пахнет, озимью, миром.
- Вы настоящий поэт, - сказал Штирлиц, заметив п р о б л е с к
прежней странной усмешки на лице женщины.
Омельченко, видно, по-своему, особо понял усмешку жены, потому что на
какой-то миг замер, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Лицо его
враз осунулось, стали заметны отеки под глазами и нездоровая припухлость
век. Но это было одно лишь мгновение, а потом он снова скрыл себя,
заулыбался и начал говорить, что никакой он не поэт, а так, издатель, что
поэзия - испепеляющее и единственное, а он отдает все свое время борьбе с
большевизмом и лишь крохи сэкономленного досуга - рифмоплетству.
- Поэт - категория постоянная, господин Штирлиц, а я - ртутный, меня
н о с и т.
- Так ведь, наверное, хорошо, что носит: впечатлений много.
- Когда их слишком много, они начинают убивать сами себя. Это вроде
большой кучи конского навоза, которую дурной хозяин долго на поле не
вывозит: все должно перегорать в настоящем времени, иначе пропадет.
- А как вам видится будущее? - спросил Штирлиц, и только потому, что,
спрашивая, он пристально смотрел на Елену, она не усмехнулась отстраненной
своей, умной и горькой усмешкой.
- Когда с в е р ш и т с я - сяду за стол, - ответил Омельченко.
- Что свершится?
- Ну... Как же... Я имею в виду освобождение Украины...
- А когда это свершится?
Омельченко рассмеялся слишком уж колокольчато и снова разлил водку по
рюмкам.
- О, уж мне эти политики: все знают, а делают вид, будто первый раз
слышат.
- Вы имеете в виду начало кампании на Востоке? - спросил Штирлиц,
зная, что Омельченко вошел в круг п о с в я щ е н н ы х.
- Ну конечно! Она, - он кивнул на жену, - если быстро говорить, не
понимает, так что можете быть спокойны.
Штирлиц посмотрел на подвижные губы Елены, которые жили своей особой
жизнью, словно бы не связанные с ее лицом.
- Вы убеждены в этом? - спросил он.
- Конечно. Чувствовать - как всякий умный человек, да еще к тому же
женщина, - наверняка все чувствует, но говорить можно, не опасаясь, что
поймет.
- Кто вам, кстати, сказал, что Украина будет о с в о б о ж д е н а?
- То есть как? - споткнулся Омельченко, даже остановил движение руки
- он за галетой тянулся. - Не понял, простите.
- Кто вам сказал об освобождении?
- А что ж с ней будет, как не освобождение?! Уйдут большевики, придем
мы.
- Придем мы, - поправил его Штирлиц, - вы будете нас сопровождать.
- Вы им будете служить, - сказала Елена по-русски, - в услужении вы у
них.
- Не сходи с ума, - суетливо разливая водку, сказал Омельченко сквозь
зубы.
- Русский язык очень трудный, - вздохнул Штирлиц, поднимаясь, - я
пытался учить язык фрау Елены, но у меня ничего не вышло. Спокойной ночи.
Давайте отдохнем - завтра будет тяжелый день. Спасибо за великолепный
ужин.
...Он лежал в своем купе, смотрел на синюю лампочку под потолком и
думал, что за перегородкой, где громко говорило неспроста включенное
радио, ехал маленький квислинг, которого он, Штирлиц, должен держать при
себе и с ним обсуждать проблемы ближайшего будущего, связанные со статутом
оккупационного режима на его, Максима Исаева, родине. Иногда все
происходящее казалось ему нереальным, невозможным, диким, следствием
усталости и разошедшихся нервов, но он обрывал себя, когда кто-то другой
начинал в нем так убаюкивающе думать, ибо все происходившее было правдой,
и он знал это, как никто другой.
"Я правильно осадил его, - рассуждал Штирлиц, чувствуя, как тело
сведено напряжением, как оно ощущает тяжесть простыни, жесткость подушки и
клочковатую неровность тонкого волосяного матраца. - Он может жаловаться
кому угодно. Я обязан стоять на своем. Я солдат фюрера, а не политикан. А
фюрер всегда говорил о завоевании восточных территорий для нужд
германского п л у г а. Восток - это жизненное пространство, необходимое
для выведения арийской расы. Славяне - в раскладе расовой политики - идут
после евреев и цыган: неполноценное племя, обреченное на вымирание и
частичное онемечивание. Неужели Омельченко не знает про это? Хотя, может,
и не знает - не зря здесь издан приказ, запрещающий допуск иностранцев к
партийной литературе. Наивно? Черт его знает. В чем-то наивно, но по
остзейской, тяжелой и медлительной, логике разумно. У несчастного
эмигранта своих забот по горло, а тут еще бегай, доставай книгу! Зачем?
Информация только тогда опасна, когда она целенаправленна. А так - утонет
в ней человек, только пузыри пойдут. Из миллиона - один, кто может понять.
Но этот один в картотеке гестапо. Следовательно, этот один - агент. Или
сидит в концлагере, если позволяет себе роскошь думать. Третьего не дано.
Занятно, что к националистам льнут в первую очередь несостоявшиеся
литераторы. Чем это объяснить? Жаждой силы? Желанием приобщиться к
политике, которая так богата сильными ощущениями? Или все проще? Считают,
что, завоевав м е с т о под солнцем, они с немецкой помощью заставят
поверить миллионы украинцев в то, что именно их "творчество" гениально?"
Радио неожиданно замолчало, видимо, передача закончилась, и Штирлиц
явственно услыхал голоса Омельченко и Елены. Перегородки между купе были
тонкие, фанерные, поэтому Штирлиц слышал каждое слово. Разговаривали они,
видно, давно - для этого и включили радио, но сейчас в пылу спора они не
обратили внимания на то, что голос диктора исчез и стало тихо, только
колеса перестукивали на стыках.
- У тебя в голове всегда был иной стереотип мужчины, - обиженным,
жалостливым голосом, но тем не менее зло и убежденно говорил Омельченко, -
тебе нравится молчаливый, сильный, высокий, седой. А у меня шея потная! И
тороплюсь вечно! И нечего все на меня валить! Нечего меня винить в том,
что жизни у нас нет!
- Можно подумать, что это я по девкам бегала.
- Ты сама меня толкала к бабам своими подозрениями, ревностью, своими
дикими п р е д с т а в л е н и я м и!
- Но, значит, бегал?
- Да ты вспомни, как в первые же месяцы стала меня ревновать черт те
к кому. К какой-то жирной старухе! Это ведь ужас был какой-то, ужас!
- Я очень тебя любила, Тарас.
- Нет. Ты никогда не любила меня. Ты всегда любила свою любовь ко
мне. А сейчас - чем дальше, тем горше - тебе этой своей любви жаль. Ты
жила в другом мире, иначе воспитана была, республиканка при дедушкиных
тысячах, а вот пришел хохлацкий разночинец, взбаламутил воду, вскружил
голову... Эх, чего там...
- Так ведь не я вскружила тебе голову, Тарас. Не я звала тебя к
венцу.
- Поэтому я столько лет и тяну, Лена. Только поэтому.
- А я все эти годы чувствую, как ты несчастен из-за нас. В каждом
твоем слове, взгляде, жесте - жалоба на меня, на детей, на всех нас, кого
тебе приходится тащить.
- А ты еще и погоняешь. Ты даже не замечаешь, как бываешь жестока,
Елена. Ты говоришь мне: "Брось все". А что ты будешь есть, если я все
брошу?! Чем ты будешь кормить детей?
- Не надо попрекать.
- Как только я обнажаю правду, ты говоришь "не надо попрекать".
- Бунины живут в нищете, но они чисто живут.
- Ты сможешь жить, как Бунины? Ты ж привыкла кормить детей продуктами
с рынка!
- Если ты устраиваешь приемы для своих бандитов, так что же мне,
детей лишать того, что вы себе можете позволить?! Я всю твою камарилью
терплю только потому, что могу благодаря этому кормить детей свежими
продуктами с рынка!
- Господи, ну как можем мы жить вместе, Лена? Я мечтаю о том лишь,
чтобы забиться в нору и писать! А ты ведь, верно, думаешь: "Если б хоть
писать мог..."
- Не говори за меня.
- Ты всегда за меня говорила. Ты придумывала за меня моих любовниц.
Ты всегда стыдилась того, что я пишу. Ты всегда хотела, чтобы я был только
издателем. Ты стыдилась меня в доме своих родителей: даже из-за стола
уходила, когда я начинал читать стихи...
- Это неправда.
"О чем они, господи? - недоуменно подумал Штирлиц. - Ведь как больные
говорят, как тяжело больные... Мир трещит, война начинается страшная, на
жизнь или смерть, а они этакую ахинею несут!"
- В самом начале, - продолжал между тем Омельченко, - когда я
взбаламутил тебя, когда ты еще не увидела меня в моем доме, в нашей с
тобой первой конуре, пока ты не поняла, как мне приходится зарабатывать,
ты слушала меня, даже любовалась мной - не думай, у меня тоже память есть,
а вот потом, когда мы остались одни и когда я стал в твоих глазах тем, кто
я есть, вот тогда...
- А зачем ты говоришь за меня?
- Ничего я не говорю... Не жизнь у нас, а зеленая тина...
- Вот бы в ней и утопиться.
- А не пугай. Хочешь топиться - топись. Я слишком устал, чтобы
бояться, Лена. Я только хочу д о ж д а т ь с я и сесть писать. Тогда я
смогу обеспечить вас, а мне, кроме хлеба - и ты это знаешь, - ничего не
надо. Масло и колбаса нужны вам.
- Мне? (Штирлиц почувствовал презрительную усмешку женщины.) Мне
хлеба не надо. А колбаса, ты прав, нужна. Твоим детям.
- Ужас какой нас со стороны послушать, - со вздохом сказал
Омельченко. - Вот-вот свершится то, о чем я мечтал эти годы, чему отдавал
себя, а тут...
- Не я в этом виновата.
- Я?
- Конечно.
- Бессовестный ты человек, Лена.
- Нет, это ты бессовестный человек! Из-за тебя я научилась лгать,
окунулась в грязь, чтоб не сходить с ума из-за любви к тебе - клин клином
выбивают, из-за тебя я ненавижу себя!
- Это оттого, что забот при мне не ведала.
- Премного вам благодарны! Спаситель-батюшка! Я родила твоих детей, и
ты обязан их содержать! Как любой порядочный мужчина.
- А ты обязана принимать меня таким, какой я есть, - во имя того,
чтобы я содержал их так, как содержу! И не болтать, чтобы я "все бросил"!
Если я брошу мои дела, ты первая запоешь через полгода! "Бросать" можно
дантисту - он ничем не рискует, да и золота припрятано! А я - политик!
- Политик, - с усталым презрением повторила Елена. - Осточертели мне
наши выяснения отношений хуже горькой редьки!
"Больное самолюбие - самая страшная форма деспотизма, - подумал
Штирлиц. - Этот "политик" с супружницей бичуют себя двумя плетками. Одна
из них - ощущение собственной малости, вторая - желание стать могучим. Он
хочет стать великим политиком и поэтом, она - настоящей матроной,
х о з я й к о й, которая задает тон дому. Нашла кого ревновать! А я
обманулся: она показалась мне умненькой. Она же его действительно ревнует!
Ревность - это злодейство в страдательной форме. Только такой злодей
особенно несчастен, потому что живет в плену собственных горячечных
представлений. А "политик" мучает себя ложным сознанием вины, потому что,
если бы он смог подняться до понимания вины истинной, он бы освободился,
он бы смог тогда все бросить, сесть и писать, если ему действительно есть
что писать. Но он мал и слаб, чтобы понять высшую вину... Да и потом,
может ли квислинг понять вину? Фашисты и сильны тем лишь, что исключили
понятие вины из практики взаимных общений. Но мы все равно разобьем их.
Мои здешние хозяева говорят о примате расы. В этом их обреченность. Мы
говорим о примате идеи равенства людей. Они говорят о будущем господстве.
Пойдут за Гитлером все пятьдесят миллионов немцев? Нет. Пойдут те, кто
может носить автомат. А это десять миллионов. За ним не пойдут умные
немцы, не пойдут поляки, чехи, французы, сербы, норвежцы, потому что они
о к к у п и р о в а н ы. Все, кого унизили, пойдут против. Значит,
количественный перевес за нами. Сейчас самое главное - выдержать, выиграть
время, ибо оно работает на правду больше, чем на неправду. Это факт. Во
временном отдалении люди точнее различают, кто был враг, а кто - друг. И
человеку нормальному противно зло, он мечтает о добре. В этом - наше
спасение. В конечном-то счете в р е м я служит добру - с этим не
поспоришь... Стоп. Спокойной ночи, Штирлиц, пора спать. Завтра мне
предстоит не философия, но практика - ОУН".
ЭКСКУРС № 1: ОУН
_____________________________________________________________________
Исследуя то, с чем ему предстояло столкнуться лицом к лицу, Штирлиц
исходил из материалов, которые он собрал за эти июньские дни.
Политика, считал он, начинается с карты.
Если рассматривать Австро-Венгрию как некую историческую
окостенелость, то кабинетный ученый мог бы составить хронологическую
таблицу взлетов и падений, причем общая кривая, даже в моменты наибольшего
подъема империи, была бы явно направлена вниз, к упадку. Конгломерат
национальностей, связанных лишь честолюбивыми амбициями габсбургской
монархии, не мог, естественно, развиваться, ибо развитие предполагает
единство интересов значительной части общества.
Если же Австро-Венгрию рассматривать словно таинственные линии на
старой европейской ладони, то не надо быть гадалкой, чтобы прочитать
прошлое и объяснить его.
Гигантская держава включала в себя исконные земли Польши, Чехии,
Словакии, Венгрии, Украины, Италии, Хорватии, Боснии-Герцеговины,
Далмации, Словении. Монархи Австро-Венгрии тщательно следили за тем, как
составлялись географические карты. Цензоры двора обращали особо
пристальное внимание на то, чтобы "коронные" земли империи, то есть
собственно Австрия, Каринтия, Крайна, Чехия и Моравия, Далмация и Галиция,
были закрашены типографами в одинаково розовый, теплый, будуарный цвет.
Всякого рода оттенки - в данном конкретном случае - карались немедленно и
жестоко. Типографы, понимая, что им нечего больше делать на свете, кроме
как п е ч а т а т ь, отда
...Закладка в соц.сетях
