Жанр: Детектив
Лицом к лицу
... я
и поступил тогда, на автостраде Нью-Йорк-Вашингтон. И что же мне
открылось? Оказывается, именно в это время из-за нехватки бензина было
введено ограничение на скорость, но, как и повсюду, водители его не
соблюдали, все гоняют, выгадывают время, воистину, "время -
деньги". Власти довольно долго терпели - штрафовали, арестовывали права,
- но ничего не помогало; любому мало-мальски серьезному человеку от
бизнеса или юриспруденции (впрочем, одно здесь немыслимо без другого)
выгоднее уплатить штраф, чем опоздать на подписание контракта, - опоздание
может означать неустойку, то есть потерю сотен тысяч. И вот тогда-то и
было принято решение: в небо поднялись полицейские вертолеты, включили
радары и стали задерживать все машины, которые шли со скоростью большей,
чем 120 километров в час. А меньше 150-170 километров в час никто не
ездил: дороги хорошие, моторы мощные. И полицейские задерживали все машины
и заставляли провинившихся водителей с т о я т ь рядом с собою ровно
столько времени, сколько человек д о э т о г о выиграл, превышая скорость.
Выиграл сорок минут - изволь стоять рядом сорок минут, и ни секундой
меньше, и не надейся, что твои мольбы подействуют на стража автопорядка.
...Итак, взяв из Бонна направление на юго-восток (сбиться невозможно,
не страна, а царство указателей) я "свалился" на автостраду, ведущую на
Вюрцбург; оттуда - по автостраде номер 3 - на Нюрнберг, а потом на Ансбах,
и это была уже не автострада, а дорога номер 13, а для меня цифра "13"
счастливая (в этот день реабилитировали моего отца, перестал быть "врагом
народа"), и хотя конечно же такого рода суеверия - штука смешная и
несерьезная, я тем не менее ехал в радостном ожидании удачи...
Между прочим, я не ошибся.
Миновав улочки красивого Ансбаха, сплошь заставленного американскими
военными машинами - их здесь, мне показалось, куда как больше, чем
принадлежащих самим немцам, поскольку тут расквартированы натовские
союзники, - я выехал на красивую, поистине античную площадь, припарковал
машину напротив замка, - действительно средневекового, невероятной
красоты, поднялся на второй этаж, оказался на х о р а х, подивился тому,
как красивы огромные панно-картины ярко-золотого рисунка, прошел тихие,
затянутые шелковой материей залы и оказался в маленьком секретариате, где
вместо стен были громадные средневековые белоснежные двери: "направо
пойдешь - гибель найдешь, налево пойдешь - счастье найдешь..."
- Вам - прямо, - улыбнулся секретарь, - вы господин Семенов, не так ли?
...Бургомистр фон Мош совсем не стар, очень демократично одет; рядом с
ним -
чиновник из внешнеполитического департамента: молод, насторожен,
постоянно х р а н и т улыбку, но ведь если глаза напряжены, какая может
быть улыбка, - одно мучение...
- Легко нашли? - осведомился фон Мош. - Как замок? Понравилась дорога
во Франконию?
Дорога не могла не понравиться. Красная герань в окнах, толстые
соломенные крыши, тяжелые темно-коричневые бачки, каркас
ослепительно-белых двухэтажных уютных коттеджей являют собою олицетворение
надежности; реки, не загаженные отходами фабрик; множество коней и коров
на загонах в полях - живой, красивый кусочек старины, а нет ничего
лучшего, чем сказать приятное о стране ее гражданину.
...Вообще встречи с партнерами такого уровня подобны игре в бильярд:
тебя спросили - ты ответил; "п и р а м и д а" разбита, шар в лузе, "с в о
я к"
отведен к борту, делайте вашу игру! (Не зря, видно, Маяковский именно
за бильярдом находил успокоение от ежедневного литературного каратэ, где
все приемы дозволены.)
Господин фон Мош выразил удовлетворение визитом первого советского
журналиста в Ансбах, спросил, что я знаю о Франконии, ее старинных
городах; "у нас есть селения, где ничего не тронуто, начиная с
шестнадцатого века, это надо посмотреть, мы почитаем за высокую честь
охранять памятники, хотя далеко не всем жителям этих п а м я т н и к о в
может нравиться теснота улиц и трудности с жильем, однако туризм многое
окупает".
Затем мы перешли к существу вопроса.
- Да, ситуация с замком Кольмберг довольно сложная, - сказал фон Мош. -
По весьма приблизительным подсчетам, в реконструкцию этого исторического
памятника, некогда принадлежавшего послу Германии Фореджу, ныне вложено не
менее пятнадцати миллионов марок, и не нами, - такие деньги практически
невозможно выбить у правительства, - а новым хозяином замка господином
Унбехавеном.
- У вас есть какие-либо материалы о господине Унбехавене?
- Нет, - быстро ответил молодой внешнеполитический советник, - мы не
располагаем о нем сколько-нибудь достоверной информацией.
- Разве что одна довольно любопытная деталь, - словно бы не заметив
чрезмерной категоричности своего молодого советника, сказал фон Мош. -
Перед тем как приобрести замок у господина Эрла Фореджа - сына посла и
племянника профессора Адальберта Фореджа из Эрлангена, - господин
Унбехавен работал простым дорожным мастером... Я понимаю, прилежно
работая, отказывая себе во всем, можно скопить хорошую сумму, но
пятнадцать миллионов...
- А нельзя ли запросить от господина Унбехавена отчет о том, как он
собрал такую сумму?
- Никто не может заставить его ответить на этот вопрос. Если бы он
уклонялся от налогов, не платил за квартиру, воду, отопление или телефон,
мы бы могли обратиться в суд. А чем мы сейчас обоснуем наше требование
дать отчет о его миллионах?
- Наследник посла Фореджа, его сын Эрл, видимо, сильно нуждается, если
пошел на продажу замка?
- Нет, Форедж-младший - весьма влиятельный человек... Вполне
состоятельный... У него есть и сестра, но она, увы, в доме умалишенных...
Как вы понимаете, дядя Адальберт, профессор теологии Эрлангенского
университета, скорее всего откажется от встречи с вами - в силу своего
прошлого...
Молодой советник прибавил:
- Ах, эти б ы в ш и е.
- Вы намерены посетить Кольмберг? - спросил фон Мош.
- Обязательно.
- Я бы не сказал, что ваш немецкий вполне совершенен, - заметил
бургомистр.
- Он чудовищен, - уточнил я, - мне приходится нарабатывать язык
практикой, но я как-нибудь обойдусь английским.
- Я бы не рекомендовал афишировать дело, из-за которого приехали, -
после паузы сказал фон Мош.
Потом он легко поднялся, отошел к маленькому столику, где был кофе,
подарил мне альбом о городах Франконии, и мы приступили к заключительной
части беседы, "протокольной", как иногда ее называют: погода, дети,
театральные постановки, пара шуток, пожелание успехов и страстное уверение
в необходимости повторных встреч - в самое же ближайшее время.
На пороге кабинета фон Мош, пожав мне руку, легко пробросил:
- Вы знаете мой телефон, в случае какой-либо нужды звоните до пяти,
езды в Кольмберг - полчаса, в секретариате работают компетентные люди, вам
окажут необходимую помощь. Всего хорошего, приятной поездки...
4
...Замок я увидел издали; он возвышался на пригорке - типично
германская крепость, командная высота; дорога п р о с т р е л и в а е т с
я, старая дорога, мало таких осталось, в ней видно былое; начинает играть
п р и м ы с л и в а н и е, возникают картины средневековья, затаенности,
ночного мрака, когда вокруг - ни огонька; также зримо предстают
воображению времена того чудовищного, совсем недавнего средневековья,
когда сюда поднимались грузовики с засиненными фарами, чтобы не было видно
сверху летчикам союзных держав, а в этих крытых грузовиках с эсэсовскими
номерами были ящики, причем далеко не все эти ящики были маркированы:
конспирация начинается с малого; и были в этих ящиках картины и иконы,
похищенные в музеях Советского Союза, и переправлял их в этот замок один
из бывших владельцев, ныне профессор теологии (какое кощунство!), а в
прошлом эсэсовец Адальберт Форедж. Можно представить себе, сколь часто он
приезжал сюда с Восточного фронта, сопровождая рейхсминистра Розенберга и
других гитлеровских бонз! (Не исключено, кстати, что в замок наведывался и
Геринг - "интеллектуал, истинный ценитель прекрасного, страстный борец за
светозарные идеалы новой национал-социалистической культуры", - писали о
нем в газетах НСДАП.)
Маленькая деревенька, над которой возвышается замок, тоже называется
Кольмберг.
В ней я смог угадать черты тех селений, которые помню по сорок пятому
году, когда жил, мальчишкой еще, в доме, где останавливаюсь комбриг
Константин Корнеевич Лесин и его жена, военврач Галина Ильинична, в
Рамсдорфе, что под Берлином.
Деревенский аккуратненький ресторанчик, где можно (по правилам здешнего
ГАИ)
выпить кружку баварского пива, присев за столик рядом с громадноруким
крестьянином, - то место, с которого следует начать подход к замку.
- К вам можно? - спросил я.
- Присаживайтесь, - ответил крестьянин, одетый в рабочий джинсовый
костюм, удобную (но при этом щегольскую) шапочку и ярко-желтые короткие
сапожки.
(Эстетика рабочей одежды здесь - практика торговли, которая
просто-напросто разорит фирму, поставляющую неходовой товар. На Западе я
постоянно встречал юношей и девушек в дешевеньких рубашках, на которых
были портреты известных актеров и политиков. Фирмы постоянно думают, как з
а б р а т ь у людей деньги.)
...Немец, как и русский, весьма п о с т е п е н е н в знакомстве и
первом разговоре. В первую очередь, понятно, это относится к крестьянину,
который от рождения чурается всякого рода чрезмерных резкостей; идет это,
видимо, от того, что с детства приходится принимать теленка, ягнят,
поросят, а роды, причастность к ним - штука совершенно особая, резкостей
не терпящая; прежде всего спокойствие, постепенность. Да и обработка поля
- не нынешняя, рассчитанная по графику, а прежняя, когда хлебопашец шел за
конем, - также олицетворялась постепенностью; понятие "шаг за шагом"
принадлежит земле, но не городу с его машинной техникой. Я не намерен
выступать адептом крестьянской идеологии, но силюсь понять предмет
постепенности, оценить скоростные разности города и деревни, подумать над
этой новой проблемой эпохи НТР. Произошел любопытный парадокс: в космосе
люди куда как более уверены в скорости и движениях, чем многие сограждане,
сидящие за рулем. Только-только "впрыгнули" в "автоэпоху", как НТР
понудила идти в небеса, обживать их; а ведь ильфо-петровский пешеход так и
не успел толком привыкнуть к авто; жмет на красный свет; бежит под машину,
особенно старушки в этом марафоне отличаются. Впрочем, стоит понаблюдать,
как относятся к технике молодые и как - старые; родившиеся после
пятидесятого года, когда в каждом доме появился ТВ и транзистор, привычны
к технике, смелы с нею, а я до сих пор с ужасом нажимаю на кнопки и
клавиши приемника, опасаясь его испортить, ибо телевизор впервые увидал в
1951 году, двадцати лет от роду, то есть будучи уже человеком со вполне
сложившимися стереотипами восприятия и поведения. Постепенность в наш век,
думаю, штука нужная, ибо стало аксиомой, что в минуты резких сломов
привычного требуется исключительное напряжение наших душевных резервов,
находившихся перед тем в состоянии покоя и равновесия.
Впрочем, слишком уж "постепенная постепенность" также опасна:
нетерпение может перегореть, обернувшись равнодушием - в лучшем случае,
холодным цинизмом - в худшем.
- Красивый замок, - сказал я соседу. - Не правда ли?
"Джинсовый" крестьянин отхлебнул из своей пенной кружки и, посмотрев на
меня без всякого интереса, пожат плечами.
Я пробормотал что-то по поводу неустойчивой погоды.
Сосед ответил на таком баварском сленге, что я вообще ничего не смог
разобрать и лишь покачал головою.
Потом сосед достал пачку французских сигарет "жиган" - черных, крепких,
ими бы травить неугодных, - пыхнул мне в лицо синим дымом, ухмыльнулся и
задал вопрос на еще более чудовищном сленге, понять который мне,
естественно, не было дано.
- Да, - ответил я неопределенно. - Очень интересно...
Сосед пыхнул в меня еще раз, поднялся и сказал на прекрасном, внятном
"хохдойч"
только-только учащимися языку:
- Я спросил, откуда вы, - всего-навсего...
Он положил на стол монету, кивнул бармену, стоявшему за стойкой, и
вышел, шаркая своими роскошными, желтыми, короткими резиновыми
мокроступами.
Бармен поднял на меня глаза:
- Вы откуда?
- Из Бонна.
- А по национальности?
- Говорите по-английски? - спросил я.
- Немного, - ответил бармен, - иначе нельзя, я имею бизнес с
американскими военными, которые здесь стоят, шустрые ребята. У вас нет
ничего табачного?
Или, может, виски, провезенное без налога?
- Я захвачу в следующий раз пару бутылок - в подарок.
- Значит, вы не американец, - убежденно заметил бармен. - Или вам
что-то надо от меня.
- Ровным счетом ничего. Меня просто-напросто интересует замок Кольмберг.
Бармен усмехнулся.
- Замок как замок... Хозяин небось интересует...
- Вы имеете в виду Унбехавена?
- А вы?
- Фореджа...
- Довольно давно старик здесь и вправду числился...
- То есть?
- Знаете, - сказал бармен, - вы со мной об этом бросьте... Я тут живу,
и моим детям жить здесь... Не надо меня затягивать в это дело, оно и так
муторное...
Ясно?
- Ничего не ясно, - ответил я, поднялся и, по примеру моего соседа,
оставил на столе монету.
Бармен каким-то особым, х о з я й с к и м зрением увидел, сколько я ему
оставил, и прокричал - иным уже тоном:
- Большое спасибо!
"Воспитанные мужики, - подумал я, садясь в машину, - и компьютерные: эк
стремительно просчитал, что я ему п о л о ж и л на чай не пять пфеннигов,
как мой сосед, а двадцать! Ай да хозяин!"
...Я медленно вел машину по старой гравийной дороге, и замок Кольмберг
из маленького, игрушечного делался большим, затаенным, зловещим.
...Подъем стал еще более крутым; резкий поворот; место для парковки
машин; я запер "форд", взял аппарат "поляроид" и медленно пошел вверх, к
воротам замка.
Тишина была окрест и теплое февральское безлюдье, только надрывались,
заходились в яростном лае собаки. Возле входа во внутренний двор замка
намертво укреплен указатель: "К зверям - направо". Там маленький зоосад.
Ясно - здесь любят животных. В этом убеждаешься, когда входишь во двор и
видишь павлинов, медленно, царственно и бесшумно расхаживающих по камням.
А собаки - огромные овчарки в металлических ошейниках, на металлических
цепях; белая, истерическая слюна, ощеренные сахарные зубы.
...Внутри замок кажется еще более мощным, чем снаружи: огромные башни;
оконца забраны коваными решетками; трехэтажные жилые помещения добротны -
во всем чувствуется рука рачительного хозяина.
Я отворил дверь, очутился в маленьком баре, увешанном старинным оружием
и оленьими рогами; где-то в глубине дома дзенькнул звонок, навстречу мне
вышел парень, спросил:
- Добрый день, вы зарезервировали номер в нашем отеле?
- Добрый день... Номер я не резервировал... В туристском проспекте
сказано, что в вашем замке помимо отеля и ресторана открыт музей восточной
культуры...
- Да, но вы опоздали...
- Чудак, - услыхал я за спиною скрипучий, сильный голос, - так нельзя
говорить с гостями.
Я обернулся: передо мною стоял низкорослый, крепкий человек, лет
шестидесяти пяти, то ли седой, то ли выцветший, с мускулистыми руками,
которые, показалось мне, жили какой-то отдельной от всего тела жизнью:
продольные, очень развитые мышцы и г р а л и свою роль сами по себе; так
же сами по себе двигались пальцы, очень короткие и у х в а т и с т ы е.
- Разве точность ответа - чудачество? - спросил я.
- Говорите на родном языке, - продолжал ухмыляться низкорослый, - сразу
слышно, что вы не наш. А что касаемо чудачества, - он перешел на
английский, - то прав я, а молодому человеку учиться и учиться: нет такого
понятия "нельзя"; можно все, если услуга оплачена.
- Сколько будет стоить экскурсия по музею? - спросил я.
- Сколько ты хочешь получить с господина? - спросил низкорослый.
Он резко повернулся, толкнул рукой стену, а это была не стена, а дверь
на кухню, врезанная в панель, я мельком увидел двух молодых женщин,
стоявших возле большой плиты в белых фартучках, мальчишку, чем-то похожего
на низкорослого, одетого, так же, как и старик, в традиционный баварский
костюмчик - зеленая куртка с темными лацканами, зеленые суконные гольфы,
потом дверь мягко захлопнулась, и парень, как-то странно отведя глаза,
сказал:
- Ну что ж, раз хозяин позволил - пойдемте.
Темными, таинственными переходами мы двинулись в ч р е в о старого
замка.
Шаги наши были глухи, тишина - осязаемой, гнетущей; если уж пробовать
как-то по-новому передать (в кино или ТВ) смысл понятия о ж и д а н и е,
то искать нужно именно в тишине старого замка, оборудованного по
последнему слову техники кондиционерами, люминесцентными лампами и
специальными уловителями дыма, - в случае возникновения пожара тревога
будет объявлена моментально, сработают автоматы.
Мы поднялись на второй этаж; в огромном зале были представлены
экспонаты искусства древнего Китая и Японии: бронза, живопись, мебель.
"Надо запросить наши музеи, - подумал я, - может быть, эта коллекция
вывезена от нас. Ведь традиции востоковедения, великого ученого Лазарева,
не говоря уж об Афанасии Никитине, были сугубо развиты в России, - куда ни
крути, единственное государство в мире, объединяющее в себе уникальное
двузначие: Евразия".
- Говорите по-английски? - спросил я парня.
- Мало. Понимать - понимаю, но говорить смущаюсь. Хотите посмотреть
каждый экспонат или перейдем в другие залы, а оттуда начнем спускаться
вниз?
- А как у вас обычно смотрят экскурсанты?
- Смотря какой экскурсант...
- Ну такой, например, который понимает толк во всех этих штуках, хочет
что-то купить, продать или обменять...
- Так чего ж вы с господином Унбехавеном об этом не поговорили? Таких
посетителей он водит лично.
- Мне показалось, что вы у господина Унбехавена за гида, - ответил я,
заново в ы с ч и т ы в а я низкорослого хозяина в потертом баварском
костюмчике...
Вот он каков, этот Унбехавен, "скромняга мужик", столь демократично
обучающий бизнесу своего молодого служащего...
- Я у него за все, - ответил парень. - Золотой человек, простой,
добрый...
Требовать - требует, это верно, но если вкалываешь как следует да нос
не суешь в чужие дела, дисциплинирован и внешне подтянут и стрижен, не то
что в о л о с а т ы е в городах, тогда лучше хозяина и быть не может,
такие только в старые времена были: крутые, но справедливые, простого
человека в обиду не давали...
Я хотел было спросить про "старые времена", но понял, что делать этого
никак нельзя, ибо все те, кто проходит воспитание у бывших, весьма пугливы
и осторожны, ибо их приучают преклоняться перед "сильной рукою", которая
карает, коли ты в о л о с а т, но защищает, если покорен, если думаешь,
как все, не суешься с вопросами и заученно повторяешь то, что тебе говорит
старший начальник, - ибо все остальное суть ересь и гниль,
пропагандируемая "врагами нации". (Я подумал о памяти: здесь живут еще
многие и - самое страшное - растут многие, которые хотят вытравить все
воспоминания о том ужасном, что принес с собою нацизм, повторяя как
заклинание: "Гитлер был личностью, идеалистом, которого обманывали
соратники; всего за какой-то год он смог навести п о р я д о к в Германии,
а что есть прекраснее порядка, если для этого и потребовались определенные
акции против людей чуждой крови и идеи? Надо, кстати, еще доказать, что
акции были неразумно жесткими, может быть, все это пропаганда врагов!
Надо еще доказать, что фюрер знал обо всем, что происходило в стране, -
даже на Нюрнбергском судилище русские и англо-американцы не смогли найти
подписи Гитлера на приказах о ликвидациях, лагерях и повешенных! Фюрер не
мог отвечать за поступки недобросовестных людей, которым враги поручили
компрометировать национал-социалистское движение проявлениями жестокости,
столь чуждой доктрине великого лидера нации!"
Попытка обелить Гитлера, "подправить" его портрет, "объективизировать"
- не что иное, как желание обелить нацизм. Не все это понимают на Западе.
А это - тревожно, ибо столь угодное человеческому сердцу качество:
отринуть злое, сохранить в душе доброе, может - при определенных условиях,
в первую голову экономических, когда скачут цены, царствует неуверенность
в завтрашнем дне, растет страх перед войною, - быть использовано теми
ультраправыми, которые ищут идеал будущего в примерах прошлого, но никакие
в научном исследовании возможностей дня завтрашнего; идеал их прошлого
определенно однозначен - это фашизм.)
- Когда была развернута экспозиция? - спросил я гида, то и дело
поглядывавшего на часы.
- Давно.
- До войны?
- А меня тогда еще и не было, - засмеялся парень. - Откуда же я могу
знать?!
...Об этом знал другой человек, в Геслау, таком же маленьком городке,
да и в прекрасном средневековом Ротенбурге-об-дер-Таубер тоже живут люди,
которые кое-что помнят о таинственном замке Кольмберг.
А знали они и помнили то, что в старые времена именно через Кольмберг
шла дорога с севера, с Балтики, на Зальцбург, а оттуда в Теплицзее, к тому
озеру, где начальник СС Эрнст Кальтенбруннер в последние недели воины у т
о п и л множество ящиков - громадных, водонепроницаемых, без
опознавательных знаков.
- Унбехавен - нацист низкого ранга, - сказали мне в Геслау, - что-то
идентичное капитану, не больше... Хотя самые страшные люди - это
исполнители... Он был в окружении рейхсминистра оккупированных восточных
территорий Альфреда Розенберга вместе с Адальбертом Фореджем. Именно по
каналу Унбехавен - Форедж (племянничек)
замок был оборудован под хранилище ценностей, вывезенных из Советского
Союза.
- Что значит "канал"? - спросил я.
- Здесь масса вопросительных знаков, - ответили мне. - "Канал" - это
способ общения между двумя единомышленниками... Можно только
предполагать...
Кое-кто считает, что сын Фореджа, Эрл, не был отправлен на фронт именно
взамен за эту услугу Розенбергу... А услуга действительно весьма серьезна:
кто бы мог подумать, что в замке старого дипломата оборудован тайный склад
похищенных музейных ценностей?! Унбехавен был не только в курсе этой
сделки, не только помог ей свершиться, - он знал что-то очень секретное о
бизнесе "Розенберг -
Форедж". Потому-то он и смог - по прошествии лет - стать владельцем замка.
Но откуда у него пятнадцать миллионов марок на реставрацию Кольмберга?!
Откуда такие деньги у скромного дорожного мастера?! Может быть, все это
связано с гибелью Бэра?
- Кто такой Бэр?
- Странный человек... Нацист, прибалт, работал с Розенбергом, прибыл в
Кольмберг вместе с колоннами грузовиков, набитых ящиками с полотнами
Рафаэля, Врубеля, Тициана, Серова, Мурильо, Поленова, Васнецова. Он, как
явствует официальная версия, покончил с собою вскоре после окончания
войны. Почему? Врачей в Кольмберг не вызывали, никакого вскрытия не
было... А ведь Розенберг тоже был балтийским немцем... Как и Бэр... И
прислал в начале сорок пятого к Фореджу именно Бэра... А когда после войны
в Кольмберге появился Унбехавен, Бэр "покончил с собою". А Бэр знал очень
многое - если даже не все - по поводу тех ценностей, которые прошли через
Кольмберг на юг и которые хранились там...
- Их вывезли из замка до окончания войны? Мой собеседник усмехнулся:
- Окончание войны я встретил в концлагере; нас, молодых христиан,
обвинили в подрывной деятельности ранней весной сорок пятого...
Снимаю трубку телефона, набираю цифры "118" и дожидаюсь привычного
ответа:
"Добрый день, справочная служба, чем я могу вам помочь?"
Говорю:
- Вы можете мне помочь, если разыщете телефон господина Эрла Фореджа,
проживающего в Мюнхене, и его дяди, доктора Адальберта Фореджа, дом
которого находится в Эрлангене.
- Одну минуту, пожалуйста.
(Вы можете мучить вопросами людей, сидящих на телефонах, десять,
пятнадцать минут, пусть вас интересует адрес или телефон какой-нибудь
бабушки в маленькой деревушке Шварцвальда - что ж, раз нужно - значит,
нужно, будут искать, найдут, ни грана раздражения, это карается
увольнением, а работу найти куда как трудно, а христа ради здесь не
подают, помрешь с голода! Впрочем, видимо, сказывается и долгое притирание
населения к НТР; справка, как нечто экономящее время, то есть самый
дефицитный общественный п р о д у к т, есть ежеминутная необходимость для
к а ж д о г о. Большая экономия начинается с малого - прежде всего с
экономии минуты и нервов.)
- Итак, мой господин, - счастливо сообщил служащий бюро справок, - вот
интересующие вас телефоны в Мюнхене и Эрлангене, записывайте, пожалуйста...
Я записал.
Форедж Эрл - 089/85.19.41. Это Мюнхен. Адальберт Форедж - 09131/41623.
Работник штаба рейхсминистра Розснберга. Впоследствии профессор
теологии университета в Эрлангене. Фу, как нехорошо. После грабежа русских
церквей и музеев - да в теологию... Бог не любит двурушников. Как,
впрочем, и земные его дети.
Звоню в Мюнхен.
- Здесь Форедж.
- Добрый вечер, господин Форедж.
- Добрый вечер.
- Вас беспокоит писатель, представляющий советскую газе...
- Советскую?! Какое вы имеете право звонить в частный дом? Кто вам
позволил набирать мой номер?! Что за безобразие, в конце кон...
Я не отказал себе в удовольствии: "око за око, зуб за зуб"; началась
истерика, можно бросить трубку; объясняться с такого рода контрагентами
бесполезно, зряшная трата нервов и времени. Зоологизм ненависти слеп, а
потому - неизлечим.
Звоню в Эрлаген.
- Господин Адачьберт Форедж умер, - ответил мне после паузы дребезжащий
старческий голос, - пожалуйста, не звоните сюда больше.
И снова справочная служба; на сей раз прошу дать мне телефон МВД ФРГ,
парламентского статс-секретаря фон Шеелера.
- О, здравствуйте, господин Семенов, - ответил помощник, - нам все
рассказала директор газеты "Цайт" графиня Д„нхоф, мы в курсе. Пожалуйста,
свяжитесь с господином Гаснером, это руководитель подразделения,
занимающегося поиском краденых произведений культуры, а также охраной
памятников старины. Его телефон очень прост - 781, всего три цифры, так
называемый оперативный номер, или же второй, городской, 51.433.
Конечно же я позвонил по оперативному, интерес
...Закладка в соц.сетях
