Жанр: Детектив
Лицом к лицу
...Штайн зовут Элизабет, она басиста и громкоголоса, сразу же
пригласила к кофе.
- Хорошо, что вы приехали в такой снегопад, полиции не с руки ехать за
вами следом, - улыбнулась она, и эта веселая открытость сделала знакомство
с семьей легким и надежным: самые счастливые люди на земле - люди без
комплексов; они живут уверенно и надежно в самой, казалось бы, трудной
ситуации.
- Итак, начнем с того, что мне уже удалось сделать, - продолжил Штайн.
- Как и во всяком поиске, элемент случайности невероятно высок. Тем не
менее я пытаюсь прежде всего уповать на порядок, а порядок будет лишь в
том случае, если я получу максимум информации о третьем рейхе, о тайных
"депо" для складирования ценностей, о грабежах оккупированных территорий.
Двенадцать лет работы в архивах увенчались удачей: нам с Элизабет удалось
установить место хранения ценностей, принадлежавших Псково-Печорскому
монастырю. При поддержке графини Д„нхоф, владелицы еженедельника "Цайт", и
ряда членов бундестага эти ценности были возвращены законному владельцу,
сумма достаточно велика, сотни тысяч марок, если не больше. Я был удостоен
ордена русской православной церкви, чем весьма - как человек верующий -
горжусь. Затем мне удаюсь установить местонахождение похищенных нацистами
материалов из Смоленского областного архива, за что мне были вручены
золотые часы от Института марксизма-ленинизма, чем я также высоко горд.
- А с чего все началось? - спросил я.
- Мне трудно ответить однозначно...
- Все началось с того, как нацисты расстреляли сестру и отца Георга, -
сказала фрау Штайн.
- А может быть, отсчет пошел с того дня, когда я оказался на фронте, -
задумчиво отозвался Георг Штайн, - и воочию увидел, что такое война,
кровь, ужас, безысходность.
Он решительно поднимается со стула, движения у него моложавые, крепкие;
выходит в соседнюю комнату, манит меня за собою.
- Вот, - говорит он, обводя руками стенные шкафы, - здесь собрано более
пятидесяти тысяч микрофильмированных документов о гитлеровцах и о русских
сокровищах, вывезенных ими в рейх. У меня нет автомобиля, но у меня есть
уникальный аппарат, который дает мне возможность читать самые испорченные
документы, а ведь опыт работы с архивами привил мне мой покойный отец,
поскольку он был одним из руководителей торгово-промышленной палаты
Кенигсберга... А моя сестра работала с Янтарной комнатой, когда та была
доставлена в Кенигсберг...
...Мы допили кофе, Штайн зажег свет, отчего снегопад сделался
совершенно нереальным, театрализованным; в комнате стало темнеть, хотя
день только-только начался.
- Итак, вернемся к самому началу, - сказал Штайн. - А началом все-таки
следует считать тот день, когда я вернулся на пепелище и оказался совсем
один на белом свете: отец - расстрелян, сестра, двадцати одного года, -
расстреляна...
Они были связаны с участниками антигитлеровского заговора графа
Штаффенберга, неоднократно встречались с членом оппозиции Г„рдлером,
обсуждали с офицерами-заговорщиками приказы министра восточных
оккупированных территорий Альфреда Розенберга о вывозе русских ценностей в
рейх... Меня от расстрела спасло лишь то, что я был на фронте, - гестапо
уничтожало всех членов семей из числа тех, кто решился поднять руку на
жизнь "великого фюрера германской нации"... А ведь это было летом сорок
четвертого, когда каждому было ясно, что поражение неминуемо, Красная
Армия вышла к границам Германии, позади были и Сталинград, и Курск, и
прорыв блокады Ленинграда, и крах под Минском...
Рейхом правили безумцы, логика исключалась из всех сфер общественной
жизни; царствовало истерическое кликушество "рейхспропагандиста"
Геббельса, настоянное на животном национализме, слепой вере в гений фюрера
и на бездоказательной убежденности в победе германского оружия. До сих пор
трудно понять, что случилось с народом:
люди видели, что перед ними сидит кошка, но достаточно было Геббельсу
прокричать, что это не кошка, а собака, как все начинали громко убеждать
друг друга в этом же, и только ночью, чаще всего во время бомбежек, да и
то немногие, находили в себе мужество признаться, что все-таки кошка есть
кошка, а никак не собака...
- Ты отвлекаешься, - заметила фрау Штайн, налив нам еще по одной чашке
кофе, - журналисты любят конкретность и однозначность.
- Смотря какие, - обиделся я за журналистов.
- Такие, как графиня Марион Д„нхоф, не любят однозначности, - поддержал
меня Георг Штайн, - потому что, дорогая, когда мы с тобой начинали поиск,
в этой стране почти все были однозначными сторонниками "холодной войны".
Без поддержки директора газеты "Цайт" Д„нхоф мы бы просто-напросто не
смогли начать работу.
Она не только дала нам рекомендательные письма, не только помогла с
микрофильмированием архивных документов, но несколько раз просто-напросто
заступалась за меня перед далеко не безобидными правительственными
учреждениями:
отнюдь не все поддерживали и поддерживают саму идею нашей работы.
- Ах, мужчины всегда правы, - улыбнулась фрау Штайн, - заклевали бедную
женщину.
Но самое начало работы Георга я все-таки должна отнести к концу
сороковых годов, когда он узнал о клятве его отца и сестры: "Сделать все,
чтобы награбленное нацистами было возвращено законным владельцам". А для
этого надо было иметь хоть какую-то материальную базу. И Георг начал
работать на ферме моего отца - как обычный крестьянин. И он работал так до
конца шестидесятых годов, когда мы смогли собрать денег, чтобы начать наш
поиск.
- Верно, - согласился Штайн. - Но формальным толчком к моей работе
послужила маленькая заметка, опубликованная в "Цайт", о том, что поиски
Янтарной комнаты продолжаются. Я отправился в Гамбург, к знакомому
адвокату, и тот свел меня с графиней Д„нхоф. Я рассказал ей о клятве моих
отца и сестры. Она пообещала свою помощь и, надо сказать, ни разу не
отступила от данного слова. И тогда мы с Элизабет начали.
- Ах, Георг, - сказана фрау Штайн, - ну при чем здесь я?! Ты начал, не
надо скромничать - начал ты!
- Дорогая Элизабет, я благодарен за столь щедрую оценку моего труда, но
без тебя поиск не продвинулся бы ни на дюйм! Все в этом мире зависит от
подруги, которая рядом: либо это единомышленник, уверенный в тебе и
правоте твоего дела, либо комплексующий, мятущийся человек, не понимающий
тебя, больше обеспокоенный реакцией окружающих на себя, чем твоим делом. В
первом случае - ты победитель, чем бы ни кончилась схватка, ибо двое - это
двое, это один плюс один, то есть м н о ж е с т в о; во втором случае
нужны нечеловеческие усилия, чтобы продолжать дело; с г о р а н и е
невероятно быстро, грядет усталость, отчаяние.
Словом, если бы не ты со мною рядом - во всем и всегда, - я бы
отступил: при нацистах меня сломали в первый раз, и потребовалось
пятнадцать лет, чтобы, как писал Чехов, вытравить из себя раба, а второй
раз подняться не дано никому.
Воистину, история повторяется дважды: первый - трагедия, второй - фарс.
Словом, сначала я поработал в архиве журнала "Цайт" и остановился на
крохотной, набранной петитом заметке о том, что в библиотеке университета
в Геттингене обнаружены "некие"
балтийско-ганзейские архивы. Путного ответа на вопрос, какие это
архивы, я получить не смог, мне лишь намекнули, что связаны они с
Пруссией. Поиски п о д х о д о в к "прусско-балтийской" проблематике
привели меня в Западный Берлин: там существует вновь созданный "архив
прусской культуры". Я погрузился в изучение материалов, благо было
рекомендательное письмо из Гамбурга, и обнаружил, что в Геттингене, в так
называемых "балтийских архивах", хранятся какие-то документы из советских
городов - Тарту, Таллина, Новгорода и Смоленска, - всего восемнадцать
тысяч дел! Я запросил власти: действительно ли часть русских архивов
находится у нас?
Мне ответили, что русские архивы в описях не значатся. Тогда я купил в
архиве США тридцать тысяч копий документов о рейхсминистре Розенберге.
Исследование этих документов доказало: архив из Смоленска,
представляющий огромную историческую ценность, был вывезен Розенбергом.
Работая в Геттингене, я встретил друга моего отца, кенигсбергского
архивариуса Форстройтера. Он помог отснять четыре тысячи дел из другого
русского архива. Это уже доказательство. Это был, как ни странно, первый
реальный подступ к тайне Янтарной комнаты.
- Вы обнаружили следы в этих архивах?
- Нет. Но ведь сначала надо заявить себя. Это у нас приложимо к любому
делу. Я заявил себя, обнаружив архивы, которые до той поры прятали. Мне
приходилось к р а с т ь с я к тем документам; я поначалу говорил
архивариусам, что увлечен темой средневековых уголовников; только такая
наивная хитрость открыла мне дела одиннадцатого - восемнадцатого веков, в
том числе в архивах ганзейских городов.
Ко мне привыкли, работать стало спокойнее, и я начал искать не только
"уголовные дела" из вывезенных Розенбергом архивов, но и такие, например,
бесценные вещи, как грамоты об основании городов, документы из Нарвы, и не
только оттуда; главной удачей была находка гитлеровских документов о том,
куда были вывезены ценности Псково-Печорского монастыря.
- Георгу очень помогли средневековые уголовники, - вздохнула фрау
Штайн, - они стати нашими добрыми сообщниками.
- В моей работе важно уметь ждать, - улыбнулся Штайн. - Не все
уголовники еще исчезли... Я не сразу сообщил о своей находке. Зафиксировав
найденные документы, я написал федеральному министру, попросив дать
информацию о Янтарной комнате.
Мне ответили, что такого рода документами министр не располагает и
никаких архивных дел ни из Кенигсберга, ни из других русских городов в
архивах ФРГ не значится. Лишь после этого я организовал передачу ценностей
Псково-Печорского монастыря в СССР. Редакции ряда наших журналов дали
материалы: "Штайн делает благородное дело, он смывает с немцев грязь
Розенберга".
- А через несколько недель после этого из архива города Фрайбурга Георг
получил письмо: "Мы готовы помочь вам в поисках Янтарной комнаты", -
добавила фрау Штайн.
...К тому времени Георг Штайн имел уже в своем архиве немало
материалов, связанных с Янтарной комнатой. Он прослеживал день за днем
судьбу этого бесценного произведения искусства. Постепенно в его голове
складывалась версия.
...Итак, в ноябре 1942 года Янтарная комната была доставлена
грабителями в Кенигсберг. Архивариус Форстройтер помог Штайну получить
памятку кенигсбергского архитектора Хенкенсифкена, в которой было сказано,
что вплоть до февраля
1944
года Янтарная комната хранилась в юго-восточном флигеле замка, на
третьем этаже.
В феврале 1944 года случился пожар в залах, где была развернута
выставка вермахта: пламя бушевало чуть не всю ночь. После этого Янтарную
комнату поместили в подвал, начали готовить к эвакуации; там она хранилась
вплоть до самого сильного налета союзников, до 30 августа 1944 года.
- Но она могла погибнуть во время этого налета? - спросил я.
- Нет, - убежденно ответил Штайн. - Существуют два очевидца. Первый -
архитектор Хенкенсифкен, который отвечал за ремонт замка после бомбежки:
он показал под присягой, что видел Янтарную комнату в подвале после
налета; второй человек - профессор Герхард Штраус, он живет ныне в ГДР.
Единственное, что погибло, - так это зеркала Янтарной комнаты, все
остальное цело. Из разрушенного замка Янтарную комнату передислоцировали в
подвал церкви Нойросгернекирхе, а уже оттуда ее мученический путь лежал в
третий рейх.
- Как вывезли комнату? Кто? Когда? - спросил я.
- Я же говорю - моя работа тренирует выдержку, надо уметь ждать.
Поэтому я переброшусь к своей поездке в Советский Союз, когда был
приглашен для передачи открытых мною ценностей русским. Работники музея в
Пушкине дали совет. "В Кенигсберг, - сказали они, - вывезена не только
Янтарная комната; люди Розенберга вывезли бриллианты, изделия из золота,
жемчуга, много живописи, коллекции фарфора. Часть этих предметов, как мы
слыхали, мелькнула потом в Швейцарии. Это - один путь поиска. Второй путь
связан с коллекциями янтаря, хранившимися в Кенигсбергском университете.
Если где-либо появится след этих коллекций - значит, поиск надо продолжать
таким образом, чтобы выяснить, кто и когда переправил этот янтарь в рейх".
...И снова начались поиски. В архивах ФРГ Штайн сумел выяснить, что во
время бомбежек ящики с коллекциями изделий из янтаря, принадлежащие
университету, были спрятаны в том же подвале там же, где хранилась наша
"комната". На этом след обрывался. Куда они исчезли, кто их потом вывез, -
неизвестно. Волна публикаций в прессе кончалась, наступила тишина, а потом
в некоторых газетах раздались хорошо сработанные голоса: "Он же фантазер,
этот Штайн, один раз ему повезло с ценностями Пскова, но это, видимо, его
первая и последняя удача".
...Пять лет назад в Геттингене было закончено строительство нового
здания геологического факультета. Когда студенты начали перебираться туда,
они перетащили и покрытые пылью ящики, хранившиеся среди прочей рухляди в
подвалах старого университета. Ящики были грязные, тяжелые, перетаскивали
их с трудом, а когда вскрыли, то там оказалась коллекция янтаря.
Вызвали Штайна. Он тщательно изучил экспонаты и дал заключение, что все
эти изделия принадлежали Кенигсбергскому университету.
Потом нашлись еще две янтарные коллекции - тоже из Кенигсберга.
Следовательно, по всем законам логики, и Янтарная комната была вывезена
из того же самого подвала в Кенигсберге, где хранились эти коллекции
университета.
- Когда я стал пристально исследовать историю эвакуации коллекций из
Кенигсберга, выяснилась примечательная подробность: в Геттингене работал
профессор фон Андрэ, одинокий старик, который порой даже ночевал в
аудиториях.
Правда, мне понадобилось время, чтобы доказать: этот "несчастный"
профессор раньше жил в Кенигсберге, имел там виллу, был деканом
факультета Кенигсбергского университета, но при этом состоял в СС, имея
ранг полковника, то есть штандартенфюрера, истинный "старый борец",
убежденный нацист!
Он-то и оказался летом 1945 года в английской зоне оккупации Германии,
в Нижней Саксонии, неподалеку от Геттингена - там, где расположена соляная
шахта "Б"
"Виттекинд", возле Фольприхаузена. Именно в этой шахте начиная с 1938
года были размещены тайные склады боеприпасов германского вермахта. Затем,
когда налеты союзников усилились, был получен приказ эвакуировать в эту и
другие шахты наиболее ценные университетские библиотеки и архивы. Сюда,
например, были перевезены почти все книги из Геттингена. А начиная с 1944
года нацисты стали свозить сюда ценности, награбленные в Советском Союзе.
- Существует документ, подписанный неким эсэсовцем 15 января 1945 года.
Текст звучит так: "Акция, связанная с Янтарным кабинетом, завершена.
Объект депонирован в "В. Ш.". А иначе, как "Виттекинд шахт", эти две буквы
не расшифровать...
- Не слишком ли категорично? Можно ведь подставить и другие слова, нет?
Действительно, министр "восточных территории" рейхсляйтер Розенберг
создал специальный "айнзацштаб" для вывоза ценностей из оккупированных
государств Европы, засекретив, а временами и закодировав наиболее ценную
информацию.
В "айнзацштабе Розенберга" работало 350 экспертов по искусству,
библиотекари, архивариусы; "эксперты" носили форму вермахта и подчинялись
генералу Герхарду Утикалю, фанатичному национал-социалисту: в апреле 1944
года, за тринадцать месяцев до краха, он составил докладную записку, в
которой наметил "вывоз в рейх картин, библиотек и архивов Великобритании
после того, как вторжение на остров закончится неминуемой победой
Германии".
Именно этот-то "айнзацштаб" и занимался грабежом наших культурных
ценностей.
Говорят, что лишь одно из подразделений этого штаба - хауптарбайтгруппе
"Митте", дислоцировавшееся в 1944 году в Минске, вывезло 4 миллиона
советских книг!
Один из ближайших сотрудников Розенберга, "старый борец" Арно Шикеданц,
разработал план организации тайников для награбленных ценностей - "объекты
торга" надо было надежно укрыть, дав "ключ" к сокровищам лишь узкому кругу
"посвященных".
В апреле сорок пятого Шикеданц застрелился.
Тайна ушла вместе с ним.
- Согласны включиться в поиск? - спросил Штайн, откинувшись на спинку
кресла. - Если "да", то я подробно остановлюсь на целом ряде пунктов, где
требуется срочная помощь. Если "нет", то допьем кофе и расстанемся
по-приятельски.
- Да.
- Что ж, хорошо. Но вы должны отдать себе отчет, что мною периодически
интересуется тайная полиция, хотя я не предпринимал ни одного
противозаконного шага.
- Каждое действие Георга соответствует нормам конституции, - добавила
фрау Штайн, - мы очень следим за тем, чтобы не подставиться под удар
недоброжелателей.
Фрау Штайн отошла к стене, включила приемник, нашла станцию, которая
передавала музыку; супруги переглянулись. Штайн благодарно улыбнулся жене,
подвинулся ближе ко мне, продолжил:
- Далее... В результате тех поисков, когда я выяснил, где находятся
материалы Смоленского архива, мне попались документы о том, что часть
ящиков с русской живописью, вывезенной из картинных галерей Харькова и
Киева, хранилась во Франконии, в замке Кольмберг, который принадлежал
бывшему послу Германии Фореджу, а потом был продан его сыном Эрлом некоему
Унбехавену, из гестапо.
Бургомистр района, где расположен этот замок, господин фон Мош, хоть
состоит в христианско-демократической партии и казалось бы, должен
считаться правым, на самом деле осуществлял аресты гитлеровцев после
войны, проводил денацификацию и, noзнакомившись со мною, когда я решил
отправиться в Кольмберг для переговоров с Унбехавеном, сказал: "Снимаю
шляпу перед человеком, который рискнул продолжать борьбу против этих
мерзавцев" Узнав, что я намерен переночевать в замке, превращенном ныне
Унбехавеном в гостиницу и музей восточной культуры, фон Мош пытался
отговаривать меня: "Слишком рискованное дело, там - нацисты". Я стоял на
своем, ибо, по документам Розенберга, в Кольмберг было привезено много
русских картин. Разговор с Унбехавеном дал мало, но что-то дал, ибо я
показал ему письмо от Штрауса, да-да, Франца Йозефа Штрауса, я - это тоже
моя хитрость - послал ему запрос о культуре, и тот ответил мне, поскольку
я рассчитал время - начиналась предвыборная кампания, а в эти месяцы надо
быть демократичным и бороться за каждый голос, а имя Штрауса у людей
старшего поколения в Баварии и Франконии пользуется огромной
популярностью, оно словно бы гипнотизирует собеседников.
Именно это и случилось с Унбехавеном: он передал мне для ознакомления
ряд описей картин, которые были в замке во время войны. Утром фон Мош
прислал в Кольмберг полицию - боялся за мою жизнь. С тех пор туда мне путь
заказан. А в замок надо съездить, посмотреть музей, поговорить с людьми в
округе, собрать возможно больше информации. Готовы? Но, понятно, не как
русский: Унбехавен просто-напросто не станет говорить с вами.
- По-английски он понимает?
- Да. Там расквартировано несколько американских дивизий...
- Он понимает английский очень хорошо, - заметила фрау Штайн.
- Будьте осторожны, - сказал Штайн. - Я не путаю вас, я предупреждаю.
Надо, чтобы Форедж-сын пока что дремал. Он очень силен. А его дядя,
Адальберт, был сотрудником рейхсминистра Розенберга и лично составлял
описи картин, похищенных в России.
- Вам не поздно отказаться, господин Семенов, - изучающе разглядывая
меня, тихо сказала фрау Штайн.
- Поздно, - отозвался Штайн. - Я вижу по его лицу, что поздно.
...А снег все валил и валил; мы со Штайном долго разгребали лопатами
гору, пока наконец не появилась крыша "форда". Я сел в машину, и тронулся
в обратный путь, и просидел за рулем девятнадцать часов, проехав за это
время по широченной автостраде не более ста миль; заносы чудовищны; заторы
на десятки километров; царствовала анархия - рычали грузовики, обдавая
"легковушки" черной грязью, сшибая им крылья, царапая дверцы, - прав тот,
кто сильней. Этот мучительный путь по автостраде, где можно развивать
неограниченную скорость, ибо она шестирядна, - ни одной выбоины, асфальт
шершав и надежен, - я столкнулся воочию с практикой жизни с позиции силы,
и подумалось мне, что в экстремальной ситуации, будь то энергокризис,
наводнение или лесной пожар, здесь вполне могут раскрыться шлюзы анархии.
...Этот, седьмой по счету, затор оказался нескончаемо долгим; стоявшие
впереди водители выключили моторы и дальний свет; я достал из портфеля
часть документов, переданных мне Штайном, и начал листать их; натолкнулся
на описи похищенных у нас ценностей.
Когда я углубился в чтение, мне стало очень холодно, и не потому что
замерз - в машине работала хорошая печка, - холодно стало от ужаса, оттого
что я впервые воочию увидел р а з м а х грабежа.
Приведу лишь малую часть описей:
"Икона. Святая Мария. Новгород, начало 15 века, 96 см на 60; Икона.
Святая Мария, Московско-Строгановская школа, 16 век; Икона. Греческая
школа (не Грека ли?), конец 15 века".
Эти и тысячи других бесценных произведений русского искусства п р о н у
м е р о в а н ы собственноручно Адальбертом Фореджем; 1402, 1938, 1385,
1939, 14191... А
есть в описях и такие номера, как Р1-8-373; то есть, коли вдуматься,
размах грабежа делается воистину невероятным! Шутка ли сказать, с т о т ы
с я ч н ы е цифры!
А потом я уже не смог смотреть на цифры, я следил лишь за фамилиями:
"Клод М.,
портрет Татьяны, из "Евг. Онегина"; Маковский, "Портрет молодого
крестьянина"; Тропинин, Ге, Поленов, К. Брюллов, Мясоедов, Боровиковский,
Ф. Бруни, Васнецов, "Вид на старый Киев", 48x70; Куинджи, "Степь",
Крамской, "Портрет художника Н.
Ге", Маковский, Кипренский, Айвазовский, К. Аргунов, Репин И., "Портрет
Христа", 95x71 (этой картине нашего гения был присвоен номер У-702),
Рокотов, Иванов, Лагорио, Неверов..."
...Такого рода описи похищенного составляют многие десятки страниц! Я
привел не сотую и даже не тысячную долю перечня того, что исчезло из наших
музеев...
...По дороге в Мюнхен я решил в з я т ь местную дорогу и проехать через
Ансбах, что во Франконии, где бургомистром фон Мош, а оттуда рукой подать
до замка Кольмберг, с его музеем восточной культуры.
За те зимние месяцы, что я прожил в ФРГ, привычка оговаривать встречу
укоренилась быстро. Понятие "авось примет" тут просто-напросто не сумеют
перевести; записные книжки, которые рассылают концерны, редакции,
бундестаг, различные общества в канун Нового года, напечатаны таким
образом, чтобы человек мог занести в портативный календарик в с е
предстоящие на год звонки и встречи.
Если, например, я договорился с человеком о встрече в апреле, хотя
звонок был сделан в феврале, можете быть уверены, что у него этот день и
час будет отмечен в календарике; в случае чего-либо непредвиденного (ваш
собеседник хоронит друга, лежит в клинике, вызван канцлером, разводится с
женою, вылетел для срочных переговоров за границу) вас не преминут
предупредить об отмене встречи за неделю. К понятию в р е м я здесь
относятся, как к золоту, - его считают скрупулезно. Самый маленький
руководитель, начиная с мастера на фабрике, ведет постоянный учет минут,
истраченных рабочим на курение, - ведь перекур не есть работа, это убыток
предприятию, это - р а с х и щ е н и е г л а в н о г о н а ц и о н а л ь н
о г о д о с т о я н и я то есть времени. Огромное количество магазинов,
лавок, магазинчиков, кафе, ресторанов, бензозаправочных станций не что
иное, как средство сохранения времени, для того чтобы жестко требовать от
подданных работы, а не расхищения часов в очереди за огурцом или пуговицей.
Итак, новая привычка оговаривать каждую встречу загодя заставила меня
связаться с Ансбахом, что во Франконии, представиться секретарю
обер-бургомистра и передать ему просьбу о встрече с господином фон Мошем.
- Какую газету вы представляете? - переспросил секретарь.
- "Литературную", Советский Союз.
- Ясно. Не будете ли вы так любезны подождать у аппарата?
Ждал недолго, в трубке что-то щелкнуло, пророкотал вальяжный голос:
- Алло, добрый день, говорит Мош!
- Добрый день, господин фон Мош! Не смогли бы вы найти для меня время
на следующей неделе?
- Дайте взглянуть на календарь... Одну минуту... Четверг, быть может...
Скорее всего двенадцать тридцать... А предмет разговора?
- Я побывал у Георга Штайна...
- Ах так. Ясно. Тогда - следующий четверг, двенадцать тридцать... Вас
устроит это время?
- Записываю.
- Найти меня легко: въехав в город, вы увидите замок, это на
центральной площади. Наш замок - достопримечательность Франконии и
Баварии, я буду ждать вас на втором этаже, это - и музей и бургомистрат.
...Сделать крюк в ФРГ, свернув с автострады на дорогу местного
значения, - приятное занятие, особенно если у тебя в запасе есть день и
тебе не нужно жать на акселератор в страхе опоздать на встречу. Помню, как
в США, в 1975 году, когда я работал там как спецкор "Правды" - писал
очерки о тридцатой годовщине победы над нацизмом, - мне пришлось срочно
выехать из Нью-Йорка в Вашингтон на машине. Я тогда обратил внимание на
прелюбопытнейшее зрелище: вдоль по обочине автострады стояли десятки
мощных "крайслеров" и "фордов"; возле машин прохаживались молчаливые
полицейские. Хозяева машин размахивали руками, били себя по ляжкам,
кричали, доказывая что-то стражам автопорядка, но те были подобны каменным
изваяниям. Я притормозил возле одной из машин, чтобы выяснить, в чем дело.
Вообще-то за остановку на автостраде полиция немилосердно штрафует, как и
за превышение скорости, причем штрафы не наши, милосердные, а исчисляемые,
в переводе на язык быта, пристойными зимними женскими сапожками. Однако
"голь на выдумку хитра", - знакомые журналисты объяснили, как обманывать
полицию:
"Если ты увидел что-то интересное, вроде катастрофы, пары-тройки трупов
на обочине или марсиан, высаживающихся из неопознанного летающего объекта,
отгоняй машину на обочину, открывай капот и, записывая происходящее на
диктофон или тайком снимая, делай вид, что у тебя забарахлил мотор". Так
...Закладка в соц.сетях
