Жанр: Детектив
Люди мы резкие
...Давай дальше.
— Детектив предложил три куска в долларах за информацию, когда и где
соберется основной костяк твоей группы за городом. Он был в курсе, что ты
обожаешь пикники на природе устраивать. Я не смог отказаться.
— Падла дешевая! — не сдержал праведных эмоций Том. — Скажешь, что не
просек, зачем такие сведения обычно покупают?! Евген, дай я его одними руками
прям тут кончу!
— Не лезь поперед батьки в пекло, брат! — окоротил я разбушевавшегося
соратника. — Три тысячи баксов нехило — лакомый навар за простую наколку. Мало
кто устоит перед искушением. Романов хоть слово сдержал, заплатил без обмана?
— Да. Сразу, как я сообщил ему о намеченном в
Приюте для друга
пикнике.
— Ясно. А шлепнул ты его, чтоб на меня ментов навести?
— Не только для этого, — цинично заявил Серж, хитро прищурившись. — Так
как акция на кладбище сорвалась и тебе посчастливилось выйти сухим из воды, то
мне нужно было обезопаситься. Убрав детектива, я оборвал единственную ниточку,
ведущую ко мне. За двумя зайцами погнался, короче. И где-то сильно просчитался,
ежели вы все-таки на меня вышли. Судьба — индейка!
— А жизнь твоя сейчас — копейка, — согласился я. — Но не скромничай, Серж.
Ты погнался не за двумя, а за тремя зайцами. Верно, приятель? Фамилия Цыпы в
книге посетителей агентства твоих рук дело? Как сумел такую запись сварганить?
— Все предельно просто, Монах, — уже заметно устав исповедоваться,
безжизненно-пустым голосом сказал Серж. — Подослал к детективу левого кадра,
назвавшегося господином Цепелевым. Я его использовал чисто втемную. Он не при
делах, короче. Но ежели настаиваешь, могу назвать человечка.
— Не требуется. Пусть живет, — уже вторично за последние четверть часа
проявил я великодушие. — Под каким предлогом твой
левак
в сыскное агентство
обратился?
— Якобы у него пропала породистая колли. Медалистка. — Серж нашел в себе
силы улыбнуться.
Железобетонные у нашего бывшего боевика нервы, ничего не скажешь. Я даже
где-то в глубине души зауважал его за силу духа. Очень жаль, что такая
неординарная личность, кроме беспримерной выдержки и лихости, имеет еще на
балансе склонность к измене и наркопристрастие. Отрицательные качества явно
перевешивают положительные то бишь. Единственное, что я мог для него сделать, —
это не тянуть резину. Поэтому я подвел итог:
— Ну что ж, приятель, ты сам выбрал свою судьбу, а от нее, как известно,
не уйдешь... Гибель наших восьмерых мальчиков требует отмщения — сам должен
понимать.
— Давай хоть сейчас, Монах, обойдемся без твоих вечных нравоучений, —
нетактично прервал меня Серж, сверкнув цыганскими глазами. — Скоро у меня ломка
начнется. Ежели сильно приспичило побазарить — дай укольчик. Шприц и порошок в
личном шкафчике раздевалки.
Правая клешня Цыпы скользнула в боковой карман джинсовой куртки и
появилась оттуда уже отягченная увесистым медным кастетом:
— Евген, клиент сам торопится
в Сочи
. Я махом сварганю ему туда
бесплатную путевку, гарантия!
— Нет, браток! Это негуманно, — категорически отклонил я предложенный
бандитский метод. — Серж как-никак полгода вполне нормальным боевиком у нас был
и заслужил по крайней мере приличную солдатскую смерть.
Я поднял пистолет и в последний раз посмотрел в немигающие агатовые глаза
приговоренного. Но тот опускать взгляд даже сейчас явно не собирался.
— Неужели не страшно расставаться с жизнью? — все еще не до конца веря,
поинтересовался я, не сдержавшись.
— Ты ведь мнишь себя крупным философом, Монах, а не знаешь, что жизнь —
это тяжкая дурная болезнь, передающаяся половым путем и всегда заканчивающаяся
летальным исходом.
Мысль показалась мне довольно убедительной, хотя голос, ее высказавший,
звучал глухо, словно уже из-под земли. Следуя привычке, я попытался слегка
поднять образовательный уровень собеседника. Пусть и напоследок. Может, и на
том свете человеческие знания имеют свою рыночную стоимость:
— Безбожно многословен ты, Серж! Еще Чехов грамотно указывал:
Краткость —
сестра таланта
. Всю твою длинную аксиому запросто можно всего в четыре слова
уложить — чтоб умереть, достаточно родиться!
Братишка
в моей руке дважды негромко
кашлянул
, тупыми толчками отдавая
в плечо, и Серж наконец отвел от меня свой взгляд — с откинутой на спинку
кресла головой бессмысленно уставился в потолок. Уже пустыми глазницами,
правда.
— Цыпа, замени Петровича в коридоре, а его сюда зашли.
Когда телохранитель двинулся выполнять поручение, я обернулся к Тому:
— Чего хмурый такой? Не выспался с проказницей Ксюшей, по ходу?
— По закону следовало мне Сержа пришить. Это же я его в нашу группу ввел.
— Том покосился на кресло с бывшим
гомо сапиенсом
. — Вот ведь козлина
мутнорылая! А еще червонец за разбой тянул, как нормальный пацан!
— Ну прости, брат, что слегка нарушил воровские обычаи-традиции, —
усмехнулся я, ободряюще хлопнув соратника-формалиста по плечу. — Тебе не менее
ответственное поручение есть. Поедешь завтра в Тюмень и передашь Нахрапу от
моего имени пару-тройку горячих приветов.
— Девятого калибра? — оживился Том, понимающе прищурив свои серо-стальные
глаза.
— В цвет, братишка! Тупорылый Нахрап достоин лишь грубого калибра. Кесарю
кесарево, как говорится.
Дверь в банкетный зал на секунду открылась, впустив Петровича, забавно
засеменившего к нам по паркетному полу.
— Ну, слава тебе господи! — Пергаментное, сильно поношенное лицо нашего
старикана облегченно разгладилось, когда он узрел окровавленный фэйс неподвижно
сидящего в кресле человека. — Все уже закончилось. По-тихому и без хипиша.
Склонившись над телом, Фунт деятельно принялся расстегивать пуговицы на
одежде трупа.
— Что ты делаешь, старик? — Я даже слегка удивился.
— Фрак-то служебный и почти новый, — вздохнув, пояснил управляющий
гостиницы. — Он у меня на балансе числится. Не пропадать же добру!
— Кончай крохоборствовать, Фунт! Мы же культурные люди, в натуре! — осудил
я излишнюю рачительность Петровича. — Пусть бывший вышибала в красивом прикиде
под землицей спит. Отвезете его с Томом в лес и закопаете. Костерок потом на
месте захоронения сварганьте, чтоб ни одна собака тайную могилку не учуяла и не
разрыла. Усекли? Вот и ладушки! Я в клубе
У Мари
буду. Обедать уже время
приспело...
В сопровождении Цыпы выйдя из гостиницы на свежий воздух, я не смог
отказать себе в удовольствии и, зажмурившись, подставил лицо ласкам прямых, но
по-весеннему нежных солнечных лучей. Для моей вечно бледной физиономии это
очень полезно.
— Кстати, Цыпа, чуть не забыл! — не открывая глаз, дал я новое задание
соратнику. — Проверь всех наших мальчиков на наркозависимость. Если выявишь
хроников, увольняй без всякого выходного пособия.
— Все понял, Евген. Сделаю в лучшем виде, гарантия!
— Только, пожалуйста, работай погуманнее, браток. А то знаю я твои
бандитские методы, — слегка пожурил я подручного. — Помнишь изречение —
какой
мерой мерите, той и вам отмерено будет
?
— Кто-то из твоих любимых философов? Сократ? — неуверенно высказал догадку
соратник.
— Мне за тебя просто стыдно, братишка! — не смог удержать я глубокого
вздоха. — Это сказал сам Христос. Библию, Цыпленок, надо хотя бы изредка
почитывать! Для успокоения души и развития мозговых хранилищ мудрости.
ПОПКА, ДУРАК И Я
Стоя над свежим могильным холмиком, я вдруг ощутил себя невыразимо
одиноким и почти несчастным, хоть и был в обществе двух верных
друзей-соратников, присутствовавших на скромной похоронной церемонии
исключительно только из уважения ко мне.
Цветущие сытые лица Цыпы и Тома не выражали даже тени скорби или печали.
Какие-то бесчувственные у коллег души, атрофированные к переживаниям и
адаптированные к горю. В силу специфики их чуть ли не ежедневной
грязно-кровавой работы, наверное. Впрочем, и среди профессиональных убийц
довольно часто встречаются весьма тонкие, сентиментальные личности. Я —
наглядное тому подтверждение. Однажды, помню, чуть было не прослезился, увидев
на трассе сбитую машиной и раздавленную собачонку. В натуре, хотя это была
всего лишь самая обыкновенная беспризорная дворняжка.
Где-то высоко над нашими головами в густых ветвях деревьев беззаботно
порхали невидимые пичуги, во все горло восхищаясь летним солнечным днем, но их
певческие старания на сей раз ничуть не подняли моего настроения. Наоборот,
веселый птичий щебет нагло вступал в диссонанс с проходящим траурным
мероприятием и мешал мне тихо насладиться благородной печалью.
Если бы под мышкой находился верный десятизарядный
братишка
, я, пожалуй,
не пожалел бы пару-тройку
маслят
, чтоб заставить глупых пернатых тварей
угомониться.
Поминки устроили тут же на лесной поляне, в близком соседстве с могильным
холмиком.
Цыпа разостлал на траве шерстяное одеяло, а Том выудил из багажника нашего
мерса
спиртное
горячительное
и нехитрую закусь, состоявшую из мандаринов,
палки копченой колбасы, хлебного батона и трехсотграммовой банки красной
зернистой икры.
Я благоразумно решил обойтись без чисто формальных прощально-заупокойных
речей. Просто щедро окропил маленький сиротливый холмик марочным коньяком перед
тем, как выпить самому. Но даже отлично выдержанный
Матр
не сумел
оптимизировать мое психическое состояние. Стрелка барометра личного настроения
как показывала на
пасмурно
, так и замерзла там, негодяйка.
Натурально-пакостное ощущение потерянности не исчезало. Кстати, мне уже
пришлось испытать подобное чувство в нежном младенческом возрасте.
Как-то зимой отец вез любимое чадо, завернутое в ватное одеяло, на
деревянных санках без спинки и без страховочных бортиков. В то весьма далекое
время родитель мой как раз заканчивал философский факультет Уральского
госуниверситета и готовил дипломную работу. В общем, мысленно постоянно витал в
заоблачных эмпиреях, решая основной извечный философский вопрос — об отношении
сознания к бытию. Поэтому, по ходу, и не заметил, что санки вдруг необычайно
полегчали, освободившись от своего живого груза.
Мягко скатившись в сугроб на краю тротуара, я с удивленным отчаянием
смотрел на быстро удалявшуюся родную фигуру в куцем драповом пальто и молчал.
Разговаривать я тогда еще не умел, а зареветь в голос почему-то не догадался.
Впрочем, в душевном дискомфорте пребывать мне пришлось совсем недолго — кто-то
из прохожих строго указал незадачливому папаше на его безобразную
расточительность в отношении собственного потомства. Кстати, я был и остался
единственным чадом в семье. Так что потеря явилась бы для предков не банальным
расточительством, а настоящим банкротством — катастрофой. Но это так, к слову.
— Пусть земля будет покойному Наркоше лебяжьим пухом! — торжественно
провозгласил я, намахнув первую поминальную стопку и закусывая сочным
мандарином.
— И чего, Евген, ты так расстраиваешься из-за какого-то глупого попугая? —
слегка посетовал Цыпа, самозабвенно уплетая столовой ложкой свое излюбленное
рыбное лакомство.
— Тебе, браток, таких высоких материй не понять, — без лишних
дипломатичных обиняков популярно
жеванул
я молодому соратнику. — Поясняю для
легкомысленных: сегодня я похоронил не просто пернатого друга, а личную розовую
мечту. Надеялся, что после смерти моего тела душа сможет вселиться в Наркошу. В
одной брошюрке читал, что попугаи аж триста лет живут. Лафа! Впрочем, нагло
наврали зоологи, как видно на примере Наркоши.
— Ха! — пренебрежительно скривил губы Том. — Если уж вселяться, так во
что-нибудь более крупное. В крокодила хотя бы аль в тигра.
— Плосковато мыслишь, брат! — по-дружески сразу и прямо указал я Тому на
его серьезный недостаток. — Летать завсегда лучше, чем ползать! Это еще Максим
Горький верно подметил. А к мнению классиков я привык прислушиваться — коллеги
как-никак.
— Ты про свое литературное творчество, по ходу, базаришь? — проявил
некоторую догадливость Цыпа.
— Само собой! — Я не сдержал усмешки. — Не про наши же ежедневные
головоломные дела! Всегда, правда, с летальным для кого-то исходом, но это же
две большие разницы! Так говорят в Одессе.
Мы немного посидели на травке-муравке, скромно поминая усопшую пернатую
тварь. Лишь Том позволил себе некоторую вольность, язвительно отозвавшись о
пристрастии попугая к конопляным зернам, что и послужило причиной такой
необычной птичьей клички.
Обратный путь до Екатеринбурга прошел в молчаливой тишине. Только колеса
мерса
мягко шипели по гравию дороги, пока не выехали на широкую бетонку
шоссе.
Через час мы сидели в кабинете пивбара
Вспомни былое
и занимались
обычными развлечениями: радовали желудки холодным пивом и сырными палочками, а
глаза — очередным боевиком с Джеки Чаном в главной роли. Боевики чистой воды я
не люблю — слишком часто приходится лицезреть их в реальной жизни, надоело. А
вот фильмы Джеки — совсем иное дело. Кровавые перестрелки и зубодробительный
мордобой подаются в них беззаботно-легко и весело — юмористично. Такая
кинопродукция переваривается моей нервной системой со зверским аппетитом и с
неподдельным удовольствием.
— Может, лучше
Титаник
прокрутим? — предложил Том. — Я вчера
видеокассету купил. На эту грандиозную картину народ в кинотеатры валом валит.
Прямо с ума все посходили!
— Вот именно поэтому и не желаю глядеть эту дребедень, — популярно пояснил
я управляющему баром.
— Это совсем не дребедень! — попытался оспорить мой вердикт Том. — Фильм
одиннадцать
Оскаров
урвал!
— А мне глубоко наплевать. Хоть сорок четыре! Во-первых, стадному чувству
я как устойчивый индивидуалист совершенно не подвержен, а во-вторых, из чувства
противоречия спецам смотреть не буду. Уяснил, браток? — Вскрыв следующую банку
с пивом, я снова вернулся к завлекательно-развлекательной новинке Джеки Чана.
— И что вам здесь в кайф? — не хотел так просто капитулировать Том. —
Сплошное ж вранье! После таких падений и травм ни один нормальный человек не
выживает, а ваш Джеки бегает и дерется как новенький!
— Ни хрена ты в искусстве не понимаешь, — снисходительно улыбнулся я,
ставя сей печальный диагноз. — Гипербола и элемент фантастики украшают сюжет,
как гирлянды новогоднюю елку. К тому же всяко в жизни бывает. Ты вот, к
примеру, не так давно пулю девятого калибра в затылок схлопотал и выжил.
Ненаучная фантастика, в натуре! Запамятовал?
Том тут же благополучно заглох, насупившись, и перестал наконец отвлекать
меня от боевика, предавшись, видать, весьма грустным воспоминаниям.
Но досмотреть замечательный кинофильм мне не было суждено. Дверь бесшумно
отворилась, и в кабинете нарисовался Студент, безуспешно пытавшийся стереть с
губ широкий оскал идиотской ухмылки.
— В чем дело? — спросил я, слегка удивленный необычно веселой рожей одного
из наших костоломов. — Обкурился, по ходу?
— Нет, Монах, — кажется, даже децал оскорбился Студент, справившись
наконец с выкрутасами мимики. — Я наркотой не балуюсь, себе дороже. Рюмашку
спиртного, правда, иногда употребляю, но без запоев. Гадом буду!
— Ладушки! — поспешил оборвать я сей панегирик Студента своим собственным
добродетелям. — Покороче излагай!
— В общем, суть в том, что по общей зале бродит какой-то чокнутый чудак.
Умственно неполноценный фраер, считаю. Даун.
— Какие основания к столь смелым выводам? — чуток заинтересовался я.
— А он к столикам подсаживается и базарит всякую чушь. Натуральный
побегушник из дурдома. Верняк!
— Что именно базарит?
— Уговаривает грохнуть какого-то кадра, две
штуки
баксов сулит. Верняк —
лох законченный. Ребята на него глаз уже положили, Монах. Подозреваю, что уйдет
отсюда он уже без своих долларов. А может, и без башки... Вот я и решил
доложить, на всякий случай.
— Молодец! — похвалил я. — Давай-ка его сюда. Любопытно на такой
экземплярчик взглянуть. Я ведь наивно считал, что кретины в Екатеринбурге
давным-давно перевелись. В лагеря и на погост, имею в виду.
Когда дверь за Студентом закрылась, Цыпа выключил телевизор и вставил свое
веское слово:
— Поосторожней с ним, Евген. Уверен — это ментовской провокатор. Гарантия!
— Мы тоже не лыком шиты, брат. Ошмонаешь его при входе на предмет наличия
диктофона. Да и документики проверим заодно.
Сопровождаемый Студентом, в кабинет, мелко ступая и озираясь по сторонам,
вошел белобрысый сорокапятилетний толстячок в крупных тонированных очках и
добротной шерстяной
тройке
серого цвета.
— Как вас звать-величать прикажете? — елейным голосом спросил я, знаком
отправляя Студента за дверь.
— Владилен Яковлевич, имею честь представиться, — проблеяла эта
подозрительная овца, изо всех сил пыжась, чтоб выглядеть солидно и уверенно.
Даже ладонь мне нагло протянул.
— Рад знакомству, уважаемый Владилен Яковлевич, — усмехнулся я и пожал его
холеную руку с замечательно ухоженными розовыми ногтями. — Вы не станете
возражать против некоторых необходимых мер профилактики?
Не дожидаясь ответа, дал знак Цыпе приступить к своим прямым обязанностям.
Моего личного телохранителя то бишь.
Цыпа профессионально быстро
прохлопал
клиента, после чего на столе
передо мной появилась целая куча разных карманных предметов.
— Ни оружия, ни микрофона при нем нет, — явно разочарованно сообщил
подручный, порываясь произвести повторный шмон.
— Не суетись, братишка, — мягко осадил я его, впрочем, в глубине души
весьма довольный рвением и ответственностью соратника, нависшего над
растерявшимся Владиленом Яковлевичем, как хищный коршун над жирным голубем.
— В ногах правды нет, — щедро поделился я с новым знакомым частичкой
народного фольклора. — Присаживайтесь, уважаемый.
Владилен Яковлевич, опасливо покосившись на Цыпу, не заставил себя
упрашивать — устроился на краешке дивана и застыл там монументом, тараща на нас
квадратные
глаза через свои желто-коричневые
амбразуры
. Очки имею в виду.
Я внимательно-придирчиво ознакомился с личными вещами странноватого гостя.
Дорогое портмоне из тонкой лайковой кожи выглядело словно змея, только что
заглотившая годовалого кролика. Правда,
лопатник
был битком набит всего лишь
российскими деньгами. Ни долларов, ни дойчмарок я в нем не обнаружил. Не так уж
прост сын Якова, раз валюту за
ликвид
при себе не держит. Если, конечно,
зелень
вообще имеется у него в наличии.
Из документов было только несколько визитных карточек, из которых
следовало, что Владилен Яковлевич Кац является директором Шарташского рынка.
Особое мое внимание привлек самый обыкновенный незапечатанный конверт. Точнее —
его содержимое. В невинном с виду бумажном квадратике лежала, как я сразу
понял, фотография приговоренного
объекта
. С глянцевого листочка на меня
доброжелательно смотрел мужчина лет сорока довольно приятной наружности.
Интеллигентной, можно сказать смело. Чем-то он смахивал на портрет писателя
Тургенева — только без усов и бороды. Да и на голове
объекта
растительности
было негусто, кстати. Но ранние залысины его ничуть не портили. Даже создавали
некий своеобразный шарм. На обороте фотографии печатными буквами было выведено:
Дягилев Иван Васильевич
— и предусмотрительно указаны его домашние
координаты.
— Что за фраер? — полюбопытствовал я, вскинув прямой взгляд на гостя.
— Самый подлый человек из мне известных! — горячо и убежденно заявил
Владилен Яковлевич, прижав ладони к груди, словно клятву давал.
— А почему, любезнейший, вы обратились именно сюда за разрешением столь
личной и наболевшей, видать, проблемки? Не боитесь, что мы сдадим вас ментам?
Или вы дурак с рождения?
— Я отличнейшим образом понимаю возникающие у вас сомнения, — кивнул
Владилен Яковлевич и снял очки, должно быть, чтоб создать впечатление полной
открытости и доверительности. — Но вы совершенно напрасно дуете на воду,
уважаемый господин Монах.
— Откуда меня знаете? — спросил я, гася в пепельнице вдруг сильно
загорчившую сигарету.
— Кто же в городе не знает знаменитый пивбар
Вспомни былое
и его
владельца? — невоспитанно вопросом на вопрос ответил гость, хитро прищурившись
голубенькими глазками. — Все знают, что здесь собираются только очень серьезные
и ответственные люди без комплексов. Без всякой опаски им можно поручить любое
трудное дело, и они его выполнят, не задавая лишних слов. За соответствующее
денежное вознаграждение. В твердой конвертируемой валюте, естественно.
— Понятно. — Я с неподдельным живым интересом разглядывал этого
самодовольного фарисея, явно неравнодушного в словесной игре к софистике и
шулерским передергиваниям. — Все же на один вопрос я бы хотел получить
объяснение. Чем вам так не угодил господин Дягилев? Где заслонил солнышко?
— Он наипервейшая сволочь! — с жаром продублировал свое прежнее
высказывание Владилен Яковлевич, по новой водружая на мясистый нос тонированные
очки.
— А слегка конкретизировать это утверждение можно? На вид Иван Васильевич
производит впечатление весьма интеллигентной личности. Но я вполне допускаю,
что в тихом омуте водятся черти. Внешность очень часто бывает обманчива то
бишь.
— Вы совершенно правы, господин Монах! — солидаризировался со мной и с
двумя народными пословицами заказчик
ликвида
. — Именно им,
обаятельно-благообразным — на первый взгляд — обликом, он и подкупает людей,
втираясь в полное к ним доверие.
— Нельзя ли покороче, любезнейший? — слегка подстегнул я этого ярого
любителя тянуть резину и ходить вокруг да около. — У нас, конечно, рабочий день
ненормированный, но все же... Чем конкретно вам не угодил двойник Тургенева?
— Хорошо. Буду с вами, господин Монах, предельно откровенен, — словно
делая мне огромное одолжение, вкрадчивым голосом сообщил Владилен Яковлевич,
вновь снимая очки со своего мясистого шнобеля. — Мы с Дягилевым сослуживцы.
Даже более того — он мой заместитель по хозяйственной части. Поначалу наши
отношения были почти товарищескими, но с некоторых пор я стал замечать, что он
люто меня ненавидит из-за своего подчиненного положения, которое он
воспринимает почему-то как унизительное. В общем, банальная история —
заместитель начал меня подло подсиживать, возмечтав, видно, занять директорское
кресло.
— Из чего вы сделали такой чудненький вывод? г- полюбопытствовал я,
закуривая очередную
Стюардессу
.
— Это очевидно. Лежит на поверхности, так сказать, — заявил Кац. — С
недавних пор Шарташский рынок буквально трясет от всяческих, чуть ли не
ежедневных проверок. Благодаря своим связям я точно выяснил —
телеги
в разные
контролирующие организации пишет именно мой зам Дягилев. Сплошные домыслы и
чистейшая клевета, конечно, но мое терпение лопнуло. Пора примерно наказать
подлого интригана! Чтоб другим неповадно было! .
— Не слишком-то убедительная причина для ликвидации божьего создания,
замечательно скопированного с великого русского литератора — усмехнулся я,
разглядывая директора рынка так, как это обычно делают люди, увидав чрезвычайно
редкое насекомое. Сороконожку, имеющую в два раза больше конечностей, к
примеру.
— Почему же неубедительная?! — возмущенно удивился Кац, жадно рыская
глазами по лицам моих подручных в поисках поддержки и понимания.
— Где гарантия, что вы, Владилен Яковлевич, через недельку не раскаетесь в
содеянном и не побежите к ментам давать явку с повинной? — солидаризировался со
мною Цыпа, пренебрежительно скривив губы. — У всех чинуш, Евген, совершенно
задрипанные нервы, для серьезного делового мероприятия ни к черту не годятся,
короче.
— Уверяю вас, господа, что мое решение насчет Дягилева твердо и
окончательно! — заверил
заказчик
и даже слегка пошутил в доказательство
крепости личной нервной системы: — Приговор обжалованию не подлежит, как
говорится!..
&mdash
...Закладка в соц.сетях
