Жанр: Детектив
Золотой мальчик
... просто умываешь руки. Если милиция будет сопровождать выкуп, они
погубят всё дело, и мы потеряем Славу.
- О каком выкупе ты говоришь, Алёна? Они СОВСЕМ не позвонили. Как ты этого
не можешь понять?
- Это ты не можешь понять! - начала мать, и щёки её загорелись.
Но тут нас прервал телефонный звонок. Мы замолчали и уставились с
суеверным ужасом на телефонный аппарат на моём столе. Он трезвонил, а у меня не
было сил снять трубку. До звонка я думал, что самое страшное - это
неизвестность. Теперь я боялся того, что мог услышать. У меня даже кончики
пальцев похолодели.
Мать и сестра выжидающе смотрели на меня. Я молча покачал головой. Тогда
трубку сняла моя мать.
- Я слушаю вас, - хорошо поставленным голосом сообщила она в трубку,
ничуть не сомневаясь, что осчастливила этим сообщением невидимого собеседника
как минимум на всю его оставшуюся жизнь. - Минуточку.
И она молча протянула трубку мне. Я с опаской взял её. В трубке, сквозь
треск частот я услышал запыхавшийся и взволнованный голос подполковника
Капранова:
- Денис Петрович?! - кричал он. - Всё в порядке! Слава у меня...
Павел Кириллович Фомин, участковый инспектор.
Город Мытищи. Московская область.
Улица лётчика Бабушкина. Двор дома 4.
Пятница, 27 февраля.
18 часов 54 минуты.
Я, признаться, поначалу не очень всерьёз принял эту странную парочку.
Поделал свои дела, а потом всё же подумал-подумал и пошёл взглянуть на подвалы
эти. А чего? Надо проверить. Порядок - прежде всего. Соваться я никуда не
собирался, но посмотреть просто обязан был, для своего же, между прочим, блага.
Мало ли что случится, участок-то мой. Меня быстро в крайние запишут.
А дела возле подвала этого творились странные. У меня глаз - алмаз, я всё
что вижу запоминаю на годы. Мне эта наблюдательность жизнь пару раз спасла. Да и
другой пользы немало принесла. Нескольких преступников, за которых повышения по
службе и отличия всякие получал, я и задержал только благодаря наблюдательности
и зрительной памяти, я все ориентировки десятки лет помню. На каждого
преступника. А сколько мне за эти годы переслушать этих словесных портретов
пришлось, да фотороботов насмотреться, и настоящих фотопортретов. А уж всякие
изменения я сразу замечаю.
Вот и тут заметил сразу, что совсем недавно люди в подвале были. И
катались они сюда на машине. Несколько раз машина подъезжала. И натоптали
прилично, не одиночка, обувь разная. Крупные мужики, и не бомжи, у тех след не
такой чёткий, у них обувь стоптанная, а тут каблуки впечатаны, словно
вырезанные. И детский след есть. Только это совсем не удивительно. Удивительно
было бы, если бы мальчишки не вертелись около подвала. Хотя, сейчас они тоже
вряд ли по подвалам шастают, бомжей боятся. Да и других дел у них полно. Времена
такие. Времена деловых людей.
Странно всё это. Странно. Я огляделся по сторонам, надо было понаблюдать
за подвалом, убедиться что там есть кто-то, но торчать посреди двора, как член
на ветру, я не собирался, поскольку привлек бы внимание.
Я потоптался считанные секунды и решил сходить домой, чтобы во-первых
переодеться в штатское, а во-вторых позвонить отставнику этому, сказать, что он,
похоже, не ошибся. Пускай из Москвы людей везёт. А мне на кой хрен этот героизм?
Нет уж, увольте. И я скорым шагом покинул двор, направляясь домой.
Дома я первым делом переоделся в штатское, вытащил из кобуры свой
табельный и переложил в карман, чтобы легко было достать в случае чего.
И только я собрался позвонить отставнику, как тот позвонил сам.
- Ну вот, на ловца и зверь бежит! - обрадовался я.
- А что, есть новости? - сразу же воспрял духом тот.
- Похоже, подполковник, в тот подвал, про который мы с тобой говорили,
въехали жильцы. И совсем недавно. Так что можешь сообщить куда следует.
Проверить надо.
- Ты, участковый, не паникуй, понял?
Это он мне-то! Можно подумать, я паникую. Хотел я было высказаться на эту
тему, но отставник продолжал:
- Ты скажи, участковый, можно в подвал этот проникнуть? Только незаметно,
не ломая двери, без шума? Нам шум ни к чему.
- Можно, - подумав ответил я. - Через коллектор. Там, в подвале, заслонка,
а к ней небольшая шахта подходит. Только ползти придётся.
- Ради такого дела можно и поползать. Тогда мы вот что сделаем: я приеду к
тебе в девятнадцать сорок, только скажи куда.
Я на секунду задумался и назвал адрес.
- Всё, выезжаю, - заторопился подполковник. - Только ты никуда не звони,
ладно, участковый?
Я помолчал и нехотя согласился. Меня мучили сомнения. Мне страсть как не
хотелось ввязываться в авантюры. Служить оставалось всего ничего. Дотянуть бы. Я
поколебался, но, пересилив себя, не стал никуда звонить, а пошёл к Портному.
Дело в том, что двор перед интересующими меня домами был гол, как коленка. И
торчать посреди этого двора значило засветиться сразу же. А окна однокомнатной
Портного выходили как раз во двор. Вот я и решил зайти к нему в гости.
И вот я уже сижу на маленькой его кухоньке, пью крепкий чай из стакана с
подстаканником, причмокивая, ем удивительно душистое земляничное варенье из
розетки и удивляюсь на сидящего напротив меня Портного. И удивляюсь я на него
уже лет двадцать, с тех самых пор, как отправил его в зону.
Дело было так.
Портной - это удивительная личность. И Портной - это не прозвище, как
можно было подумать, а самая настоящая фамилия. Хотя он и был на самом деле
портным. Вот ведь судьба какие шутки шутит. Шил он потрясающе. Он не шил, а
обливал материей фигуру клиента. Работал в пошивочной мастерской, что-то там
получал, но много шил на дому. И даже порой дешевле, чем в ателье. Но когда его
сажали за нетрудовые доходы, это ему не зачлось. Впрочем, как и то, что он шил в
свободное от работы время и не использовал наёмный труд. Его причислили к
цеховикам и посадили. А я ходил по двору гордый, как петух, радуясь тому, что
разоблачил преступника. Это уже потом я на многое стал смотреть по-другому. А
тогда я был совсем молоденький помощник участкового, только что закончивший
школу милиции.
Самое удивительное было то, что Портной на меня зла не затаил. Вернувшись
и встретив меня во дворе, он первый раскланялся, а когда я вечером зашёл к нему
домой и попробовал объясниться, он прервал меня, замахав руками.
- Павел Кириллович, - сказал он. - Нам даны законы и мы должны их
соблюдать. А вы поставлены для того, чтобы следить за этим. И тем самым вы
защищаете нас. Если я нарушил закон, я должен ответить.
- А если закон не совершенен, или несправедлив?
Портной только руками развёл.
- Нет абсолютно справедливых законов. Не нам судить о справедливости
закона. Нам следует выполнять закон. Дело закона судить нас.
- И всё же? - настаивал я.
- Я предпочитаю, чтобы меня судили по плохим законам, чем вовсе без
законов. А раз так, я должен соблюдать тот закон, который есть, и если он мне
очень уж не нравится, добиваться его изменения, но не создавать свой собственный
закон. Иначе настанет то, что в библии называется Хаосом.
А я не люблю Хаос, я портной и люблю порядок, люблю гармонию, люблю, когда
люди шьют красивую одежду. А если настанет Хаос, людям не нужна будет красивая
одежда. Нужно будет шить чёрные одежды и белые тапочки. А я не люблю чёрный цвет
и не умею шить тапочки. Я, конечно, могу позволить себе нарушить закон, но
только тогда я должен быть готов принять наказание.
Вот как мы тогда поговорили с Портным.
А сегодня я сижу у него на кухне и пью чай из блюдечка. Теперь так уже
никто не пьёт. Я научился у Портного. Среди множества его причуд одна была -
пить чай из стаканов в подстаканниках, но при этом ещё и из блюдца. А по-другому
чай у него не попьёшь. Кипяток у Портного всегда такой крутой, что губы страшно
окунуть. Такой крутой кипяток только у него теперь и водится. Я дома сколько раз
пробовал. Ставишь чайник, он закипает, наливаешь чай, садишься, а чай уже не
такой и горячий. И сахар у Портного не такой, как сейчас в магазинах, а пиленый,
большущими каменными кусками, которые надо колоть щипчиками, а потом брать
пальцами из блюдечка мелкие кусочки с острыми краями и сверкающими
кристалликами, и класть на самый кончик языка. И делать такой же крохотный
глоток душистого и горячего чая. Вот что такое блаженство.
Но сегодня чай я пью как-то без вкуса, уже сильно обжёг губы, забывшись и
глотнув пару раз большие глотки этого жидкого огня. У меня уже заболели глаза,
так я всматриваюсь в дома напротив окна. Но ничего пока не видно. Никакого
лишнего движения. Впрочем, если бандиты там, то им по улицам носиться незачем.
Они сидят тихо, как мыши. Это они должны уметь.
- Я извиняюсь, - говорит, чуть покашляв, Портной. - Я вижу, что вы
интересуетесь домами напротив, и сильно интересуетесь. Как я понимаю, на дома
эти вы давно насмотрелись до такой степени, что уже перестали их замечать.
Значит, вас интересует что-то, что находится в подвалах.
- Это почему ты так решил?
- Я так решил потому, что если вас действительно интересует подвал, то я
сегодня кое-что видел. А если вас интересует вид из моего окна на природу
пустыря, тогда извините и я ничего не видел. Даже этот вид я имел в виду.
Я напряжённо задумываюсь. Портной, как ни в чём ни бывало, попивает свой
чаёк. Он действительно мог видеть. И наверное не просто кое-что. Он не читает
газет и у него нет телевизора. Он любит говорить, что в жизни всё совсем не так,
как в газетах и по ящику, и что наблюдать жизнь и участвовать в ней гораздо
интереснее, чем читать об этом, или смотреть про это чужими глазами.
- Рассказывай, Портной, что ты там видел.
- Сегодня утром приехали на машине несколько человек, с мальчиком.
Здоровые такие парни в кожаных куртках. Человека три, четыре. Очень торопились,
почти не оглядывались, быстро спустились в подвал. Один прихрамывал.
Потом один из них уехал на машине и вернулся уже на другой. Позже
несколько раз выходили по одному и по два. Сейчас все на месте, если я не
просмотрел.
- Да уж, ты бы просмотрел.
А дело-то керосином пахнет. Отставник не представляет себе, с кем и с чем
столкнулся. Я-то был там. Три огромных подвала, соединённые между собой, в
каждом подвале полным-полно закутков и комнат, всевозможных закоулков. Да если
там мои старые знакомые, а быстро проникнуть в подвал могли только они, то про
них я слышал, что они в своём воровском мире не последние люди стали.
И если у них за спиной несколько убийств, в том числе милиционеры, тогда
сопротивляться они будут отчаянно. И мальчишку мы так или иначе не увидим. Нет,
надо на что-то решаться. Я верил в сведения Портного, тем более что сам по
некоторым приметам со многим был согласен. Нет, без помощи нам не обойтись. Я
только никак не мог ни на что решиться окончательно.
- Я помог вам чем-то? - вывел меня из задумчивости осторожный голос
Портного.
- Помог, Портной, помог, - ответил я рассеянно.
И тут впервые за всё время обратил внимание на то, что он всегда называл и
называет меня на "вы", а я его на "ты", хотя он и старше меня. И ещё я вспомнил,
что за всё время ни разу не слышал от Портного грубого слова, жалобы на соседей,
обстоятельства, или жизнь. Он воспринимал жизнь как данность и с достоинством
принимал всё, что бы она с ним ни вытворяла.
- Могу я от вас позвонить? - спросил я, впервые за много лет нашего
знакомства назвав его на "вы".
- Ну разумеется, - понимающе улыбнулся Портной и вежливо удалился на
кухню,
Гурген Окрошидзе.
Город Мытищи. Московская область.
Улица лётчика Бабушкина. Дом 4. У входа в подвал.
Пятница, 27 февраля.
19 часов 50 минут.
Когда мы ехали сюда, на четырёх машинах, набитых под завязку вооружёнными
до зубов братками, я думал о странных превратностях и гримасах судьбы. Кто мог
подумать лет десять назад, что я, учитель, сын и внук учителей, буду когданибудь
ехать на кровавую разборку вместе с бандитами, которые считают меня за
своего?
Всё перевернулось в этом обезумевшем мире с ног на голову. Господь либо
проклял нас и лишил разума либо сам сошёл с ума. Он не оставляет никакого
выбора. Сначала мне пришлось бежать из Сухуми, города, где я родился и вырос,
города, в котором родились и выросли мои родители, где мы учили тех самых людей,
которые теперь громили наши дома, вспомнив, что они - абхазы, а мы - грузины.
И почему-то они сразу стали нас ненавидеть. За что? Видит Бог, я хорошо
учил, и всегда только хорошему. Но моего отца убили. А мы с трудом ушли по
ущелью. Я шёл среди бесконечной вереницы наспех одетых людей, которые бросили
всё, спасая свою жизнь. И я видел, как они гибли, как шли через заснеженные
перевалы без тёплой одежды и без пищи.
Мы шли в Грузию, где я до этого был всего несколько раз. Но там нас, как
оказалось никто не ждал. Нам посочувствовали, но жить было негде. Мне сказали,
что я должен взять оружие и сам вернуть то, что у меня отобрали. И отомстить за
отца. А что мне оставалось?
Я не знаю, кто победил в той войне. Я знаю только, что в реке Ингури
вместо воды должна течь кровь, столько её было пролито. И я понял, что никогда
не вернусь в Сухуми. Никогда не будет он больше моим домом. Дом, в котором
соседи убивают твоего отца, не может быть твоим домом. Дом, в который ты сам
пришёл с оружием, тоже не может быть твоим домом.
А потом был Тбилиси, был Гамсахурдиа, президент интеллигентной Грузии.
Самое интеллектуальное правительство. И была чёрная гвардия Гамсахурдиа. И был
голод, и не было света, не было воды и тепла. Но люди жили надеждой. А потом
была гражданская война. И я понял, что нет Грузии. Как в один день не стало
Советского Союза, а стали Россия, Грузия, Азербайджан и другие республики, так
не стало и Грузии.
Мы стали грузинами, абхазами, звиадистами. И прав был всегда тот, у кого в
руках автомат.
Я уехал. И меня прибило в Москву. Тут я надеялся устроиться на работу, но
оказался лицом кавказской национальности. Меня по несколько раз на день
останавливали на улицах милиционеры и проверяли документы. А уж чего я
наслушался при этих проверках!
О работе же не могло быть и речи. В Москве своих безработных учителей было
навалом. Я уже думал уезжать обратно, не зная, как буду кормить мать, но на
вокзале ко мне подошли два грузина, с одним из которых я вместе воевал, и
предложили работу.
Так я стал своим среди бандитов. Только никогда и никому я не говорил про
то, что был учителем.
А вот сейчас я стою на нижней ступени подвала и стучу в обитые железом
двери. Я знаю, что там засели отчаянные ребята, но мне наплевать. Мне давно всё
безразлично. Трудно убить в первый раз. А потом ты сам перестаёшь жить. Ты
просто убиваешь.
За дверями тишина.
- Может, там их и нет? - из-за спин подаёт голос Свисток.
- Рассредоточьтесь по стенкам, - оглянувшись, командую я. - Встали толпой.
Нас двадцать пять человек, если откроют и начнут стрелять - всех покосят.
Подействовало. Прилипли к стенам. Боятся. А я не боюсь? Я не боюсь. Я сам
себе глубоко безразличен.
- Кто? - глухо доносится из-за двери.
Под ложечкой слегка похолодело. Будет бой. Будет шанс умереть. Искоса
замечаю, как напряглись и побелели лица братков. Ничего, привыкайте иметь дело с
равными противниками.
- Аткрывайте! Пришли неприятности, - нарочно слегка усиливая акцент,
говорю я.
- Давай я, - нетерпеливо требует Терминатор.
Большего несоответствия клички и натуры я ещё не встречал. Маленький,
щуплый, в очках, с реденькими белёсыми волосами, с пухлыми губами, он похож на
большого мальчика-отличника. Кем он, собственно, и является.
Про него рассказывали, что в школе он действительно был отличником, даже
сумел перейти через два класса вперёд, ему прочили большое будущее, он блистал
на всевозможных химических олимпиадах, даже международного масштаба. Впереди у
него была широкая дорога. Но на ней выросла фигура школьного учителя истории,
который не согласился давать поблажек юному вундеркинду и потребовал от него в
обмен на оценки знаний.
Юный вундеркинд затаил обиду и вскоре учитель нашёл на столе адресованный
ему конверт. Он вскрыл его, и тут же раздался взрыв.
Потом юный химик говорил, что хотел только попугать учителя, но переборщил
с компонентами. Не знаю, как уж там было на самом деле, но учитель получил
вторую нерабочую группу инвалидности, а юный химик шесть лет.
Отсидел он всего ничего, попав почти сразу под амнистию, но нужными
знакомствами обзавестись успел. К моменту его выхода спрос на его способности
был огромный.
И вместо привычных выстрелов, по Москве загрохотали взрывы. Это было
безопаснее и для заказчиков, и для исполнителей, к тому же более впечатляюще для
врагов. Развороченные в клочья машины, взорванные прямо у тебя на глазах -
серьёзный аргумент в спорах со строптивыми клиентами. В этом же юноше, как
оказалось, жил мстительный дух разрушения. Он стал номером один в своём ремесле.
Как говорили, на его личном счету были все самые громкие дела, связанные со
взрывами. В том числе и знаменитый взрыв на Котляковском кладбище, говорят, не
обошёлся без его участия.
Словом, он громил и превращал в груды обломков всё, что вставало на его
пути и всё, что ему заказывали. При этом он, который мог выбирать только самые
богатые заказы, не гнушался любой работой. Его прямо-таки распирала страсть к
разрушению. Мне кажется, что если бы не было заказов, он стал бы работать
бесплатно, и даже сам доплачивал бы заказчикам.
За дверями висела мёртвая тишина. Я снял с плеча автомат Калашникова,
передёрнул затвор, чтобы там услышали, и ещё раз стукнул в двери ногой.
Дверь отозвалась гулким гудением.
- Открывай, Слон! Разговор есть. Если ты откроешь - решим всё миром. Если
мы откроем - будет плохо.
За дверями было всё так же тихо.
- Они через другие выходы не уйдут? - спросил Терминатор.
- Не уйдут. В каждом подъезде их ждут у выходов. Я сам людей расставил.
Лично.
- Ну так что - я зря, что ли, ехал? - надул он детские свои губы. - Давай
я открою.
А что, в самом деле, делать?
- Открывай, - разрешил я, отодвигаясь в сторону.
Терминатор тут же метнулся к двери, как кошка к сметане. Он что-то
осмотрел, потрогал пальцем и обернулся к своему провожатому и постоянному
напарнику по кличке Дядька. Это был верзила со звероподобной физиономией,
изуродованной чудовищными шрамами.
- Давай два зелёных патрона, - скомандовал Терминатор.
Дядька распахнул куртку, и я содрогнулся, увидев, что он в несколько рядов
обмотан своеобразными "патронташами", в них торчали большие картонные патроны
всех цветов, среди которых я узнал палочки тротила и аммонала.
- Как ты с этим ходишь? А если пуля попадёт?
Дядька обернул ко мне своё обезображенное лицо и сощурился, словно всего
меня в зрачки свои втянул.
- А ты знаешь, как страдают от осколочных ран?
Я промолчал. Видно, он знал о боли нечто такое, чего я не знал. И он
сделал свой выбор между болью и смертью. Ну что же, это его право. Смерть
выбирают по разным причинам.
- Свисток, пойди быстро в подъезды, передай, что сигнал - взрыв. Тут же
пускай ломают двери, как могут. Терминатор позже подойдёт. Все, кто остаётся
здесь, выйти наверх, не забудьте оружие убрать. Одновременно со взрывом - все
вниз! Стрелять осторожнее - друг друга можем перестрелять. Главное, сразу не
палите, как сумасшедшие.
Братки пошли наверх, пряча оружие в карманы. Почти у всех были пистолеты.
Автоматическое оружие в такой ситуации опасно прежде всего для штурмующих, не
имеющих навыков таких боевых действий.
Я повесил автомат на плечо и вышел вслед за ними, оставив Терминатора и
Дядьку колдовать у дверей.
На улице пахло сыростью. Уже заметно стемнело, и оружие можно было и не
прятать. Я вдохнул сырой московский воздух и с тоской подумал, что очень устал
жить. Может, сегодня всё закончится.
В этот момент из подвала выскочили Дядька и Терминатор.
- Сейчас будет тарарах! - радостно сообщил Терминатор.
А я вдруг совершенно случайно заметил, что глаза у него были не радостные.
Скучные у него были глаза. И я подумал, что у меня, наверное, тоже такие.
- Всем приготовиться! - скомандовал я, и вопросительно посмотрел на
Терминатора.
Тот в свою очередь обернулся к Дядьке и выдохнул:
- Давай!
Тут я заметил бегущего к нам через двор мелкой рысью ОМОНовца в полной
экипировке.
- Подожди, - попробовал я остановить Дядьку.
Тот удивлённо оглянулся, и в руке у него я увидел что-то наподобие пульта
управления для телевизора.
Дядька смотрел не на меня, а на Терминатора, я для него был не указ.
Терминатор посмотрел в ту сторону, откуда бежал, стремительно приближаясь,
ОМОНовец, перевёл взгляд на меня и сказал спокойно Дядьке:
- Ты чего, не слышишь? Давай, родной.
И он дал.
В подвале так грохнуло, что у всех нас заложило уши. У меня было такое
ощущение, словно меня по голове чем-то огрели.
Из подвала валил едкий дым, пахло чем-то кислым и горелой тряпкой. Я снял
с плеча автомат и скомандовал своим:
- Пошли! - и сам не услышал своего голоса.
Тогда я махнул рукой, и вся кодла покатилась вниз, а я чуть задержался,
дожидаясь бегущего к нам ОМОНовца.
Он летел ко мне на всех парусах, возмущённо что-то крича. Он явно принимал
нас не за тех. Я подождал, пока он подбежит, сочувственно улыбнулся ему, не
слыша ни слова из того, что он кричал мне в лицо, возмущённо указывая то на
дымящийся подвал, то куда-то себе за спину. Уши у меня так и были заложены.
Поэтому я сочувственно сказал ему, разведя руки:
- Извини, брат, некогда.
И вскинул автомат.
Он умер, так ничего и не поняв. А я побежал в подвал, откуда уже слышались
разрозненные выстрелы, которые наверху были почти не слышно.
Сергей Карпин, капитан ОМОНа.
Город Мытищи. Московская область.
Улица лётчика Бабушкина. Подворотня дома напротив домов 4, 5, 6.
Пятница, 27 февраля.
19 часов 52 минуты.
Мы не приняли всерьёз этот выезд по тревоге. Не наше это, в принципе,
дело. Охрана демонстраций, прекращение уличных беспорядков, ну ещё кое-что, где
нужна грубая сила, натиск, но не требуется особенных тренировок и специальных
знаний. Освобождение заложников - это уже высший пилотаж, это не наша
квалификация. Мы в таких операциях, конечно, участвуем, но в качестве поддержки,
оцепления, словом, как вспомогательная сила. Самостоятельно мы такие операции не
проводим.
Так, собственно, майор Павлов и доложил по начальству. Мы даже переговоры
вести не умеем, а это целая наука. Но на майора цыкнули, гаркнули и ему осталось
только встать перед телефоном по стойке смирно и сказать:
- Есть!
После этого он положил трубку и дал команду поднять по тревоге две группы.
- Мы поедем вот так, без разведки, брать бандитов? - спросил я его в упор,
когда он обрисовал мне кратко суть дела.
- Там сказали, что это, скорее всего, ложная тревога, был какой-то
анонимный звонок, наше областное начальство позвонило в Москву, а там его кто-то
обругал, что не можем сами справиться. Или что-то в этом роде. Короче - у меня
есть приказ, и я должен его выполнить.
- Давай я позвоню, - предложил я.
- А куда? - поднял на меня тоскливый взгляд майор.
Ответить мне было нечего.
Подъехали мы по указанному адресу довольно быстро. Что вызов был не
случайным, мы поняли почти сразу. Кое-что мы с майором повидали. И скопление
машин с московскими номерами при подъезде к указанному дому говорило о том же.
Мы не стали въезжать во двор, загнав туда только одну машину, техничку аварийной
службы газа.
Машину, замаскированную под "скорую помощь", и машину, изображавшую
мебельный фургон, мы оставили снаружи. Двое в оранжевых робах вышли и стали
копаться возле люка, а мы наблюдали сквозь прозрачные шторки в бинокли за нужным
нам домом.
Там уже, похоже, кто-то орудовал. Мы присмотрелись и разглядели, что из
подвала вышла большая группа вооружённых людей. Один из них побежал к другому
подъезду. Майор быстро связался с начальством и доложил обстановку.
- Всё в порядке, это, должно быть, ребята из московского спецназа, только
почему-то без прикрытия работают. Судя по всему, готовятся к штурму, вышли
наверх, значит, будут рвать двери. Ты, Серёжа, беги к машинам, командуй выйти и
рассредоточиться, а я побегу, договорюсь о взаимодействии.
Майор побежал через двор к дому, а я отвернулся и пошёл командовать
оставшимися снаружи бойцами.
Не успел я зайти в арку, как за спиной у меня оглушительно рвануло. Я
инстинктивно присел на корточки, тут же резко обернувшись.
Из подвала валил едкий дым, неестественно белого цвета. Майор бежал к
вооружённым людям возле подвала, размахивая руками, чтобы привлечь их внимание.
А они уже исчезали внизу, ныряя в этот дым. И только один терпеливо дожидался
майора. Вот он уже поравнялся с человеком в штатском, стал что-то выговаривать
ему, размахивая руками.
Я успокоился, отвернулся, и побежал к машинам. И тут за спиной у меня
коротко простучала автоматная очередь. Я опять обернулся, и увидел, как майор
падает, ухватившись руками за лицо. Этот штатский стрелял в лицо, потому что на
майоре был жилет. Но ведь не мог не знать стрелявший, что с такого расстояния
Калашников пробьёт любой жилет.
Так хладнокровно и жестоко мог убить человека только отпетый бандит. Я
поспешил к машинам, но навстречу мне уже бежали мои бойцы с оружием. Они не
дождались приказа и примчались, услышав взрыв и выстрелы.
Я секунду помедлил, разглядывая своё воинство, понимая, как им будет
тяжело там, в подвале, в тяжёлых бронежилетах, без спецсредств, без бронещитов.
И что хуже всего, я абсолютно ничего не понимал. По нашим сведениям, бандиты
должны были быть в подвале, а тут непонятные люди атакуют этот самый подвал
снаружи, то есть, атакуют бандитов, но в то же время хладнокровно и безжалостно
убивают милиционера.
Я только теперь осознал, что значит быть старшим. В таких переделках
всегда командовал сам майор, и его хладнокровие и спокойствие придавали
уверенность и моим действиям. Моё дело было получить и выполнить приказ.
А вот сейчас я должен принять решение самостоятельно. И я его принял.
- Отделение сержанта Егорова остаётся наверху, рассредоточиться возле
выходов из подвала. Внизу брать всех, в
...Закладка в соц.сетях
