Жанр: Детектив
Счет по-венициански
...ето.
- Важных господ?
- Важнее некуда. Последние несколько лет он называл себя уже не бухгалтером, а
консультантом.
- И как он был? Хорош?
- Говорят, он был лучшим.
- Вот кому в налоговой декларации разобраться - раз плюнуть, - заметил Брунетти,
рассчитывая этой шуткой пробудить в капитане чувство солидарности. Он знал наверняка, что
все без исключения итальянцы проклинали налоговую службу, но в этом году, с введением
декларации объемом в тридцать две страницы, которую даже министр финансов, по его
собственному признанию, не мог до конца понять и заполнить, проклятья зазвучали с новой
силой.
Делла Корте выругался вполголоса, что скорее выражало его отношение к налоговой
службе, чем чувство солидарности к Брунетти.
- Да уж, думаю, он бы это осилил. Могу поспорить, попадись список его клиентов на
глаза какому-нибудь счетоводу, тот бы почернел от зависти.
- А "Меди-тек" в этом списке есть? - Брунетти назвал крупнейшую из компаний,
замешанных в скандале с завышением цен.
- Нет. Похоже, он не имел никакого отношения к их работе с министерством. Что
касается самого министра, Фаверо работал на него исключительно как на частное лицо:
занимался его личными сбережениями.
- Так он не замешан в скандале? - Это обстоятельство представлялось Брунетти еще
более интересным.
- На наш взгляд, нет.
- Вы рассматриваете какие-нибудь другие мотивы для... - Брунетти запнулся,
подыскивая правильное слово, - для этой смерти?
Делла Корте немного помедлил с ответом:
- Нет, ничего особенного мы не обнаружили. Он прожил с женой тридцать семь лет,
брак был явно счастливым. У него было четверо детей: все с университетским образованием, в
неприятные истории никто из них, по нашим данным, не попадал.
- Так, значит, убийство?
- Скорее всего.
- Вы намерены сообщить об этом в прессу?
- Нет, мы будем молчать, пока у нас не будет для них чего-нибудь еще. Разве что кто-то
из журналистов доберется до отчета патологоанатома, - ответил делла Корте. По его тону
стало ясно: ему по силам сделать так, чтобы оттянуть этот момент хотя бы на время.
- А когда все-таки доберутся? - спросил Брунетти, который всегда с подозрением
относился к журналистам, зная их неразборчивость в добывании информации.
- Тогда я и буду об этом думать, - отрезал делла Корте. - Вы сообщите мне, если
что-нибудь выяснится по поводу того бара?
- Конечно. Могу я позвонить вам на работу, в квестуру?
Делла Корте дал ему свой прямой номер.
- Да, Брунетти, прошу вас, если что-нибудь выясните, не говорите этого никому, кроме
меня. Даже если ответят по моему номеру.
- Хорошо, - согласился Брунетти, хотя просьба его и удивила.
- А я позвоню вам, если всплывет что-то по Тревизану. И вдруг вы еще каким-то
образом сумеете выяснить, что их могло связывать. Ведь телефонный номер - это по сути дела
ерунда.
Брунетти согласился, хотя на самом деле это было уже кое-что, а по убийству Тревизана
- так и вовсе больше, чем все имевшиеся на тот момент данные, вместе взятые.
Делла Корте распрощался, очень коротко, словно его ждали куда более важные дела.
Брунетти положил трубку и откинулся на спинку кресла, раздумывая, что же могло
связывать адвоката из Венеции и бухгалтера из Падуи. Да, они вращались в одних и тех же
социальных и профессиональных кругах и, разумеется, могли иметь в своих записных книжках
имена и телефоны друг друга. Удивляло то, что номер адвоката записан в книжку анонимно. И
в странной компании - среди номеров телефонов-автоматов и еще каких-то зарубежных. Но
самое подозрительное, что номер адвоката обнаружился в книжке человека, убитого на той же
неделе, что и он сам.
Глава 12
Брунетти позвонил синьорине Элеттре, чтобыузнать, не пришел ли ответ от СИПnote[33]
на его запрос о звонках Тревизана за последние шесть месяцев, и услышал, что она еще
накануне положила отчет ему на стол.
Он повесил трубку и стал перебирать бумаги: отпихнул в сторону двухнедельной
давности рапорт о проделанной работе, до сих пор не дописанный; отложил письмо от коллеги,
с которым когда-то работал в Неаполе, оно произвело на него такое тяжелое впечатление, что
не хотелось ни перечитывать, ни отвечать.
А вот и списки звонков - желтый конверт с распечаткой. Всего пятнадцать страниц. Он
пробежал глазами первую страницу и обратил внимание, что в списке содержались
исключительно междугородные и международные звонки из офиса и из дома Тревизана.
Каждая строчка начиналась с кода города либо страны, далее шел набранный номер, время
звонка и продолжительность разговора. В отдельном столбике, справа, приводился список
городов и стран и соответствующие им коды. Брунетти пролистал отчет и обратил внимание,
что он содержал лишь исходящие звонки - входящих не было. Это могло означать, что в СИП
не послали соответствующего запроса, или что данные по входящим звонкам труднее получить,
или, весьма вероятно, уже успели сочинить какую-нибудь новую бюрократическую процедуру
обработки таких запросов, и потому информация придет с опозданием.
Брунетти взглянул на список городов в правом столбике. Поначалу он не заметил никаких
закономерностей, но уже начиная с четвертой страницы стало очевидно, что Тревизан - или
некто, имевший доступ к его телефону, - такую возможность тоже нельзя было упускать из
виду - достаточно регулярно, как минимум по два-три раза в месяц, звонил по трем номерам в
Болгарию. Такая же картина наблюдалась с несколькими номерами в Польше и Венгрии.
Болгарию делла Корте упоминал, это он помнил точно, а вот насчет других стран уверенности
не испытывал. Еще в списке мелькали Нидерланды и Англия, возможно, звонки туда были
связаны с юридической практикой адвоката. Доминиканской Республики он не обнаружил, а
что до Австрии и Нидерландов, также упомянутых капитаном, туда звонили, но не слишком
часто.
Брунетти понятия не имел, какая доля в работе юристов приходится на телефонные
переговоры, и поэтому не мог судить о том, было ли в количестве звонков что-то необычное.
Он позвонил на коммутатор и попросил соединить с номером, оставленным делла Корте.
Когда капитан ответил, Брунетти, поздоровавшись, попросил дать ему телефонные номера в
Падуе и Местре, обнаруженные в телефонной книжке Фаверо.
Делла Корте продиктовал ему оба номера, и Брунетти предложил:
- У меня тут список исходящих звонков Тревизана, правда, только междугородных и
международных, так что телефона в Местре в нем нет, а падуанский номер могу посмотреть,
хотите?
- Спросите меня, хочу ли я умереть в объятьях шестнадцатилетней девицы,-ответ
получите тот же!
Истолковав это как "да", Брунетти обратился к списку, задерживая взгляд на номерах,
начинающихся с 049 - кода Падуи. На первых четырех страницах ничего интересного не
обнаружилось, зато на пятой, а потом еще на девятой он увидел искомый номер. Еще несколько
страниц заветные цифры не попадались, но вот на четырнадцатой странице они возникли снова:
номер набирали три раза за одну неделю.
Реакцией на сведения, сообщенные Брунетти, было глухое мычание, после чего делла
Корте проговорил:
- Пожалуй, пора поручить кому-нибудь заняться этим номером в Падуе.
- А я пошлю кого-нибудь в бар, посмотреть, что там и как.
Теперь Брунетти всерьез заинтересовался, что представляет собой этот бар и его
посетители. Но главное - у него буквально руки чесались заполучить список внутренних
звонков Тревизана и проверить, нет ли среди них номера бара.
Печальный опыт, приобретенный Брунетти за годы работы в полиции, подсказывал ему:
таких совпадений не бывает. То, что некий номер телефона был известен двум людям, убитым
один за другим, не могло быть случайностью, эдакой иронией судьбы, о которой можно
поговорить и забыть. Этот падуанский телефон играл какую-то важную роль; хотя Брунетти
пока совершенно не понимал, какую именно, у него возникла твердая уверенность, что номер
бара в Местре непременно окажется среди внутренних звонков Тревизана.
Он пообещал держать делла Корте в курсе дела, положил трубку и позвонил по
внутреннему телефону сержанту Вьянелло. Тот оказался на месте, и Брунетти попросил его
подняться.
Вьянелло появился на пороге его кабинета через пару минут.
- Что-то по Тревизану? - спросил он, глядя на шефа с нескрываемым любопытством.
- Да. Мне только что звонили из полицейского управления Падуи по поводу Рино
Фаверо.
- Того бухгалтера, что работал на министерство здравоохранения? - спросил Вьянелло.
Брунетти кивнул, и сержант воскликнул с неожиданной горячностью:
- Все они должны сделать то же самое!
От изумления Брунетти буквально лишился дара речи.
- Что сделать? - выговорил он через несколько мгновений.
- Убить себя, вот что должны сделать все эти грязные твари! - Гнев Вьянелло потух так
же неожиданно, как вспыхнул, и он спокойно уселся напротив Брунетти.
- Чего это вы вдруг? - поинтересовался Брунетти.
Вьянелло только пожал плечами и досадливо махнул рукой.
Брунетти молча ждал.
- Сегодня в "Коррьере" редакционную статью прочел, - проговорил наконец сержант.
- И что в ней говорилось?
- Что нам должно быть жаль этих несчастных, вынужденных прощаться с жизнью, ибо
они не в силах выдержать стыда и тех страданий, что причиняет им наше общество; что судьи
должны выпускать их из тюрем, возвращать в лоно семьи, к женам и детям. И что-то еще в этом
роде, не помню, меня чуть не стошнило от отвращения.
Брунетти по-прежнему молчал, и Вьянелло продолжил:
- Когда какого-нибудь карманника сажают за украденный кошелек, в газетах, и уж тем
более в такой, как "Коррьере", почему-то не печатают статей, что, мол, давайте его пожалеем и
выпустим. А эти свиньи? Сколько они наворовали, одному Богу известно. Ваши налоги. Мои
налоги. Миллионы, триллионы лир. - Тут он вдруг осознал, что слишком разошелся, снова
махнул рукой, словно отгоняя собственный гнев, и спросил куда более спокойно: - Так что
там с Фаверо?
- Это было не самоубийство.
Вьянелло вытаращил глаза.
- А что же было на самом деле? - спросил он, совершенно забыв о своем праведном
гневе.
- Он никак не мог сам вести машину: в его крови обнаружено слишком много
барбитуратов.
- Много - это сколько?
- Четыре миллиграмма, - ответил Брунетти и, не давая Вьянелло возразить, что это не
такая уж большая доза, добавил: - Это был роипнол.
Вьянелло, так же как и Гвидо, прекрасно понимал, что четыре миллиграмма такого
препарата свалили бы их обоих дня на полтора.
- А какая тут связь с Тревизаном? - спросил сержант.
Поскольку Вьянелло, как и сам Брунетти, давно утратил веру в случайности, рассказ о
телефонном номере, известном, как оказалось, обоим убитым, он выслушал, затаив дыхание.
- Так это недалеко от станции, куда прибывают поезда из Падуи? На виа Фагаре?
- Да. Бар "У Пинетты". Вы знаете его? Вьянелло подумал минутку, глядя куда-то в
сторону, потом кивнул:
- Кажется, да. Если это тот, о котором я думаю. Слева от вокзала, так?
- Не знаю. Знаю только, что где-то неподалеку от него, но об этом баре я ничего не
слыхал.
- Похоже, это он самый. "У Пинетты"? Брунетти кивнул. Он ждал продолжения.
- Если это действительно тот бар, который я имею в виду, скажу прямо - место гиблое.
Там вечно крутятся выходцы из Северной Африки, ну эти, "вы меня понимать?" - их везде
хватает. - Вьянелло замолчал, и Брунетти приготовился было выслушать какое-нибудь
презрительное замечание об этих уличных торговцах, наводнивших улицы Венеции и
торгующих поддельными сумочками "от Гуччи" да резными африканскими статуэтками. Но
Вьянелло, к его удивлению, вздохнул и сказал: - Жаль бедолаг.
Брунетти давным-давно понял, что ожидать от сограждан последовательности в
политических взглядах - дело безнадежное, однако сочувствие Вьянелло к иноземным
торговцам стало для него полнейшей неожиданностью. Из сотен тысяч людей, слетающихся в
Италию в надежде кормиться крошками с богатого стола, именно этих торговцев не любили и
проклинали больше всего. И вот, пожалуйста, Вьянелло, человек, который не просто голосовал
за Lega Nord note[34], но еще и ратовал за то, чтобы Италию поделили на два государства и
границу провели где-нибудь к северу от Рима - а в полемическом запале и вовсе кричал, что,
мол, давно пора построить стену и отгородиться от варваров, от африканцев, ведь к югу от
Рима живут сплошные африканцы, - этот самый Вьянелло называет этих самых африканцев
"бедолагами", причем явно искренне.
Но хотя Брунетти и был изрядно озадачен таким поворотом, тратить время на эту тему
ему совершенно не хотелось. Вместо этого он спросил:
- Есть у нас кто-нибудь, кто мог бы сходить туда вечерком?
- Смотря для чего, - отозвался Вьянелло, подобно Брунетти решивший не развивать
этническую тему.
- Да так, пропустить стаканчик, пообщаться с людьми. Поглядеть, кто пользуется
телефоном, кто на звонки отвечает.
- И этот кто-то не должен быть похож на полицейского, верно?
Брунетти кивнул.
- Может, Пучетти? Брунетти покачал головой:
- Молод слишком.
- И пожалуй, слишком уж паинька, - согласился Вьянелло.
- М-да, чудное, похоже, заведеньице этот бар.
- Я бы по крайней мере без пушки туда не совался, - отозвался Вьянелло и через пару
минут как-то нарочито небрежно заметил; - Самое место для Мышки.
"Мышкой" называли сержанта, ушедшего в отставку полгода назад после тридцати лет
службы в полиции. Его настоящая фамилия была Романо, но так к нему никто не обращался вот
уже пять десятков лет, с тех самых пор, когда он, маленький и кругленький мальчуган, и правда
напоминал мышонка. Но даже когда он вырос и возмужал, когда стал так широк в плечах, что
форменные куртки приходилось шить на заказ, кличка осталась при нем -столь же нелепая,
сколь и привычная. И еще, никто никогда не смеялся над тем, что кличка была женского рода.
За его тридцатилетнюю службу множество людей пыталось навредить, но ни один не
осмелился потешаться над его прозвищем.
Видя, что Брунетти молчит, Вьянелло покосился на него и снова опустил глаза.
- Комиссар, я знаю, как вы к нему относитесь, - сказал он и сразу же, не давая Брунетти
вставить ни слова, добавил: - Но это же будет не задание, во всяком случае, не официальное.
Он просто окажет нам услугу.
- То есть пойдет в бар "У Пинетты"? Вьянелло кивнул.
- Мне эта идея не нравится. Сержант принялся уговаривать:
- Он ведь придет туда просто как пенсионер: ну, предположим, захотелось ему выпить, в
карты поиграть. - Брунетти по-прежнему молчал, но Вьянелло не сдавался: - Что, разве
отставной полицейский не может зайти в бар, в картишки перекинуться, если ему захочется?
- Вот этого я как раз и не знаю, - сказал Брунетти.
- Чего?
- Захочется ли ему.
Ни один из них по вполне понятным причинам не хотел вспоминать, из-за чего Мышка
так рано ушел в отставку. Год тому назад Мышка арестовал двадцатитрехлетнего сынка одного
из членов муниципального совета. За растление восьмилетней школьницы. Арест был
произведен поздно ночью в собственном доме задержанного, а в квестуру он прибыл со
сломанными носом и левой рукой. Мышка настаивал, что парень напал на него при попытке к
бегству; тот в свою очередь утверждал, что по дороге в квестуру сержант завез его в темную
аллею и там избил.
Дежурный, выслушивавший этих двоих в квестуре, безуспешно пытался изобразить,
какой взгляд бросил на парня Мышка, когда тот принялся излагать свою версию
произошедшего. Так или иначе, повторять свой рассказ молодчик не стал, и официальной
жалобы так и не последовало. Но уже через неделю начальство, в лице вице-квесторе Патты,
дало понять, что сержант должен уйти. Он так и сделал, потеряв при этом часть пенсии.
Молодого человека приговорили к двум годам домашнего ареста. Мышка, у которого была
семилетняя внучка, больше ни с кем не обсуждал ни этот арест, ни свою отставку, ни что бы то
ни было с этим связанное.
Вьянелло сделал вид, что не заметил выразительного взгляда Брунетти, и сказал:
- Я могу ему позвонить.
Поколебавшись еще с минуту, Брунетти все-таки снизошел до ответа:
- Хорошо.
У Вьянелло хватило ума подавить улыбку. Он просто сообщил:
- С работы он приходит не раньше восьми. Тогда я ему и позвоню.
- С работы? - переспросил Брунетти, хотя знал, что спрашивать об этом не следовало.
По закону отставные офицеры не имели права работать. В противном случае они лишались
пенсии.
- С работы, - коротко повторил Вьянелло. Он поднялся. - Что-нибудь еще, синьор?
Брунетти прекрасно помнил, что Мышка был напарником сержанта более семи лет, и что
Вьянелло даже хотел сам уволиться, когда Мышку выпихивали на пенсию, и что лишь активное
его, Брунетти, сопротивление заставило его подчиненного изменить решение. Гвидо был твердо
уверен, что Мышка не тот человек, которого стоило так рьяно защищать, вооружившись
высокими моральными принципами.
- Нет, больше ничего. Вот только не могли бы вы по пути к себе зайти к синьорине
Элеттре и попросить ее связаться с телефонной компанией: может, ей удастся раздобыть у них
список внутренних звонков Тревизана.
- Бар "У Пинетты" как-то не вяжется с образом преуспевающего адвоката, - заметил
Вьянелло.
"И с образом успешного бухгалтера тоже не вяжется", - подумал Брунетти, но вслух
говорить не стал.
- Поглядим списки - узнаем, - мягко произнес он.
Вьянелло помедлил, но поскольку Брунетти не сказал более ни слова, он оставил шефа
размышлять о том, зачем богатому и успешному человеку могло понадобиться звонить на
общественный телефон, да еще в такую жалкую дыру, как бар "У Пинетты".
В этот вечер семейный ужин неожиданно обернулся яростным противостоянием -
по-другому не скажешь - между Кьярой и ее матерью. Скандал вспыхнул, когда дочка
сообщила, что делала домашнее задание по математике в гостях у девочки, которая была
лучшей подругой Франчески Тревизан.
Закончить рассказ Кьяра не успела, поскольку Паола стукнула ладонью по столу и
выкрикнула:
- Я не потерплю, чтобы ты становилась шпионкой.
- Никакая я не шпионка, - огрызнулась Кьяра, - я работаю на полицию. - Она
повернулась к Брунетти: - Правда же, пап?
Брунетти не стал отвечать и потянулся за полупустой бутылкой "Пино Нуар".
- Нет, ну ведь правда? - не унималась дочка.
- Это не имеет значения. Работаешь ты на полицию или нет, нельзя вот так выуживать
информацию из собственных друзей.
- Да? А вот папа всегда так делает! Что ж, он, по-твоему, тоже шпион?
Брунетти сделал небольшой глоток вина и взглянул на жену поверх бокала. Интересно,
как она вывернется?
Паола проговорила, глядя на него, но обращаясь при этом к Кьяре:
- Дело не в том, что он добывает информацию, общаясь с друзьями, а в том, что они
прекрасно знают, кто он такой и зачем он это делает.
- Но мои друзья тоже знают, кто я, и вполне могут догадаться, зачем я это делаю, -
настаивала Кьяра, постепенно заливаясь краской.
- Это совсем не одно и то же, и ты это понимаешь.
Кьяра пробормотала что-то вроде: "Да, как же!", но Брунетти не расслышал толком,
поскольку она низко опустила голову над пустой тарелкой.
Паола повернулась к нему и сказала:
- Гвидо, ты не мог бы объяснить своей дочери, в чем тут разница?
Как всегда в пылу спора, Паола, словно бессовестная кукушка, отказывалась от бремени
материнства и спихивала проблемы на него.
- Твоя мама права, - проговорил он, - если я задаю людям вопросы, они в курсе, что я
полицейский, и учитывают это, когда на них отвечают. Они понимают, что в случае чего я могу
заставить их нести ответственность за все, что они скажут, - получается, я даю им шанс быть
осторожными, если они сочтут нужным.
- Но разве ты никогда не хитришь? - спросила Кьяра. - Ну, или пытаешься, -
добавила она поспешно.
- Бывает, конечно, - признал он. - Но ты не забывай, что бы ни рассказали тебе, это не
будет иметь юридической силы. Они могут в любой момент начать отрицать все, что тебе
говорили, и тогда твои слова будут иметь не больше веса, чем их.
- Но мне-то зачем врать?
- А им зачем? - отозвался Брунетти.
- Да не в этом вообще дело, будут эти слова иметь юридическую силу или нет! - снова
ринулась в бой Паола. - Речь не о юридических тонкостях, а о предательстве. И, с позволения
здесь присутствующих, - она посмотрела по очереди на мужа и на дочь, - о чести.
Брунетти заметил, что Кьяра скорчила гримасу в духе "ну вот, опять начинается" и
повернулась к нему, ища моральной поддержки, но она ее не получила.
- О чести? - переспросила Кьяра.
- Да, о чести, - сказала Паола. Голос ее теперь звучал спокойно, но в такие моменты
она бывала ничуть не менее опасной. Нельзя выведывать информацию у собственных друзей.
Нельзя выслушать их, а потом взять и использовать то, что они сказали, против них же самих.
- Но Сусанна ведь не сказала ничего такого, что можно было бы использовать против
нее, - перебила ее Кьяра.
Паола на мгновение прикрыла глаза. Потом, взяв ломтик хлеба, принялась крошить его на
мелкие кусочки, - она частенько так делала, когда бывала расстроена.
- Кьяра, не важно, как ты используешь эту информацию и используешь ли вообще. Дело
в том, что нельзя, - начала она по новой, - нельзя вызывать друзей на откровенность, когда
они общаются с нами один на один, а потом пересказывать или использовать услышанное, ведь
они, когда говорили, не рассчитывали, что мы можем так поступить. Это называется
предательством. Это значит, что ты злоупотребляешь доверием.
- Ты так говоришь, будто это преступление, - проговорила Кьяра.
- Это хуже, чем преступление, - это зло.
- А преступление не зло? - подал голос Брунетти.
Паола перекинулась на него:
- Гвидо, если мне не почудилось, на прошлой неделе к нам два дня приходили работать
три сантехника. Ты можешь показать мне квитанцию? Есть у тебя доказательства, что они
внесут этот доход в декларацию и заплатят с него налоги?.. - Он промолчал. - Нет, ты
скажи, - настаивала она, но он так и не вымолвил ни слова. - Так вот, Гвидо, это -
преступление. Но пусть хоть кто-нибудь - ты или эти вороватые боровы в правительстве -
назовет это злом!
Он снова потянулся за вином, но бутылка была уже пуста.
- Еще хочешь?
Брунетти знал, что ее вопрос относится совсем не к вину. Он-то вполне обошелся бы без
продолжения, но знал по опыту, что раз уж Паола села на своего конька, то не слезет с него,
пока не закончит. Жаль только, что вино закончилось.
Краем глаза он заметил, что Кьяра поднялась и направилась к шкафу. Через минуту она
вернулась к столу, держа в руках две рюмки и бутылку траппы, и тихонечко поставила все это
прямо перед ним. Нет, мать могла обзывать ее как угодно - предателем, шпионом, чудовищем,
для него это был не ребенок, а ангел.
Паола задержала на дочери взгляд, и Брунетти обрадовался, отметив, что взгляд этот,
пусть на долю секунды, смягчился. Он налил себе немного траппы, сделал небольшой глоток и
вздохнул.
Паола протянула руку, взяла бутылку, налила и тоже отпила чуть-чуть. Это означало, что
наступило перемирие.
- Кьяра, я не хотела ругать тебя за это.
- Не хотела, но отругала, - отозвалась дочка со своей обычной непосредственностью.
- Знаю. Прости. - Она сделала еще один глоток. - Ты же знаешь, я серьезно отношусь
к таким вещам.
- Это ты все в своих книгах вычитала, да? - простодушно спросила Кьяра. Очевидно,
она считала, что профессиональная деятельность матери в качестве преподавателя кафедры
английской литературы пагубно сказалась на ее нравственном развитии.
Оба родителя попытались уловить в ее тоне нотки сарказма или пренебрежения, но в нем
не было ничего, кроме любопытства.
- Думаю, ты права, - признала Паола. - Они знали, что такое честь, те, кто писал эти
книги. Для них это был не пустой звук. - Она замолчала, обдумывая то, что сказала. -
Причем не только писатели, все общество полагало, что есть вещи непререкаемо важные: честь,
доброе имя, данное слово.
- Я тоже считаю, что это важно, мамочка, - сказала Кьяра и сразу показалась моложе
своих лет.
- Я знаю, детка. И ты, и Раффи, и мы с папой тоже так считаем. Вот только мир, похоже,
об этом забыл.
- И поэтому ты так любишь свои книги, мама? Паола улыбнулась - Брунетти
показалось, что она слезла-таки со свого конька, - и ответила:
- Да, милая, наверно, поэтому. И потом, благодаря этим самым книгам у меня есть
работа.
Брунетти, прагматизм которого вот уже более двадцати лет сталкивался с самыми
причудливыми формами идеализма жены, конечно, ей не поверил. Он-то знал: "эти самые
книги" были для нее куда большим, чем просто работой.
- Кьяра, у тебя, наверное, еще много уроков? - спросил Брунетти, понимая, что вполне
может выслушать ее рассказ о том, что еще она разузнала у подруги Франчески, чуть позже
вечером или завтра утром. Поняв, что ее наконец отпускают восвояси, дочка сказала, что
уроков и правда много, и ушла в свою комнату. А родители пусть себе обсуждают вопросы
чести, раз уж им так хочется.
- Паола, я не думал, что она воспримет мое предложение настолько серьезно, что
примется расспрашивать об этом своих знакомых, - начал объяснять Брунетти, пытаясь
одновременно извиниться за то, что случилось.
- Я не возражаю, чтобы она добывала информацию. Мне только не нравится, как она это
делает, - сказала Паола и отпила еще немного граппы. - Как ты думаешь, она поняла то, что я
пыталась ей втолковать?
- Думаю, она понимает все, что мы ей говорим, - ответил Брунетти. - Не уверен, что
соглашается, но понимает наверняка. А какие еще примеры ты хотела привести - я имею в
виду примеры того, что является преступлением, но не грехом? - спросил он, возвращаясь к
прерванному разговору.
Она задумчиво покатала рюмку между ладонями.
- Пример найти - дело нехитрое, особенно в стране с такими дурацкими законами. Куда
сложнее понять, что есть зло, хотя преступлением и не является.
- И что, например?
- Например, разрешать детям смотреть телевизор, - проговорила она, смеясь. Эта тема
явно ее уже утомила.
- Нет, серьезно, Паола, приведи мне какой-нибудь настоящий пример. - Ему и правда
стало интересно.
Прежде чем ответить, она провела пальцем по стеклянной бутылке с минера
...Закладка в соц.сетях
