Жанр: Детектив
Розыск 2. Станция назначения - харьков
...именовали себя
махновцы.
Первый этап переговоров прошел довольно быстро и завершился подписанием
документа, в котором черным по белому значилось, что "повстанческая армия
махновцев решила прекратить вооруженную борьбу с Советским правительством,
установив с ним военно-политическое соглашение в целях разгрома
отечественной и мировой контрреволюции".
Повстанческая армия поступала в оперативное подчинение Советскому
командованию Южного фронта, "сохраняя внутри себя установленный распорядок".
О состоявшемся соглашении махновцы обязались "довести до сведения
идущей за ними трудовой массы путем соответствующих воззваний с призывом о
прекращении враждебных действий против Советской власти". Махно также обещал
не принимать к себе тех, кто дезертировал из рядов Красной Армии.
Советская сторона в свою очередь амнистировала осужденных анархистов и
прекращала всякого рода их преследование, за исключением, разумеется, тех,
кто пытался доказать свою правоту с оружием в руках и динамитной бомбой в
кармане.
Анархистам, если они не призывали к насильственному свержению
существующего строя, предоставлялись полная свобода пропаганды и агитации,
участие в выборах в Советы. Семьи махновцев в получаемых от государства
льготах приравнивались к семьям красноармейцев.
Так октябрь тысяча девятьсот двадцатого года стал на Украине месяцем
союза большевиков и анархистов, которых представлял бывший пастушок, бывший
маляр, бывший политкаторжанин, бывший красный комбриг, а ныне ярый
ненавистник Советской власти - Нестор Махно, мечтавший водрузить в Париже
черное знамя анархии и вскоре оказавшийся там в положении третьесортного
эмигранта из Советской России...
В устойчивость и длительность заключенного в Харькове соглашения не
верил никто: ни командующий Южным фронтом Фрунзе, ни Махно, ни Врангель...
"Означает ли это соглашение разочарование махновцев во всем их прошлом
и полную покорность их Советской власти? - риторически вопрошали анархисты в
своей газете "Голос махновца" и тут же сами себе отвечали: - Совсем нет...
Не далек тот день, когда махновцы выйдут на арену кровавой борьбы с
Соввластью".
Еще более откровенно высказывался на митингах в театре "Миссури"
представитель Махно в Харькове Дмитрий Попов, тот самый Попов, который в
восемнадцатом году грозился за "Марусю Спиридонову" снести огнем своей
артиллерии пол-Кремля, а в девятнадцатом, по дошедшим до Зигмунда
Липовецкого слухам, собственноручно расстрелял Леонида Косачевского, дав,
правда, ему возможность спеть перед смертью "Интернационал".
Речи Попова носили такой поджигательский характер, что в одном из своих
писем Махно вынужден был напомнить ему, а через него и всей своей делегации
в Харькове, что излишне увлекаться не следует. "Два слова о нашей тактике, писал
Махно, - будьте во всем энергичны, настойчивы, но в то же время будьте
осторожными, чуткими и тонкими политиками".
Но как-никак, а соглашение было подписано и даже выполнялось. Об этом
свидетельствовали интенсивная переброска на Южный фронт махновских частей и
сам вид Харьковского вокзала, где сразу же бросались в глаза плакаты с
анархистскими лозунгами. А фасад раскинувшегося на Привокзальной площади
громадного здания Управления южных дорог настолько густо был обклеен
прокламациями и плакатами анархистов, что я невольно вспомнил московский
Страстной монастырь, который в тысяча девятьсот восемнадцатом был передан
федерацией анархистских групп в полное распоряжение пропагандистского
отдела. Но если москвичи чаще всего расписывали стены изречениями князя
Кропоткина, то харьковские анархисты явно предпочитали более близкого сердцу
батьки Михаила Бакунина.
"Они утверждают, что диктатура, конечно их, может создать народную
волю, - полемизировал Бакунин с фасада Управления южных дорог, - мы
отвечаем: никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения
себя, и что она способна породить, воспитать в народе, сносящем ее, только
рабство; свобода может быть создана только свободою..."
- Все, что им т-требуется, у Бакунина выискали, - засмеялся Сухов,
встречавший меня на вокзале.
- Махновцы малярничали?
- Нет, не махновцы. Из культотдела п-повстанческой армии сюда только
Червонный приезжал. За типографским оборудованием Н-набатовцы шкодят. Они от
Харьковского Совета еще агиттрамвай требовали. А когда т-трамвай не дали,
обиделись. Слухи ходили, будто даже к Махно жалиться ездили. Заступись,
дескать, батько, нарушают большевики соглашение. Да только Махно не
п-поддержал. Оружие, говорит, - дело, продснабжение - дело, а трамваи и
прочее электричество - баловство. О т-трамваях, говорит, ни я, ни Бакунин,
ни Кропоткин ничего не г-говорили. А потому для дела мировой анархии
т-трамваи вроде бы и ни к чему. Так что отстояли наши харьковские трамваи.
Да и здание Управления южных дорог им лишь н-наполовину уступили...
Действительно, повнимательней ознакомившись с фасадом управления, легко
было убедиться, что анархистские листовки уравновешиваются большевистскими,
в которых доставалось не только "черному барону", но и его "невольным
пособникам, которые насаждают бандитизм и дезорганизуют тылы Красной Армии".
Специальный стенд рассказывал о положении в деревне. Незаможние
крестьяне Роменского уезда послали на борьбу с Врангелем отряд в 80 человек,
снабдив его за счет кулаков всем необходимым. Не отстали от них и незаможние
крестьяне Зеньковского уезда, которые, отобрав у кулаков коней, сформировали
для отправки на фронт целый кавалерийский эскадрон.
Коллегия Наркомпрода УССР сообщала о премиях, установленных ею для
волостей, выполнивших продразверстку. Премии поражали поистине королевской
щедростью. На каждую душу трудового крестьянского населения волости
выдавались 3 фунта соли, 2 фунта керосина, 2 аршина мануфактуры и 5 фунтов
подков и гвоздей.
Рядом с этим стендом - другой, посвященный неделе борьбы с
бюрократизмом. Здесь в обращении некоего рабочего корреспондента,
выступающего под псевдонимом "Трудовая Мозоль", высказывалась мысль о
необходимости немедленно очистить коммунистическую партийную среду от всяких
бюрократических пережитков, для чего предлагалось ответственных товарищей,
замечаемых в бюрократизме, снимать на время со своих постов и направлять
рабочими на фабрики и заводы для перевоспитания в пролетарской среде.
Над стендом - броский плакат: "Долой красное дворянство, да здравствуют
настоящие коммунисты!"
Мы подошли к ожидавшей нас пролетке, которая стояла неподалеку от того
места на Привокзальной площади, где к годовщине Октябрьской революции должен
был быть открыт памятник Ленину.
- В уголовный розыск, Л-леонид Борисович? - спросил Сухов.
- Успеем.
- В бандотдел?
- Тоже успеем.
Павел немного растерялся.
- А куда? - озадаченно спросил он.
- А никуда, - сказал я. - Немного проедемся по городу. Давненько здесь
не был. Надо же посмотреть. А пока я буду глазеть по сторонам да дышать
харьковским воздухом, вы меня введете в курс последних событий.
Павел кивнул кучеру:
- Давай, Ванько, по Екатеринославской, а там поглядим.
- К бирже чи как?
- Можно и к бирже, а можно и "чи как", - объяснил я.
Кучер, молодой, круглолицый, с пушистыми и мягкими, как тополиный пух,
усиками, сдвинул свой щегольской картуз с лаковым козырьком сначала на
правое ухо, затем - на левое. Видно, в этих несложных на первый взгляд
действиях было нечто магическое, полное скрытого смысла, ибо, как только
картуз коснулся левого уха, лицо кучера просветлело, и он щелкнул кнутом. Я
понял, что формулировка "чи как" его полностью устраивает.
Лошадь шла размашистой иноходью, посверкивая будто вылитыми из серебра
подковами.
Весело шелестели по гладкой мостовой дутики. Ветер играл желтыми и
красными листьями.
Воздух пах прелью опадающей листвы, густым травянистым настоем скверов
и бульваров, сырой свежестью полосатых кавунов и дразнящей сладостью слегка
перезревших дынь. Такой воздух можно было выдавать по карточкам к
революционным праздникам, включая его в ударный паек. По осьмушке на душу...
Осень двадцатого года в Москве тоже была теплой. Но все же не такой, не
харьковской. Да и относились к ней москвичи иначе - с подозрением и страхом.
Она представлялась им чем-то вроде вкрадчивого наводчика с бандитского
притона на Хитровке или Сухаревке. И одет чисто, и ласков будто, а показался
где - жди беды. Большой беды! Октябрь - осень, а за осенью, известно, зима:
холод, голод, смерть...
В Харькове же о зиме, похоже, не думали.
Хороша осень! А что за ней будет: чи зима, чи весна - одному богу
известно.
Почти на всех улицах города октябрь выглядывал в проломах заборов
добродушным чоловиком с запорожскими усами, который продавал, а еще охотнее
менял розовое, как мечты юности, свиное сало, яйца и помидоры, или
подмигивал прохожим разбитной смазливой жинкой с карими очима в мешком
семечек за спиной.
И цены здесь были божеские, не то что на Сухаревке. Лучшие яблоки
стоили не дороже ста рублей штука - только что не даром, а за куриное яйцо
больше двухсот и не просили.
Разгуливают франтихи со своими кавалерами по Рымарской, в Коммерческом
саду - танцы, духовой оркестр, зазывает красочными афишами синематограф...
Что вам еще нужно? Шампанского? Ничего, обойдетесь самогоном. Вон за
углом дядька торгует. Выждите, когда поблизости нет милиционера, и
пожалуйста!
Павел рассказывал о своем поиске свидетелей убийства Винокурова, об
Уварове.
Бывший вице-губернатор и член совета "Алмазного фонда" вел себя, как
мелкий и неопытный жулик. Панически барахтаясь в захлестывающих его
вопросах, он топил не только Кробуса, который никем и ничем для него не был,
но и свою любовницу Ванду Ясинскую. Что же касается Бориса Галицкого, его
матери, Винокурова, Олега Мессмера, Елены Эгерт и собственной жены, то тут
Уваров и вовсе ве стеснялся.
Во время последнего допроса - Сухов допрашивал его накануне моего
приезда в Харьков - Уваров достаточно прозрачно намекал, что Винокурова,
видимо, убил и ограбил Жакович. И если его, Уварова, выпустят из тюрьмы и
дадут заграничный паспорт, то он постарается помочь Советской власти
разыскать ценности "Алмазного фонда".
- Какое впечатление производит Уваров? - спросил я Сухова.
Он сделал рукой неопределенный жест:
- Дрянь ч-человечишко.
Формулировка была слишком неопределенной, и Павел понимал это.
- Т-трепло, - сказал он, подумав. - Трепло и трус. П-пустобрех.
- Не верите, что Жакович мог убить Винокурова?
Сухов не зря проходил школу у Борина.
- По-почему не верю? - сказал он. - Верю. И этому верю, и тому, что
Винокурова Ясинская убрала, и тому, что его Уваров с п-перепугу
пристрелил... Одному не верю - что б-большевики тут руку приложили. Вот
этому не верю.
- Деникинцы убийство Винокурова именно так трактовали?
- А как же? "Бескорыстный б-борец за единую и неделимую... Р-рыцарь
долга... Погиб на посту от руки притаившегося б-безжалостного врага, который
не мог оценить великодушия командования Добровольческой армии..." Они за
Винокурова десять п-политических заключенных расстреляли.
- Винокурова убили в здании контрразведки?
- Нет, на квартире.
- Дознание деникинцы проводили?
- И проводили.
- Кто расследовал?
- Сыскное отделение.
- Уж не Жакович ли?
Павел засмеялся. Кучер, хотя и не мог слышать, о чем идет речь,
обернулся к нам и хохотнул. Он был компанейским парнем и не мог не принять
участия в общем веселье.
- Нет, не Жакович, Леонид Борисович. Но Жакович, я так к-кумекаю, в
курсе всех этих дел был.
- Вот и я так кумекаю.
Павел помолчал, вопросительно посмотрел на меня.
- Бумаги сыскного отделения сохранились?
- Нет, Л-леонид Борисович. Я уже искал. Вывезли они свои бумаги. А что
не у-успели вывезти - сожгли. Ни черта не осталось! Но свидетелей я
раздобуду. Швейцар т-там был. Отыщу его - не сегодня, так завтра.
- Бывшего тюремного надзирателя, о котором говорил Леонов, опрашивали?
- Ну как же. К-как только от вас запрос получил, так сразу же и отыскал
этого Боброва.
- На Петинской?
- Так точно. Часа три б-балакали. Говорил мне, что в убийством
Винокурова ему здорово повезло. П-подозревал его Винокуров. Бобров со дня на
день ареста ждал. С-собирался даже бежать из Харькова.
- А сам Бобров не мог быть причастен к убийству Винокурова?
- М-мог, - сказал Сухов. - Да только не скрывал бы он этого. Зачем ему
скрывать, к чему?
- Ежели бы убийство Винокурова не было связано с грабежом, то ни к
чему...
- Вон вы о чем! - Павел задумался и решительно сказал: - Нет, не
причастен он. Это т-точно.
- Почему?
- Потому что человек он, Леонид Борисович.
Аргумент этот для официальной бумаги, конечно, не подходил, но я хорошо
знал Павла, поэтому приведенный им довод показался мне убедительным. Звание
человека он присваивал далеко не всякому. В кажущейся наивности Сухова была
подлинная мудрость. Как сказано в Новом завете? "Будьте как дети..." Неплохо
сказано, хотя прямого отношения к розыскной работе и не имеет...
- Письмо, которое Борин нашел при обыске на квартире Улимановой,
Галицкий адресовал Алексею Мрачному?
- Ему, - подтвердил Сухов. - Бобров говорит, что Мрачный руководил в
Харькове а-анархистской подпольной группой, которая покупала и вывозила для
отрядов батьки оружие и боеприпасы. Галицкий в эту группу входил.
- Какие ценности в качестве выкупа за Галицкого Алексей Мрачный передал
Винокурову, Бобров знает?
- Нет. Л-леонид Борисович. Он к этому касательства не имел. Через него
только переписка п-проходила - "почтовый ящик".
- Кого-нибудь Бобров подозревает в убийстве Винокурова?
- П-предполагает, что Винокурова после расстрела Галицкого убили
анархисты. Или с-сам Мрачный, или кто-то из его группы.
- Что он говорит о Жаковиче?
- Н-ничего. Он считал Жаковича только офицером контрразведки. О том,
что Жакович связан с анархистами, Бобров не знал.
Сухов говорил о Кробусе, об очных ставках между Уваровым и Ясинской. Но
я слушал его вполуха. Главное из того, что он теперь рассказывал, я уже знал
от Борина, вернувшегося в Москву из своей командировки в Харьков и
Екатеринослав. Была и другая причина - события, которые произошли в Москве
после моей беседы с Леоновым.
Засада на бывшей квартире задушенного в тюремной камере Прозорова,
кроме сомнительного удовольствия лишний раз встретиться с "динамитным
старичком", ничего не дала. Ни Жакович, ни другие предполагаемые друзья
покойного совсем не торопились распахнуть обитые зеленой клеенкой двери и
оказаться в объятиях наших оперативников.
Зато порадовал Хвощиков, который уже давно занимался пустым, по
убеждению Ермаша, делом - прощупывал московских подпольных ювелиров,
ростовщиков, скупщиков золота и драгоценных камней. Избранный Хвощиковым
метод новизной не блистал, зато он был проверен и выверен не одним
поколением сыщиков. К нему в свое время прибегали и наполеоновский Видок, и
гениальный Ванька Каин, закончивший свою головокружительную карьеру где-то
на каторге. Впрочем, Хвощиков не копировал старое, а творчески применял его
в условиях военного коммунизма.
К подозреваемому гражданину заявлялся с солидными, разумеется,
рекомендациями благообразный пожилой человек, по внешнему виду которого
можно было безошибочно определить, что ежели он паче чаяния и не Рюрикович,
то уж, во всяком случае, преуспевающий венеролог или удачливый делец с
Сухаревки. Из короткой, но многозначительной беседы хозяин узнавал, что
"карась" ("Рюрикович", спекулянт, венеролог) не сошелся характером с
Советской властью и желает с ней полюбовно разойтись, променяв Москву на
Вену, Париж или Лондон. Деньги у него есть - и николаевские, и керенки.
Требуются лишь хорошие ювелирные изделия. За любую цену. Он не скуп.
По моим подсчетам, у Хвощикова был один шанс из ста, не больше. Но
бывший член артели "Раскрепощенный лудильщик" этот шанс реализовал.
Некто по фамилии Берман предложил "Рюриковичу" из Центророзыска
республики круглую шкатулку лиможской эмали работы Леонара Пенико и
вырезанную придворным резчиком Людовика XV камею "Кентавр и вакханки".
"Рюрикович" мало смыслил в такого рода вещах, но зато в них хорошо
разбирался наш эксперт Лев Самойлович Гейштор. Уже при беглом ознакомлении с
этими ювелирными изделиями Гейштор дал категорическое заключение, что обе
эти вещи, принадлежащие музею изящных искусств Харьковского университета,
хранились до убийства Глазукова в его сейфе.
Тотчас же Берман был арестован. Перепуганный случившимся до
умопомрачения, он еще по дороге в Центророзыск, окропив слезами раскаяния
сиденье нашего авто, честно рассказал Хвощикову, как к нему попали эти вещи.
Оказывается, их продала живущая в том же доме двумя этажами выше некая
гражданка "из бывших" - Полина Захаровна.
Обыск в квартире Полины Захаровны, бойкой старушки с маленьким
кукольным личиком, превзошел самые смелые ожидания. Мы обнаружили здесь
табакерку работы Позье, реликварий с золотыми фигурками апостолов, еще две
шкатулки лиможской эмали и семь гемм.
Но самым интересным было не это, а фамилия старушки - Прозорова. Полина
Захаровна Прозорова.
Обыск, впрочем, как и все, происходящее в России начиная с февраля 1917
года, представлялся Полине Захаровне печальным недоразумением, которое
обязательно должно разъясниться. Старушка охотно рассказала нам, что все
обнаруженные вещи принадлежали ее сыну, человеку честному, благородному и
порядочному.
Как они оказались у него?
Подарок. Их подарил брат его покойной жены, Анатоль Жакович, их давний
благодетель, тоже человек честный, благородный и глубоко порядочный...
Много чего рассказала нам тогда старушка, даже не подозревавшая, что
сына ее, который убил двоих, чтобы обеспечить старость своей матери, уже нет
в живых.
В показаниях Прозоровой содержались важные сведения.
И основной вывод, который я из них сделал, сводился к одному: чтобы
успешно завершить розыск ценностей "Алмазного фонда", необходимо во что бы
то ни стало найти Жаковича. Временный союз с Махно создавал для этого
благоприятную обстановку, которой грех было не воспользоваться.
Допросы Кробуса, Ясинской, Уварова, Боброва, хотя и представляли
определенный интерес, имели второстепенное значение. Главная и определяющая
цель поездки Сухова в Харьков заключалась в ином.
Мы миновали Бурсацкий спуск с узким сквером и выехали на
Университетскую улицу, где за зданием пожарной команды и городским ломбардом
начинался Гостинный ряд, который тянулся к Успенскому собору.
Возле дома епархиального управления женщины торговали цветами. Шла
бойкая торговля и возле бывшего магазина Жирардовской мануфактуры. Пожилой
бородатый стекольщик вставлял стекла в окна городского
промышленно-художественного музея, ныне переименованного, судя по фанерному
щиту у входа, в музей слободской Украины.
Я спросил у Сухова, как смотрит руководство махновской делегации в
Харькове на мою поездку в Гуляйполе.
- В-возражений у них нет, - сказал Павел.
- О цели поездки спрашивали?
- Д-допытывались, но я отвертелся. Попов готов даже в-выделить
сопровождающего. Только, по-моему, не стоит вам сейчас уезжать.
- Почему?
- Ж-жакович-Шидловский в Харьков собирается.
- Откуда у вас эти сведения?
- От Эммы Драуле. Она здесь уже ч-четвертый день.
- Вы с ней встречались?
- Н-нет, Леонид Борисович, - сказал Сухов, и я вздохнул с облегчением:
американке совсем ни к чему было знать, что мы интересуемся Жаковичем. Все в
свое время. - О Ж-жаковиче-Шидловском она говорила одному товарищу в
редакции "Трудовой армии", Мерцалову. Ежели хотите, можем п-подъехать в
редакцию на Донец-Захаржевскую. Или не н-надышались еще харьковским
воздухом?
- Надышался, - сказал я. - Но поедем мы не в редакцию, а к Сергею
Яковлевичу Приходько.
Кучер, у которого уши находились не там, где у всех людей, а на
затылке, повернулся к нам всем туловищем:
- В бандотдел чи как?
Приходько встретил Сухова и меня, как близких родственников. Помимо
самовара, украшенного медалями не хуже заслуженного генерала, нас ожидали
еще и бублики. По целому бублику на душу.
- Яки гарны б-бублики! - восхитился Павел.
- Ничего бублики, сдобные, - небрежно сказал, сияя от удовольствия и
гордости, Приходько.
В Харькове Приходько говорил по-русски. Украинцем он себя чувствовал
только в Москве. Так комиссар бандотдела понимал интернационализм.
II
Моя поездка в ставку Махно предполагала не только встречу с Жаковичем.
Мне хотелось также побеседовать с Алексеем Мрачным, который в конце
девятнадцатого руководил в Харькове подпольной анархистской группой,
поставляющей отрядам батьки Махно оружие и боеприпасы.
По сведениям Липовецкого, а сведениям Зигмунда всегда можно было
доверять, Алексей Мрачный лояльно относился к большевикам и выступал за
сотрудничество с Советской властью, что значительно облегчало контакт с ним.
Между тем, судя по письму Галицкого из тюрьмы, которое волей судеб оказалось
почему-то у Жаковича, затем у Прозорова, Кустаря, Улимановой и, наконец, у
меня, Алексей Мрачный после ареста Галицкого установил, возможно, через
Жаковича, связь с Винокуровым и пытался выкупить попавшего в руки
контрразведки товарища. В качестве взятки он передавал Винокурову, видимо,
не только деньги, но и экспонаты Харьковского музея и драгоценности
"Алмазного фонда", отобранные в свое время Галицким для финансирования
террористической акции в Екатеринбурге. Иначе трудно было бы объяснить, как
в нужник к Уварову попали златники Владимира Равноапостольного, Дмитрия
Донского, Креза, золотые медали, геммы, "перстень Калиостро", а другие
музейные экспонаты и брошь "Северная звезда", пожертвованная в "Алмазный
фонд" госпожой Шадринской, оказались у любовницы Винокурова, а затем
Уварова, несравненной Ванды, так и не ставшей генеральшей Волковой.
Экспонаты Харьковского музея, предназначавшиеся Мрачным для подкупа
Винокурова, находились, видно, у Корейши. Это было более или менее ясно. А
вот где и у кого хранились жемчужина "Пилигрима", "Батуринский грааль",
"Амулет княжны Таракановой", "Гермогеновские бармы" и другие ценности
"Алмазного фонда"? А главное - где и у кого они сейчас находятся? Что, кроме
"перстня Калиостро", броши "Северная звезда" и "Комплимента", было вручено в
качестве взятки Винокурову?
Кто и с какой целью убил полковника?
Видимо, Алексей Мрачный смог бы ответить мне на большинство этих
вопросов.
Хотелось мне также повидать в Гуляйполе бывшего председателя тайного
союза богоборцев и будущего верховного жреца Всемирного храма искусств, где
бога заменит красота, Владимира Корейшу. Если он и не являлся участником
харьковских событий, то что-то слышал о них.
По имеющимся у меня сведениям, Борис Галицкий во время своего
пребывания в Гуляйполе не только познакомился с Кореиным, но и неоднократно
встречался с ним.
В дневнике Галицкого-гимназиста (дневник был обнаружен при обыске),
пересланного Ягудаевым из Тобольска в Москву, содержались некоторые мысли,
перекликающиеся с идеями Корейши о Всемирном культе красоты, богоборчестве
во имя духовного раскрепощения человечества и превращении искусства в
религию, а его деятелей в иерархов новой церкви. Видимо, между Галицким и
Кореиным в Гуляйполе установились близкие отношения людей, объединенных
общностью взглядов и интересов.
К сожалению, командированный в Екатеринослав и Харьков Борин, которому
помимо всего прочего было поручено отыскать Алексея Мрачного, привез в
Москву малоприятные вести. Петр Петрович сообщил мне, что Алексей Мрачный
после возвращения из Харькова некоторое время работал в культотделе
махновской армии, но не прижился там. Затем он выполнял какие-то задания в
Амур-Нижнеднепровске Екатеринославской губернии, откуда его вызвали в
Гуляйполе. А в августе двадцатого года Алексей Мрачный был отправлен
реввоенсоветом махновской армии в Александровск, где бесследно исчез. Причем
в Гуляйполе ходили упорные слухи, что до Александровска он не добрался.
Знающие люди говорили, что Алексея Мрачного "украли" (так махновцы именовали
тайное убийство) по приказу или самого батьки, или кого-то из его ближайшего
окружения.
А уже приехав в Харьков, я через Сергея Яковлевича навел справки о
Корейше (союз с Махно создавал благоприятные условия для работы не только
нам, но и бандотделу Харьковской ЧК). Оказалось, что он покинул ставку Махно
еще в ноябре девятнадцатого, причем произошло это при каких-то весьма
странных и скандальных обстоятельствах. Человек, с которым беседовал
Приходько, утверждал даже, что "главного жреца Всемирного храма искусств"
разыскивала в конце девятнадцатого махновская контрразведка.
Таким образом, если Жакович действительно собирался в Харьков, моя
поездка в Гуляйполе теряла всякий смысл.
Но насколько эти сведения, полученные Суховым через сотрудника газеты
"Трудовая армия", достоверны?
Прикинув все "за" и "против", я решил восстановить знакомство с Эммой
Драуле.
Почему бы
...Закладка в соц.сетях
