Жанр: Детектив
Розыск 2. Станция назначения - харьков
... количество странностей не
уменьшается, а возрастает.
- Вы находите? - любезно спросила Эгерт, и я испугался, как бы на
протоколе не появилась четвертая клякса. Но за время допроса Хвощиков
несколько пообмялся.
- Увы, нахожу. Похоронив брата, который застрелился при хорошо
известных всем нам обстоятельствах, - мимоходом ввернул я, - он не остается
утешить несчастного старика отца, что было бы, конечно, вполне естественным.
Не стремится он задержаться в Москве и ради любимой женщины - я имею в виду
вас, Елена Петровна. Более того, он начисто забывает даже про монастырь и
совсем не торопится в скит спасать свою душу. Но зато у него возникает
непреодолимое желание немедленно отправиться в Тобольск и погостить там у
двоюродной сестры, с которой раньше почти не поддерживал никаких
отношений... Странно, не правда ли?
Мне было любопытно, как она выкрутится. Эгерт сделала это с присущими
ей изяществом и непосредственностью.
- Действительно странно, - поразмыслив, сказала она. - Вы совершенно
правы. Но, наверное, у Олега Григорьевича были на это какие-то свои
соображения. Как вы думаете?
Не знаю, кем была Эгерт, но только не папуаской: уж слишком хорошо был
приспособлен ее ум к самым неожиданным ситуациям. На сидевшем против меня
ангеле негде было ставить пробы. По сравнению с ней и Олег Мессмер и
Галицкий были, конечно, щенками.
- И сколько же Олег Григорьевич пробыл тогда в Тобольске?
- Не знаю.
- Вы от него не получали оттуда никаких вестей? И сами не писали?
Эгерт на мгновение запнулась. "Нет" перечеркивало весь ее красивый
рассказ об отношении к Олегу Мессмеру. "Да" вынуждало к каким-то
объяснениям.
- Он мне писал, конечно. Но сами понимаете, условия гражданской
войны... И я ему писала...
- За два года никаких вестей?
- Нет, почему же. Вскоре после его приезда в Тобольск я получила от
него письмо. Оно очень долго шло...
- И о чем же он писал?
- Да, пожалуй, ни о чем заслуживающем внимания. Обычное письмо,
адресованное близкому человеку. Содержание подобных писем передать очень
трудно. Как будто ничего особенного, и в то же время каждая строка наполнена
Из отчета по командировке в Петроград
инспектора бригады "Мобиль"
Центророзыска РСФСР Сухова П.В.
Утверждение гражданки Эгерт Е.П. о том, что
деньги в сумме 20 (двадцать) тысяч рублей были
предоставлены в марте 1918 г. гражданину Мессмеру
О.Г. (монах Валаамского Преображенского монастыря
Афанасий) для оказания помощи великой княгине
Елизавете Федоровне в связи с филантропическим
отношением вышеупомянутой княгини к террористу
Каляеву И.П. гражданином Жаковичем А.З., который
"всегда испытывал к Каляеву и его подвигу чувство
глубокого уважения", проверить не удалось, так как
гражданин Жакович А.З. после посещения им вместе с
Уваровой и Эгерт Афанасия в марте 18-го года уехал из
Петрограда и более туда не возвращался.
...Опрошенный мною краском товарищ Кизяков В.В.,
работавший в сентябре 1917 года вместе с Мессмером
В.Г. и Жаковичем А.3. в артиллерийском управлении
штаба Петроградского военного округа, сообщил, что
Жакович, по его словам, действительно был знаком с
Каляевым и оказывал после казни последнего его семье
материальную помощь. Однако, по мнению товарища
Кизякова Б.В., к концу 1917 года гражданин Жакович
А.3. не только не сочувствовал эсерам, но, скорее,
симпатизировал монархически настроенным офицерам,
среди которых был и его сослуживец гражданин Мессмер
В.Г., наложивший на себя руки в марте 18-го года.
...Затребованную Вами архивную справку о Каляеве
И.П. и великой княгине Елизавете Федоровне прилагаю.
Начальнику бригады "Мобиль"
Центророзыска республики
товарищу Косачевскому Л.Б.
СПРАВКА
по делу члена боевой организации партии
социалистов-революционеров Каляева И.П., осужденного
и казненного царскими сатрапами в 1905 году за
террористический акт в отношении дяди Николая II,
Московского генерал-губернатора, великого князя
Сергея Александровича.
Вышеуказанное дело слушалось 5 апреля 1905 года
в Москве, в Сенате, в здании Судебных установлений,
под председательством сенатора Дрейера с участием
сословных представителей. Обвинение поддерживал
обер-прокурор Сената Щегловитов. Защищали подсудимого
присяжные поверенные Жданов и Мандельштам.
О посещении Каляева в тюрьме после убийства
великого князя вдовой последнего судебных документов
не имеется. Однако в делах департаментов царской
полиции обнаружен рапорт директора департамента
Лопухина на имя министра внутренних дел, в котором
Лопухин сообщал, что действительно великая княгиня
Елизавета Федоровна пожелала видеть Каляева, чтобы
сказать ему, что прощает его за убийство мужа и что
сам великий князь также простил бы его. Встреча
состоялась в Пятницком полицейском доме, куда Каляев
был привезен из отдельной башни Бутырской тюрьмы, где
содержался в строжайшей изоляции.
При этом свидании великая княгиня просила
Каляева в знак того, что он не питает к ней злобы,
принять от нее крест и образок.
О посещении Каляева в тюрьме после убийства
великого князя вдовой последнего свидетельствует со
слов Каляева и его защитник, бывший присяжный
поверенный М.Л.Мандельштам, который, в частности,
цитирует в своем реферате одно из писем Каляева к
Елизавете Федоровне: "Вы сами пришли ко мне из
вражеского стана, - писал Каляев. - Я был рад, что вы
остались живы, и принимал это как благодарность. Я
был к вам сострадателен" и т.д.
Таким образом, вышеуказанный факт встречи
Каляева и Елизаветы Федоровны представляется более
чем вероятным.
Старшему инспектору бригады "Мобиль"
Центророзыска республики тов. Борину
Копия: начальнику Московского
уголовного розыска тов. Давыдову
РАПОРТ
Настоящим ставлю Вас в известность, что сегодня
вечером, около двадцати одного часа, мною и
прикомандированными к бригаде "Мобиль" сотрудниками
Московского уголовного розыска, агентами третьего
разряда товарищами Федорчуком и Вострецовым задержан
в Свиньинском переулке, недалеко от бывшего доходного
дома Оловяшникова, подозрительный гражданин, который
при задержании оказал отчаянное вооруженное
сопротивление, пытаясь произвести выстрел из личного
оружия системы "наган" и бросить гранату системы
"лимонка". Благодаря мужеству и находчивости,
проявленным товарищами Федсрчуком и Вострецовым,
подозрительный был обезоружен и доставлен в стол
приводов Московского уголовного розыска.
Задержанный гражданин оказался уроженцем
Жиздринского уезда Калужской губернии Федором
Перхотиным, известным под кличкой Кустарь.
Перхотин, подозреваемый в убийстве дантиста
Бреймана в Троицком тупике, ограблении часового
магазина Неволина по Б.Дмитровке, налете на квартиру
Макаревича в Гимназическом переулке, ограблении
ювелирной лавки Удриса по Клубной улице и других
многочисленных преступлениях, разыскивался с апреля
1917 года сыскной милицией Временного правительства,
а затем бандотделом МЧК и Московским уголовным
розыском.
После личного обыска, при котором у Перхотина
были изъяты вторая граната системы "лимонка", деньги,
золотые и серебряные вещи (см. протокол обыска),
Перхотин впредь до Вашего распоряжения помещен в КПЗ
стола приводов Московского уголовного розыска.
Агент второго разряда Б.Глумаков
Глава пятая
История четвертой кляксы
I
Борин настолько убедил меня в неизбежности ареста обложенного со всех
сторон Кустаря, который обязательно должен навестить или Улиманову или
Глазукова, что арест Перхотина был мною воспринят как нечто само собою
разумеющееся. Кажется, это покоробило Петра Петровича. Он, естественно,
ожидал, что его работа будет оценена. Но виду не подал, а только спросил:
- Допрашивать Перхотина сами будете?
- Видимо.
- Сейчас?
- А как вы считаете, Петр Петрович? - спросил я, понимая, что уже один
этот вопрос доставил старику некоторое удовлетворение. Борин любил, когда я
с ним советуюсь, хотя и не страдал болезненным самолюбием.
- Я бы ему дал маленько обмякнуть - так денька два-три, - усмехнулся
он, оглаживая клинышек своей бородки, и рассказал мне о свидании с Кустарем.
Кустарь был крайне недоволен камерой, в которую его поместили. Вернее, не
столько камерой, сколько ее обитателями. "Нелюдь, - жаловался он Борину. Обмежуи
да мазурики, плюгавцы да побродяги... Трава подзаборная, словом.
Только один человек с поведением и есть".
"Человек с поведением" в представлении Кустаря был проворовавшийся член
коллегии Главспички толстый и пожилой инженер Пятов, который обычно начинал
свои показания словами: "Мне очень неудобно, что я вынужден отнимать у вас
драгоценное время..."
Пятова, оттесненного сокамерниками к параше, Кустарь сразу же взял под
свое покровительство, поместив на нарах рядом с собой. Под влиянием Кустаря
ему даже вернули шелковые кальсоны и брюки со штрипками.
Остальные подследственные вызывали у Кустаря приблизительно такую же
брезгливость, какую вызывают у чистоплотного человека клопы, тараканы, крысы
и прочая нечисть.
Создавалось впечатление, что Перхотин не столько переживает сам арест,
сколько обстановку, в которую попал.
Сельскому кулаку по натуре, а Кустарь таким был и остался, претила вся
эта блатная шваль, несолидная, несерьезная, "без поведения", не умеющая
по-настоящему ни жить, ни работать, ни грабить, ни убивать. Замест
самопляса - кокаин, замест махры - опиум, замест топора - перышко... Тьфу,
нелюдь!
- Слезно в другую камеру просился, - сказал Борин. - Уж так слезно!
- Обещали?
- Покуда нет.
- Что так?
- Сказал, что подождем первого допроса. Ежели заслужит, тогда можно
будет и перевести. В порядке поощрения...
- Улиманову тоже арестовываем?
- Ежели у вас каких-либо особых соображений на сей счет нет, то... чего
ей зря без дела болтаться? - позволил себе скудную шутку, не выходящую за
пределы среднепайковой нормы, Борин и перечислил: - Укрывательство
награбленного, пособничество, скупка заведомо краденого, а главное - поможет
Кустаря "разговорить". Ведь она тоже... "человек с поведением".
Каких-либо "особых соображений", препятствующих аресту Улимановой, у
меня, разумеется, не было. После задержания Кустаря оставлять ее на свободе
представлялось не только нецелесообразным, но и несправедливым.
- Не думаете использовать ее в расследовании убийства Глазукова?
- Думать-то думаю, Леонид Борисович. Только надежда тут малая. На сей
счет не обольщаюсь. Ежели она скажет, что ни сном ни духом об убийстве не
ведала, поверю.
- Интуиция?
- Бог его знает, Леонид Борисович. Как изволите, так и называйте:
нюхом, опытом, интуицией, психологией. А только поверю. В чем ином - нет, а
в этом поверю. И ей поверю, и Кустарю. В сторонке они от этого дела стояли,
да и не слышали ничего.
- Говорят, земля слухами полнится...
- Пустое, Леонид Борисович.
- Но все-таки за кого цепляться будем? За Корейшу? За Филимонова?
Он отрицательно покачал головой.
- За кухарку покойного?
- Тоже в сторонке. В наводке она не участвовала.
- Где же концы искать?
- Может быть, в дальнейших показаниях Эгерт, - как нечто само собой
разумеющееся сказал Борин, - а может, Семенюка...
- Этого пьяницы? - скептически спросил я, невольно становясь на позицию
Ермаша.
- Пьяница-то он пьяница, верно. Но ежели Семенюк не ошибся, отвечая на
десятки других вопросов, то почему должен был ошибиться, описывая внешность,
а тем паче одежду преступника?
- "Земгусарский шевиотовый френч, офицерские шаровары и черные хромовые
сапоги на высоких каблуках"?
- Совершенно справедливо.
- Как же расценивать тогда показания нашего Прозорова о том, что
последним посетителем Глазукова был студент в темно-зеленой куртке института
гражданских инженеров, лет двадцати - двадцати пяти?
- Прозоров без года неделю службу в сыске проходит, Леонид Борисович, а
Семенюк всю жизнь портняжит. Ремесло почище клейма: всегда о себе напомнит.
- Но противоречия в описании внешности убийцы.
- Бородка и усы?
- Вот именно.
- Нет так уж трудно обзавестись фальшивыми.
- А не игра ли все это воображения, Петр Петрович?
- Может, и игра. Не смею спорить, Леонид Борисович, - наклонил он
голову с редеющими волосами, четко разделенными на две части косым
английским пробором. - Да только гражданина, о котором говорил Семенюк,
похоже, видела накануне убийства Глазукова модистка Басова. И при усах
видела, и без оных...
Борин поскромничал. За прошедшее время расследование убийства Глазукова
продвинулось значительно дальше, чем я думал. О Басовой я не знал.
- Тогда следует исходить из того, что убийца гримировался, опасаясь
быть опознанным? Тогда он или жил на Козихе, или часто бывал там?
- А собственно, кто нам мешает предположить это? - вопросом на вопрос
ответил Борин.
Эгерт вместе с Хвощиковым должны были появиться у меня минут через
сорок. Это давало возможность собраться с мыслями и подготовиться к допросу.
Материалами проверки предыдущих показаний Эгерт я к тому времени еще не
располагал: Сухов только выехал в Петроград, и известий от него не
поступало.
Правдивость была не самой заметной чертой в характере дочери
придворного парикмахера. И все-таки предыдущие ее показания особых сомнений
не вызывали, хотя они являлись не столько правдой, сколько полуправдой. Я
чувствовал, что в механизме довоенного ангела что-то сломалось и он не то
чтобы полностью капитулировал, но потерял нечто важное в своей способности к
сопротивлению и украшательству.
Да и то, что я слышал или читал о Каляеве, которого, как и Розу Штерн,
всегда относил к "книжным революционерам", как-то естественно вписывалось в
эту нелепую и несуразную встречу его с великой княгиней, в еще более нелепую
поездку великосхимника Афанасия в Алапаевск и, наконец, в финансирование
этой дурацкой затеи проэсеровски настроенным офицером Жаковичем.
Итак, будем пока исходить из того, что вояж Олега Мессмера в Алапаевск
совершен не за счет "Алмазного фонда", а на личные средства поклонника
Каляева господина Жаковича, который одновременно был не прочь оказать услугу
и царской семье. Не аксиома, разумеется, а гипотеза, но достаточно
вероятная. В том, что это рискованное поручение взял на себя Олег Мессмер,
присутствовала даже некоторая логика. Мессмер хорошо знал алапаевского
игумена Серафима, ценил участие Елизаветы Федоровны в судьбе сестер Эгерт,
поэтому Уваровым, Жаковичу и Эгерт не так уж сложно было на него
воздействовать.
Что же касается лже-Косачевского, который якобы изъял (отобрал или
выманил хитростью?) у Елены чемодан с ценностями "Фонда" и тем самым толкнул
несчастную на самоубийство, то эта история представлялась значительно менее
правдоподобной, чем предыдущая.
Я готов был поверить в лже-Косачевского, завладевшего чемоданом.
Почему бы и нет? Авантюристов всегда хватало, а тем более в то бурное и
смутное время. Я даже не сомневался, что Елена или пыталась в апреле
восемнадцатого покончить жизнь самоубийством, или так добросовестно
инсценировала эту попытку, что чуть было не погибла в действительности. Тут
мы располагали показаниями Муратова, сестры Елены - Марии, ее мужа, наконец,
опрошенного Павлом Суховым врача больницы.
Чего уж тут говорить!
Но вот в то, что изъятие лже-Косачевским чемодана с ценностями "Фонда",
если подобное вообще имело место, толкнуло несчастного ангела на
самоубийство, в это я мог поверить, только слушая Муратова и еще не
познакомившись лично с Эгерт. Когда я получил некоторое представление о
дочери придворного парикмахера, даже само предположение, что она способна
из-за такого с ее точки зрения пустяка на самоубийство, могло вызвать лишь
улыбку.
Собственность федерации?
Да пропади она пропадом вместе с самой федерацией, Прудоном, Бакуниным
и прочими столпами анархии! Какое это имеет отношение к Елене Эгерт?
Всемирное братство, коммуны, союзы производителей? Ими что, можно
подмазать губы, нарумянить щеки, припудрить носик? Нет? Тогда почему Елена
Эгерт должна этим интересоваться, когда в никуда уходят годы, молодость,
надежда на блестящую светскую жизнь?
Правда, в кожаном чемодане было не просто имущество федерации,
принадлежавшее ранее, как объяснил ей Галицкий, монархистам из "Алмазного
фонда". Там находились изделия ювелиров, способные украсить уши Елены Эгерт,
ее шею, грудь, руки. Но, увы, все это было не ее, а чужое, игрушки для
других, для того же старичка Муратова, видевшего вместо колье, перстней или
кулонов горы динамита, винтовки, взорванные здания и мчащиеся по степи
тачанки, для смешного мальчика Бори Галицкого, который пытался занять ее
досуг шумными диспутами в Доме анархии и ужасно скучными сочинениями
какого-то Михаила Бакунина.
Это были их игрушки, а не ее.
Ответственности за чемодан, который у нее официально изъяли официальные
представители Советской власти (такими, по крайней мере, должны были
выглядеть лже-Косачевский и сопровождавшие его люди), она ни перед кем не
несла. Что ей угрожало? Ну, разочаровался в ней Борис Галицкий. Насколько я
понял, взаимоотношения с ним не были самым главным в ее жизни, во всяком
случае, из-за них она не стала бы накладывать на себя руки. Да и не разлюбил
ее Галицкий, если обратился к Муратову со специальной просьбой навещать
Елену в больнице.
Итак, самоубийство из-за лже-Косачевского, который завладел чемоданом с
ценностями, чепуха. В эту чепуху мог поверить ослепленный любовью к Эгерт
наивный Галицкий или привыкший мыслить только мировыми категориями Муратов.
Потрясение, чуть было не лишившее меня удовольствия познакомиться с сим
ангелом, а Хвощикова ляпать кляксы на страницах протокола, к
лже-Косачевскому прямого отношения не имело.
И в то же время между исчезновением в апреле восемнадцатого ценностей
"Фонда" и покушением Эгерт на самоубийство существовала какая-то непонятная
мне связь.
Какая?
Вот тут на откровенность Эгерт рассчитывать, к сожалению, не
приходилось. Кажется, довоенный ангел, расставшись со своими еще не
стиранными крылышками, готов был поступиться чем угодно, но только не этим.
Тут находилась болевая точка, и касаться ее, ежели я хотел наладить с
допрашиваемой деловой контакт, покуда не следовало.
С таким расчетом и был составлен план предстоящего допроса.
II
Вторая встреча с Эгерт произошла в менее напряженной обстановке, чем
первая.
Описать, как выглядел человек, выдававший себя за Косачевского? Она,
разумеется, понимает, насколько важно для розыска иметь такое описание и по
мере своих возможностей готова помочь.
Лже-Косачевский, понятно, был груб, грозил ей оружием. У него был
крючковатый нос (характерная примета почти всех литературных злодеев) и
пронзительный взгляд бесцветных глаз.
"Врет", - твердо решил я и, рассыпавшись в благодарностях, попросил
Хвощикова тщательно записать эти "крайне важные показания".
- Они вам, надеюсь, предъявляли мандаты?
Да, главный, тот, что с крючковатым носом, показывал ей свой мандат и
ордер на обыск.
- Печати, подписи?
Она собственно не вчитывалась. Но как будто в мандате было все, как
положено.
- Вы сами им выдали чемодан с драгоценностями?
- Нет, они не нашли его во время обыска, - сказала Эгерт, придерживаясь
своей новой версии.
- Понятые при обыске присутствовали?
- Понятые?
- Ну, дворник, соседи, еще кто-нибудь?
- Нет, только они - тот, что выдавал себя за вас, и еще двое.
- Почему же вы не попросили пригласить кого-либо из домового комитета
или союза квартиросъемщиков?
- Я была слишком растеряна и подавлена происходящим. Поставьте себя на
мое место. Ведь это ужасно.
Что ж, все естественно, не придерешься.
- Они открывали при вас чемодан или так и увезли его закрытым?
Эгерт почувствовала подвох и заколебалась. Жулики не могли просто так
забрать чемодан: они должны были прежде убедиться, что именно в этом
чемодане хранятся драгоценности. Но с другой стороны, когда на квартиру в
любую минуту могут нагрянуть черногвардейцы, работники ВЧК или уголовного
розыска, особо задерживаться им тоже не полагалось.
Эгерт решила, что середину не зря называют золотой.
- Они открыли чемодан, - сказала она, - и быстро ознакомились с его
содержимым. Чувствовалось, что торопятся.
- Содержимое они сверяли с описью драгоценностей "Алмазного фонда"?
Опять едва заметное замешательство. Чувствовалось, что ангел устал
лгать, но что-то мешает ему быть откровенным даже в тех рамках, которые он
сам для себя заметил.
В чем же дело?
Трудно, конечно, быть ангелом, но еще трудней вести допрос небожителя,
не располагая необходимыми для такого допроса фактами.
- Мы вас слушаем, Елена Петровна.
Эгерт уже приняла какое-то решение.
- Тот, кого я считала Косачевским, - сказала она, - иногда заглядывал в
бумагу. Была ли то опись драгоценностей или иной документ, судить не берусь.
Я была так подавлена происходящим! Но, видимо, это была все-таки опись. Да,
определенно опись. Можете так и запротоколировать, - благосклонно сказала
она Хвощикову.
- Что ж, он остался доволен?
- Кто?
- Ну этот, с крючковатым носом...
Эгерт метнула в меня испытующий взгляд из-под длинных ресниц. Кажется,
она почувствовала иронию.
- Как вам сказать...
- Видимо, так, как оно было в действительности, - посоветовал я,
позаимствовав немного простодушия из безграничных запасов Ермаша.
- Убедившись в отсутствии некоторых вещей, главарь был явно
раздосадован, - сказала Эгерт, переоценившая мою осведомленность, ибо я не
имел ни малейшего представления о том, что произошло за несколько дней до
описываемых ею теперь событий.
- Вон как? - сказал я, будто меня больше всего на свете интересовала
реакция лже-Косачевского на пропажу, остальное же было так же хорошо
известно, как самой Эгерт. - Весьма любопытно. Он сразу обратил внимание на
это обстоятельство?
- Сразу. Ведь отсутствовало довольно много ценностей...
"Много" и "мало" - понятия неопределенные. Этим я и воспользовался.
- Ну, не так уж много.
- Около трети.
- Да, пожалуй, - сделав вид, что прикидываю, согласился я. Приблизительно
около трети. Вы правы, Елена Петровна.
- Поэтому, если он что-либо знал о разыскиваемых им ценностях, это не
могло не броситься ему в глаза, - сказала Эгерт, уже почти ощущая себя моей
помощницей в разоблачении лже-Косачевского (любопытно все-таки, существовал
он в действительности или нет?)
- Да, это должно было броситься ему в глаза, - снова согласился я.
Хвощиков потер указательным пальцем кончик своего носа, и его вислые
большие уши налились краской. Он понимал, какую рискованную игру я сейчас
веду, но не знал, чем мне помочь. "Ничего, Григорий Ксенофонтович, мысленно
успокоил я его, а заодно и себя, - главное - не суетиться. Ежели не
суетиться, все станет на свои места".
Несколько нейтральных, ничего не значащих вопросов, в я вновь вернулся
к лже-Коеачевскому.
- Кстати, Елена Петровна, - небрежно сказал я, - он у вас спрашивал о
судьбе исчезнувших из чемодана ценностей?
- Да.
- Как же вы объяснили их отсутствие?
- Я ему сказала все, как оно и было. Вы же знаете, что я не умею
лгать, - поскромничала она. - Я объяснила, что Галицкий отобрал эти вещи и
куда-то их унес, что он собирался их продать или заложить, чтобы достать
деньги для готовящейся акции, что...
- Какой акции? - вырвалось у меня, и уши Хвощикова из розовых мгновенно
стали рубиновыми. Оплошность! Заданный вопрос ставил под сомнение мою
репутацию всезнающего человека. Но Эгерт то ли не обратила внимания на
сказанное, то ли не придала ему особого значения.
- И что же человек, выдававший себя за Косачевского, - поспешно спросил
я, - его удовлетворили ваши объяснения, он вам поверил?
- Не все ли мне равно, Леонид Борисович?
Я понимающе кивнул и попросил перечислить отобранные Галицким вещи.
Само собой понятно, что нам они известны не хуже, чем ей. Но что
поделаешь, формальности приходится соблюдать. Увы, мы с ног до головы
опутаны ими.
Благородный ангел готов был войти в наше положение. Он не знал
наименований всех ценностей "Алмазного фонда", да и времени прошло
порядочно, но в старательности отказать ему было нельзя.
Я ожидал, что перечень начнется с серег-каскадов, из-за которых погибли
в Екатеринбурге агент-осведомитель Горлов и содержательница кабаре "Яик"
Лерер, а в Иркутске был арестован злосчастный монах Афанасий. Но ошибся: в
апреле восемнадца
...Закладка в соц.сетях
