Жанр: Детектив
Розыск 2. Станция назначения - харьков
...того года серьги-каскады еще покоились в чемодане. Галицкий
их не продавал и не закладывал. Вместе с другими ценностями "Алмазного
фонда" они были присвоены лже-Косачевским. Во всяком случае, так утверждала
Елена Эгерт.
Может быть, она их перепутала с какими-либо иными драгоценностями? Ведь
там еще были серьги.
Да, были, но если я имею в виду серьги Фаберже в виде бриллиантовых
каскадов с большими грушевидными сапфирами, то она ничего не перепутала.
Ошибка исключена. Именно эти серьги она запомнила.
Почему? Что ж, она готова признаться. Это, конечно, нехорошо, но... В
общем, она их примеряла перед зеркалом. Что поделаешь, женщина всегда
остается женщиной. Доставала она их и в тот злосчастный день, благо они
лежали в чемодане на самом верху в черном футляре с золотым тиснением. Очень
изящные и красивые серьги. Похожие носила некогда мать Елены, Полина Эгерт.
Но эти были, конечно, значительно дороже тех. Ни отец, ни дед Эгерт не могли
бы себе позволить подобную роскошь. Самой Елене не приводилось раньше видеть
таких крупных грушевидных сапфиров чистейшей воды - целое состояние. И
бриллианты... Какие в них были чудесные бриллианты!
Щеки ангела зарумянились, глаза заблестели, и я, похоже, впервые
безоговорочно поверил в его искренность.
Восхищаясь серьгами-каскадами, ангел ни о чем не умалчивал, не лгал, не
изворачивался.
Да, любопытно было свести вместе Липперта, моего бывшего следователя и
дочь придворного парикмахера. Но это было не реально. Зато, кажется, не
представляло особых трудностей выяснить, что именно подразумевалось
анархистами под "акцией", для которой требовалось продать или заложить часть
ценностей "Алмазного фонда", а заодно попытаться уточнить список отобранных
Галицким вещей.
Почему бы "динамитному старичку" не оказать еще одной услуги
Центророзыску республики? Это было бы только справедливо. В конце концов,
одним из немногих, в ком он, как ему казалось, не ошибся в обидевшей его
России, где только и делают, что веселятся и крадут, был именно я мерзавец,
стяжатель и лицемер, присвоивший сокровища "Алмазного фонда" в
тысяча девятьсот восемнадцатом.
Кажется, это открытие доставило Муратову наибольшее удовлетворение
после его возвращения на родину. Какое удовлетворение? Счастье!
Следовательно, своими самыми счастливыми минутами он обязан мне и
"длинноволосому мальчугану". А за счастье положено платить, дорогой
Христофор Николаевич! Пока вы мой должник. Не забывайте об этом.
Я прервал допрос, чтобы продумать дальнейшую тактику и посоветоваться с
Бориным, который находился в соседнем кабинете.
Отсутствовал я недолго, и, когда вернулся к себе щеки Эгерт по-прежнему
румянились воспоминаниями о серьгах-каскадах.
Она явно не подозревала о той роли, которую они сыграли, покинув
хранившийся у нее чемодан. Похоже, она не знала и о смерти Олега Мессмера, а
тем более о том, что к этой смерти приложил руку Винокуров.
Что ж, Елена Петровна, с некоторыми материалами нашего розыскного дела
я готов вас познакомить. Думаю, они вас заинтересуют.
Когда я читал бумаги, присланные Ягудаевым, я обратил внимание на некую
деталь в прошлом любовницы генерала Волкова, а она была женщина с весьма
богатым прошлым.
Теперь в сочетании с таким странным обстоятельством, как то, что
серьги-каскады госпожи Бобровой-Новгородской в начале девятнадцатого года
оказались у Ванды Ясинской после ее посещения Екатеринбурга, эта
несущественная, казалось бы, деталь представлялась уже более существенной.
Во всяком случае, возникшее предположение нуждалось в проверке. И проверке
тщательной.
Ежели то, что я предполагал, соответствовало действительности, то все
остальное, извлеченное из допроса Эгерт, отходило на второй план.
Но не будем загадывать.
Я задал ей несколько формальных вопросов, которыми обычно принято
завершать допрос, а затем, будто бы между прочим, сказал:
- Кстати, Елена Петровна, может быть, я коснусь неприятных для вас
воспоминаний, но уж таковы мои обязанности. Где вы жили во время...
посещения в двенадцатом году Варшавы? Я имею в виду вашу совместную поездку
с Винокуровым.
Эгерт была озадачена:
- В начале Винокуров снимал номер в гостинице "Бристоль", а затем мы
переехали к его приятелю на дачу, расположенную под Варшавой на берегу реки
Буго-Нарев. Но мне там не понравилось, и мы вернулись в "Бристоль".
- Если не ошибаюсь, тогда при гостинице "Бристоль" имелось кабаре
"Белый филин"?
- Вы не ошибаетесь.
- Вы там бывали?
- Несколько раз.
- Певицу из кабаре помните?
- Эту белокурую девочку? - спросила Эгерт, и в ее голосе я почувствовал
напряжение.
- Да, Ванду Ясинскую.
- Очень смутно. Кажется, она тогда находилась на содержании приятеля
Винокурова... того, чьей дачей мы воспользовались. Запамятовала его фамилию.
- Ну а в Петрограде?
- Что - в Петрограде?
- Когда в конце шестнадцатого года Ясинская объявилась в Петрограде в
театре "Веселая минута", вы с ней не встречались?
- С какой стати?
- Я просто спрашиваю.
- Нет, конечно. Она меня никогда не интересовала - ни как певица, ни
как человек.
- А господина Винокурова?
- Думаю, ваш вопрос лучше всего адресовать ему, - раздраженно сказала
Эгерт.
- Согласен. Но в данном случае мне хочется рассчитывать на вашу
любезность.
Она усмехнулась:
- Ну что вам сказать? Знаю лишь, что эта певичка многим вскружила
голову. Кто-то из-за нее разорился, кто-то собирался стреляться или даже
застрелился - не помню. В общем, с ее именем были связаны скандалы. Она
умела производить впечатление и превращать мужчин в свиней. Что же касается
Винокурова, то даже не знаю, что сказать вам. Я ведь тогда совсем не
интересовалась ни им, ни его жизнью. Но не думаю, чтобы он был среди ее
поклонников. Нет, не думаю. При всех его недостатках, а их у него имелось
неисчислимое множество, он обладал достаточно изысканным вкусом. Этого у
него не отнимешь. Видимо, сказывалась порода. Я, признаться, верю в голубую
кровь. Но разрешите и мне вопрос. Я донимаю, что при допросах этого не
полагается...
- Нет, отчего же.
- Почему вас вдруг заинтересовала Ясинская? Ведь она уж наверняка не
имеет никакого отношения ни к ценностям "Алмазного фонда", ни вообще ко всей
этой истории. Уверена, что эта милая певичка уже давно поет или танцует
где-нибудь в Париже, Праге или Берлине.
- Может быть, - согласился я, - но дело в том, что в девятнадцатом году
она еще находилась в России.
- Вон как? - поразилась Эгерт. - Где же?
- В столице Колчака, в Омске, Елена Петровна.
- Любопытно.
- Безусловно. Но еще любопытней, что оттуда она ездила в Екатеринбург,
где служил тогда господин Винокуров. А самое любопытное заключается в том,
что из Екатеринбурга в Омск она привезла серьги-каскады, о которых мы с вами
так подробно говорили, Елена Петровна.
Я взглянул на Эгерт и поразился: мне еще ни разу не приходилось видеть,
чтобы лицо человека так быстро и так разительно менялось. Менялось на
глазах. Посерела и обвисла кожа щек, запали глаза.
- Вы... хотите... сказать...
- Нет, Елена Петровна. Я ничего не хочу сказать. Абсолютно ничего, за
исключением, понятно, того, что я вам уже сказал. Мне бы только хотелось,
чтобы вы прочли вот эти документы.
- До-ку-менты?
- Да, вот в этой папке.
Я налил в мутный граненый стакан немного воды:
- Выпейте.
- Бла-го-дарю.
Она отстранила стакан. Как слепая, зашарила по столу, натыкаясь на
лампу, чернильницу, пресс-папье.
Хвощиков поспешно протянул ей папку. Трясущимися руками она схватила
ее, но не удержала. Папка выскользнула из рук и упала на стол.
- Вот здесь, - сказал Хвощиков и раскрыл папку на нужном месте. Прошу-с.
- Да, да... благодарю, - и вновь слепые руки зашаркали по столу.
Мне было неприятно наблюдать эту сцену. Кажется, нечто похожее
испытывал и Хвощиков.
Болела голова.
За окном в четко разграфленных решеткой квадратах серело мутное,
напоминающее суп из мерзлой картошки, небо. Будто подвыпивший мастеровой,
покачивался тополек - единственное дерево, которое росло в обширном дворе
Центророзыска. Оно напоминало о том, что где-то, совсем недалеко, есть леса,
реки, озера. А впрочем, черт с ними, с этими лесами и озерами. Существуют ли
они? Может, просто кем-то выдуманы от нечего делать.
Шелест страниц, прерываемый деликатным покашливанием Хвощикова.
Сдавленный, словно гвоздь клещами, голос Эгерт:
- Мерзавец... Он подарил этой шлюхе украденные у меня серьги.
Всхлипывания. Шуршание переворачиваемых Эгерт страниц.
Теперь она, видимо, уже читает резолюцию директора колчаковского
департамента милиции.
Как он там написал? Да... "Против ареста и этапирования О.Г.Мессмера в
Омскую следственную тюрьму не возражаю..."
А может быть, уже добралась до уведомления начальника тюрьмы о смерти
схимника Афанасия, которого никогда не причислят к великомученикам, упокой
господь его беспокойную душу?..
Может быть.
Упорно скребется в окно своими зелеными ветками тополек. Головная боль
утихла, зато явственней стал почему-то запах нафталина.
Я прислушался - снова шелест страниц. Затем - тишина. Значит, дочитала.
Эгерт уже не плакала, но глаза ее были полны слез. Конфузливо и в то же
время деловито возился у стола Хвощиков.
Теперь следовало ждать признания. Что ж, подождем.
А некоторое время спустя, украсив протокол допроса последней кляксой,
Хвощиков поспешно записывал новые показания Елены Эгерт.
Да, она солгала. Она никогда не любила Олега Григорьевича Мессмера и
стыдилась этого. Он заслуживал настоящей любви, которой достойны немногие.
Честный, благородный и великодушный человек, все прощающий людям и ничего
себе.
Но что поделаешь? Русские говорят: сердцу не прикажешь.
Банально? Но оттого, что истина банальна, она не перестает быть
истиной.
Да, она неблагодарная, подлая тварь. Но иной она быть не может. И когда
в девятнадцатом году Винокуров поманил ее пальцем, она забыла про все и
пошла за ним. Забыла про свои обязательства перед богом и людьми, перед
сестрой, обществом и в первую очередь перед Олегом Григорьевичем, которому
исковеркала жизнь. Она бросила под ноги Винокурова свою и чужую честь. Ей
нужно было от него так мало. Но она не получила и этого. Тогда же, в
Варшаве, он готов был завести интрижку с Вандой, которая была совсем
ребенком.
Но к чему вспоминать о Варшаве?
А потом... Потом промелькнувшие, как в кошмаре, все эти страшные годы война,
Февральская революция, Октябрьская...
Она старалась забыть о нем, и ей казалось, что это ей удалось.
Казалось...
А потом случайная встреча у общих знакомых. И все началось заново.
Знал ли он о том, что у нее хранятся ценности "Алмазного фонда"?
Разумеется. Может быть, от нее. Может быть, от кого-то другого. Ей
трудно сейчас вспомнить. Да и какое это имеет значение?
А потом... Потом он предложил ей вместе с ним уехать за границу. Да,
они собирались взять с собой эти драгоценности. Ради него она готова была на
все: на любую подлость, преступление...
Он увез чемодан днем в день ареста Галицкого. А вечером Винокуров
должен был заехать за ней. Но он не приехал... Она прождала всю ночь напрасно.
И тогда она поняла, что вновь обманута, что единственное, что ей
осталось, - это умереть.
К несчастью, ее спасли.
Зачем? Кому теперь нужна ее жизнь?
А этот мерзавец по-прежнему процветает. Теперь из-за него и его
любовницы, этой Ванды, погиб Олег Григорьевич Мессмер...
- Не торопитесь, Елена Петровна. Ваши показания трудно
протоколировать, - сказал я. - Итак, все оставшиеся в чемодане ценности
"Алмазного фонда" были вами в апреле 1918 года добровольно отданы господину
Винокурову?
- Да.
- И больше никакими сведениями о Винокурове и ценностях вы не
располагаете. Так?
- Да.
- История с человеком, выдававшим себя за Косачевского, вами придумана?
- Мне не оставалось ничего иного.
Из информационного сообщения
Центророзыска республики
по делу о ценностях ликвидированной
в 1918 году монархической
организации "Алмазный фонд"
(разослано для сведения и руководства
ряду губернских управлений уголовного розыска)
...В то время как весной 1918 г. во ВЦИК
рассматривался вопрос о подготовке судебного процесса
над бывшим русским императором Николаем II
(вышеуказанный процесс, как известно, не состоялся
из-за наступления белых на фронте и невозможности
эвакуации царской семьи из Екатеринбурга), левые
эсеры и анархисты, настаивавшие на уничтожении
царской семьи, нелегально подготовляли эту
террористическую акцию. В Сибирь и на Урал ими были
направлены боевики. Одну из таких групп возглавил
Б.Галицкий, анархист-коммунист (местонахождение в
настоящее время неизвестно), в распоряжении которого
находились экспроприированные анархистами ценности
"Фонда".
По сведениям Центророзыска, нуждавшийся для
выполнения задания в денежных средствах Б.Галицкий
намеревался реализовать значительную часть
хранившихся у него драгоценностей. Список отобранных
им для указанной цели вещей уточняется. Однако, как
показал опрос причастных к делу лиц, среди
подлежащего реализации находились: 1) "Гермогеновские
бармы", 2) жемчужина "Пилигрима", 3) "Батуринский
грааль", 4) брошь "Северная звезда", 5) "Амулет
княжны Таракановой", 6) "перстень Калиостро", 7)
"Комплимент" и др.
В случае обнаружения вышепоименованных и иных
ценностей "Алмазного фонда" просим принять меры к их
незамедлительному изъятию и сообщить об указанном
начальнику бригады "Мобиль" Центророзыска тов.
Косачевскому...
Приложение:
1. Установочные данные о Галицком и членах его
группы.
2. Предположительный список подлежавших
реализации в 1918 г. ценностей.
3. Описание драгоценностей "Алмазного фонда".
Из описания драгоценностей "Алмазного фонда",
сделанного в 1918 г. по указанию Косачевского
профессором истории изящных искусств Карташовым,
приват-доцентом Московского университета Шперком,
ювелирами Гейштором, Оглоблинским и Кербелем
"АМУЛЕТ КНЯЖНЫ ТАРАКАНОВОЙ" ("Емелькин камень").
Под таким наименованием в среде русских ювелиров
известен медальон в форме сердца из белого (горного)
хрусталя, обрамленный понизу золотой и серебряной
сканью. В скань вставлено усыпанное алмазами кольцо -
оправа для крупного (18 каратов) "восточного
изумруда", т.е. зеленого корунда (изумруд-берилл),
который является исключительно редким камнем,
значительно превосходящим по красоте, блеску и
твердости лучшие изумруды.
Принято считать, что медальон принадлежал
известной авантюристке - княжне Таракановой,
выдававшей себя за дочь русской императрицы Елизаветы
и графа Разумовского.
Объявившаяся во время русско-турецкой войны и
восстания Пугачева, Тараканова пыталась использовать
и то и другое в своих целях. Она утверждала, что
Пугачев - ее сводный брат, сын Разумовского от первой
жены, искусный храбрый генерал и математик, человек,
обладающий редким даром привлекать к себе симпатии
народа.
Обратившись за покровительством к турецкому
султану, Тараканова копию своего письма направила
великому визирю с просьбой переслать ее "сыну
Разумовского, монсиньору Пугачеву". Молва утверждает,
что вместе с копией письма для "монсиньора Пугачева"
был также отправлен и этот медальон.
Любопытно, что при аресте Пугачева в его
кошельке обнаружили два камня, один из них - "белый
восточный хрусталь в форме сердца" (П.С.Потемкин во
время "Пугачевщины". - Русская старина, 1870, т. 2,
с. 412).
По имеющимся в распоряжении историков
документам, оба камня были переданы Пугачеву ржевским
купцом Евстафием Трифоновичем Долгополовым, который в
молодости поставлял в Ораниенбауме фураж для лошадей
будущего императора Петра III и часто того видел. Во
время восстания он "опознал" в Пугачеве свергнутого
царя, а несколько позднее предлагал императрице
выдать правительству "бунтовщика".
"ПЕРСТЕНЬ КАЛИОСТРО". По мнению профессора
Карташова и ювелира Оглоблинского, составители описи
ценностей "Фонда" имели в виду масонский перстень из
коллекции Довнар-Запольского.
Указанный перстень принадлежал вельможе
екатерининских времен Ивану Перфильевичу Елагину,
гроссмейстеру созданного тогда в Петербурге союза
русских масонских лож (по некоторым сведениям, первая
ложа всемирного тайного ордена свободных каменщиков,
или масонов, была основана в России Петром Великим в
Кронштадте).
Получившее широкое распространение во второй
половине восемнадцатого века масонство привлекло к
себе внимание многих известных теософов, алхимиков и
просто авантюристов, в том числе пресловутого графа
Калиостро, учредившего в Париже ложу египетского
масонства.
В 1779 году Калиостро посетил Петербург, где жил
в доме Елагина. Он встречался с Потемкиным, Григорием
Орловым, а возможно и с императрицей, хотя в
дальнейшем Екатерина II написала две комедии,
высмеивающие самозваного графа, а сам Калиостро был
выслан за границу.
Легенда утверждает, что, покидая гостеприимный
дом Елагина, Калиостро подарил великому мастеру союза
русских масонских лож свой "магический" перстень.
Однако это представляется маловероятным хотя бы в
силу того, что "великий мастер египетского масонства"
в то время слишком нуждался в деньгах, чтобы делать
подобные подарки. Достаточно сказать, что жена
Лоренца совсем не стеснялась продавать русским
придворным дамам "жизненный эликсир", который должен
был омолодить их, а сам Калиостро так увлекся платным
врачеванием вельмож, что возмущенный конкуренцией
придворный доктор великого князя, будущего императора
Павла I, вызвал его на дуэль. Поединок, правда, не
состоялся. "Так как право выбора оружия за мной, -
сказал, якобы, Калиостро, - а дело идет о
превосходстве противников по части медицины, то я
предлагаю вместо шпаг или пистолетов яд. Каждый из
нас дает друг другу по пилюле, и тот, у кого окажется
лучшее противоядие, останется победителем".
По утверждению современников, врач великого
князя предпочел от подобного рода дуэли
воздержаться...
О том, что перстень Елагина был сделан в России
во второй половине восемнадцатого века и не имеет
никакого отношения к Калиостро, свидетельствуют также
манера исполнения и вставка. Для перстня использован
модный в высшем русском обществе того времени и
крайне редкий цейлонский водяной сапфир - драгоценный
камень, обладающий превосходным дихроизмом, т.е.
двухцветностью, способностью менять свой цвет в
зависимости от того, как и при каком освещении на
него смотришь.
Перстень был лучшим экспонатом в собрании
Довнар-Запольского и представляет значительную
художественную, историческую и денежную ценность.
Основа перстня - вырезанная на овальном водяном
сапфире весом 22 карата с четвертью гемма,
вставленная в серебряный каст с короткими овальными
крапанами. Шинка кольца - из золота, широкая,
особенно в своей верхней части. На гемме изображен
символизирующий могучую преобразующую силу масонства
Геркулес. Он вооружен палицей, на его правое плечо
наброшена шкура льва (победа над звериным царством
жестокости, страстей, страхом неведения и слепого
фанатизма). В правой руке гиганта - оливковая ветвь,
означающая мир между людьми, братскую любовь человека
к человеку, гуманность и великодушие. Над головой
Геркулеса сияет солнце, т.е. озаряющий все и вся
истинный свет учения свободных каменщиков. На
крапанах, с помощью которых гемма закреплена в
перстне, чернью изображены обычные атрибуты
масонства: циркуль, наугольник, молоток каменщика,
акация, череп со скрещенными берцовыми костями и др.
Архив Елагина хранился в архиве министерства
иностранных дел. Судьба коллекции Довнар-Запольского
неизвестна.
"КОМПЛИМЕНТ" - бонбоньерка работы ювелира
Сушкаева. Золото, перегородчатая эмаль, самоцветы.
Описывая моды середины восемнадцатого столетия,
знаток старого Петербурга и Москвы М.И.Пыляев уделяет
немало места мушкам и блохоловкам. И те и другие
пользовались тогда широкой популярностью.
Помимо своего прямого назначения ловушки для
блох являлись украшением, и некоторые были подлинными
произведениями ювелирного искусства. Их обычно носили
на груди. Они делались из золота, серебра или
слоновой кости и представляли собой небольшие трубки
со множеством дырочек. Внутрь такой трубки
ввертывался стволик, смазанный липким веществом, к
которому и приклеивались надоедливые насекомые.
Необходимой принадлежностью являлась также
бонбоньерка для мушек. Ее обязательно возили с собой
на балы, гулянья, в театр и т.д. Мушки, которые
иногда именовались "языком любви", являлись
своеобразным средством общения. С помощью тафтяных
мушек можно было кокетничать с кавалерами,
объясняться с любовником или устраивать сцену мужу.
Все зависело от размеров мушек, их формы, а главное -
от того, где именно дама их наклеила на своем лице.
Так, мушка в виде звездочки на середине лба
называлась "величественной". Она означала, что
красавица не расположена сейчас к флирту и не желает
замечать своих поклонников. Мушку на виске у самого
глаза именовали "страстной", на носу - "наглой", на
верхней губе - "кокетливой". А приклеив крошечную
мушку к подбородку, дама говорила предмету своей
страсти: "Увы, я вас люблю, но это совершенно не
значит, что вы можете на что-либо рассчитывать".
Бонбоньерка работы Сушкаева - овальной формы,
внутренняя сторона крышки - зеркальце в золотой рамке
с виньетками. Внутри коробочка разделена узорчатой
перегородкой на две части: одна - для набора тафтяных
мушек, другая - для стволиков блохоловки.
Известна среди специалистов под названием
"Комплимент", так как в ее украшении самоцветами
широко использована символика драгоценных камней.
Так, крупный гиацинт в центре крышки означал, что
владелица бонбоньерки умна и бережет свою честь.
Гранат свидетельствовал о ее верности обещаниям,
аметист - о том, что она умеет обуздывать свои
страсти. Яспис заверял в скромности, а изумруд сулил
счастье.
На аукционе в Петербурге в 1884 году, когда
распродавалась коллекция Галевского, "Комплимент" был
приобретен неизвестным покупателем за двенадцать
тысяч рублей ассигнациями.
Глава шестая
При попытке к бегству...
I
После психологических вывертов Эгерт, ее вранья, истерик и надрывов
Перхотин и его родственница действовали на меня успокаивающе. Я даже
проникся некоторым пониманием народничества. Что ни говори, а длительное
общение с интеллигенцией утомляет. Почему же не "пройтись" в народ? Для
здоровья и то полезно.
Правда, Кустаря и Улиманову нельзя было отнести к лучшим представителям
мужицкой Руси. Но тут следовало сделать скидку на то, что мое "хождение"
ограничивалось стенами уголовного розыска, а здесь, как известно,
привередничать не приходится.
Кустарь не относил себя к людям дна. Скорей, наоборот. Он считал, что
кое-чего в жизни добился. Чувствовалось, что Перхотин, по кличке Кустарь,
ему нравится. А почему бы и нет? Не ветродуй какой, а мужик самостоятельный,
солидный с поведением.
Держался он не вызывающе, но с чувством собственного достоинства, как
человек, хорошо знающий себе цену и не собирающийся продешевить. Кустарь
охотно отвечал на вопросы, уважительно именуя себя "мы".
"Мущинский разговор - он и есть мущинский разговор. Такой разговор мы
завсегда понимаем, - говорил он, деликатно почесывая мизинцем правой руки
затылок. Мы, гражданин уголовный начальник, все напрямки выкладываем. Что
было, то было - чего не было, того не было. Чего нам тень на плетень
наводить?"
Перхотин стосковался в камере по собеседнику и был не прочь потолковать
с "мышлявым" человеком, как он благосклонно охарактеризовал меня. Его
жизненная мудрость своей прямолинейностью и увесистостью напоминала железный
лом. С ее помощью легко было сбить с амбара замок или проломить чью-либо
голову. По мнению Перхотина, главное - чтобы каждый при деле нах
...Закладка в соц.сетях
