Жанр: Детектив
Розыск 2. Станция назначения - харьков
...ам, понятно, никакого ограбления не было и не могло
быть. Что там возьмешь, кроме пригоршни вшей? Так что дом Ругаева сразу же
отпал.
- А где же оказалась вторая квартира с зеленой дверью?
- В Белгородском проезде, Леонид Борисович.
- В каком доме?
- В доме Котова.
- Это там, где Прозоров жил?
- Да-с, там, где Прозоров.
- Уж не хотите ли вы сказать, что Кустарь ограбил квартиру Прозорова?
- Именно так. Дверь этой квартиры обита зеленой клеенкой.
- Может быть, совпадение?
- Мы несколько раз перепроверяли, Леонид Борисович. Ошибка исключена. И
драгоценности "Алмазного фонда", и экспонаты Харьковского музея Кустарь
похитил там. И письмо, видно, там же хранилось.
- Но, может быть, квартира была ограблена Кустарем при прежнем
съемщике?
- Нет, Прозоров тогда уже жил здесь. Он вселился сразу же после выписки
из госпиталя. Он-то и обил зеленой клеенкой дверь. Такую клеенку выдавали по
ордерам в пятнадцатом распределителе.
Итак, человек, которого мы с Бориным столько времени разыскивали,
пытаясь разгадать тайну письма и отыскать драгоценности "Фонда", находился,
оказывается, рядом с нами, в здании Центророзыска. И хотя плясали мы, как и
положено, от печки, а ни до чего путного не доплясались...
- Прозоров не был в курсе подготовленной нами операции, - сказал
Борин. - А когда сообразил, куда и зачем Кустарь его ведет, то...
Да, Кустаря погубила память, а Прозорова - нервы. Прояви он тогда
немного выдержки - и вряд ли бы Борин добрался до квартиры с зеленой
дверью...
Но чего сама по себе стоит теперь эта квартира!
III
"Тупик" - это полюбившееся Ермашу слово мы тщательно избегали, но иной
раз оно вертелось на языке у меня самого.
Что поделаешь, вся история с квартирой Прозорора и с ним самим
представлялась настолько несуразной, а главное - перекрывающей основные пути
дальнейшего розыска, что после нее трудно было говорить о перспективах.
Практически теперь вся надежда сводилась к Шидловскому. Предполагалось, что
он попадет в засаду, которую мы по-прежнему держали на квартире Прозорова.
Если Шидловский бывал у Прозорова раньше, то, видимо, должен появиться и
теперь. Но уж слишком много здесь было всяческих "если".
Да и когда Шидловский может зайти или заехать к Прозорову? Через
неделю? Через две? Через месяц?
Да, проморгали Прозорова, проморгали! И когда Ермаш с предельно
простодушной улыбкой вспомнил как-то о своей бабушке, которая целый день
разыскивала очки, оказавшиеся у нее на носу, я только смог ему ответить еще
более широкой улыбкой, настолько простодушной, что на лице Ермаша мелькнуло
что-то вроде сочувствия.
- Да ты уж слишком, Косачевский, - сказал он. - Как вышло, так вышло...
А об "Алмазном фонде" можешь покуда мне не докладывать. Поговорим о других
розыскных делах. Всему свой черед. - И не удержался: - Эгерт ты показывал
фотографии Прозорова и Шидловского?
- Показывал.
- Ну?
- Прозорова будто видит впервые.
- А Шидловского что, опознала?
- Говорит, что это Жакович.
- Кто?
- Офицер, который, после казни Каляева помогал его семье, а в
восемнадцатом финансировал попытку освободить в Алапаевске сестру царицы Елизавету
Федоровну.
- Тот, что ездил вместе с Уваровой и Эгерт на Валаам к Олегу Мессмеру?
- Вот-вот. Я еще тогда Сухова для проверки в Петроград посылал.
- Помню. Уверена, что Жакович?
- Уверена.
- Этого еще здесь для пущей путаницы не хватало, - со злостью сказал
Ермаш. - Паршивое дело!
Что и говорить, паршивое. Уж такое паршивое, что дальше некуда!
Ни одно дело, которыми занималась бригада "Мобиль", не было связано с
таким неимоверным количеством неудач, как розыск сокровищ "Алмазного фонда".
Чехарда фактов, обилие версий, нагромождение самых разнородных событий и
ошибки. Бесчисленные ошибки.
Казалось, судьба не то что подсмеивается, а просто издевается над нами,
заманивая в тот или иной тупик гигантского лабиринта с бесчисленным
количеством перекрещивающихся между собой ходов и переходов.
И все же, как я неоднократно убеждался, судьба вовсе не стремилась
полностью лишить нас надежды на благополучный исход. Вдоволь поиздевавшись,
она не забывала и обнадежить, подбросив тот или иной подарок.
К таким подаркам своенравной судьбы, которую покойный Артюхин
почтительно именовал богом ("Бог не обидит: бабу отымет, так девку даст"), я
бы отнес письмо Харьковского губернского уголовного розыска, полученное
вскоре после открытия, сделанного Бориным относительно зеленой двери, и
долгожданный приезд в Москву комиссара бандотдела Харьковской ЧК Сергея
Яковлевича Приходько.
Письмо из Харькова было ответом на нашу ориентировку. Узнав от Эгерт,
что Галицкий отобрал из ценностей "Фонда" ряд вещей для реализации, мы
отправили в некоторые управления и отделы уголовного розыска соответствующие
сообщения. Мы просили в случае обнаружения той или иной ценности "Фонда"
принять меры к ее изъятию и незамедлительно сообщить об этом в Центророзыск.
Шансов на успех, учитывая условия гражданской войны, организационную
неразбериху и всяческие неурядицы, было, конечно, мало. Но угадай, где
потеряешь, а где приобретешь. И вот пожалуйста, неожиданно выскочило на
поверхность пресловутое "авось", про которое никогда не забывал многоопытный
и великомудрый Борин.
На этот раз "авось" имело форму официального письма с бледно-лиловым
штампом, исходящим номером, датой и художественно выполненной подписью в
овальном орнаменте завитушек.
Харьковское "авось" в лице начальника губернского уголовного розыска
сообщало, что при обыске на квартире у Павла Алексеевича Уварова,
подозреваемого в скупке и спекуляции золотом и валютой, среди прочих
подлежащих изъятию вещей, спрятанных в отхожем месте (к письму прилагалась
фотография отхожего места, являвшаяся наглядным свидетельством того, что
бывшему тобольскому вице-губернатору пришлось в Харькове поступиться
привычным комфортом), обнаружен мужской перстень с крупным сапфиром. На
сапфире изображен Геркулес, вооруженный палицей, с наброшенной на плечо
шкурой льва и оливковой ветвью в руке.
В качестве эксперта в уголовный розыск был приглашен "музраб". Сей
"музраб", то есть работник музея, и дал заключение, что этот перстень в
присланном нами описании драгоценностей "Алмазного фонда" именуется
"перстнем Калиостро", "хотя не имеет, как научно доказано, никакого
касательства к этому итальянскому авантюристу восемнадцатого века".
Об Уварове, одном из немногих членов "Алмазного фонда", застрявших в
России, мы имели некоторые сведения от нашего сотрудника Ягудаева, который
прислал из Екатеринбурга обнаруженные в архивах колчаковского департамента
милиции документы о розыске ценностей "Алмазного фонда".
После Екатеринбурга Ягудаев отправился в Тобольск, где навел справки об
Уваровых и матери Бориса Галицкого, вдове чиновника по особо важным
поручениям при тобольском генерал-губернаторе, Марии Трофимовне Галицкой.
Ягудаев сообщил в Центророзыск, что чета Уваровых проживала в Тобольске
до лета восемнадцатого года, а затем переехала куда-то на Урал. Но в начале
девятнадцатого Павел Алексеевич Уваров (кузина братьев Мессмеров к тому
времени перебралась в Харбин) трижды был в Тобольске, где неизменно навещал
Галицкую и подолгу с ней беседовал.
К моменту приезда в Тобольск Ягудаева мать террориста, полуослепшая
старуха, находилась в глубоком старческом маразме. Зато опрос ее приживалки,
пожилой, но бойкой женщины с ясным умом и неплохой памятью, дал далеко не
безразличные для нас сведения.
Так, в частности, мы узнали, что визиты Уварова к старухе если и не
были инспирированы колчаковской контрразведкой, разыскивающей неугомонную
группу Галицкого, которая или готовила очередное покушение на читинского
диктатора атамана Семенова, или пыталась подстрелить, как зайца,
"бесстрашного рыцаря" чешского воинства генерала Гайду, то уж, во всяком
случае, были весьма далеки от филантропии.
Несчастная старуха и ее судьба не занимали Уварова. Его интересовали
лишь ценности "Фонда", которые, по его предположениям, все находились у
Галицкого. Уваров пытался запугать Галицкую, грозил ей земными и небесными
карами, хотел с ее помощью вступить в какое-то соглашение с террористом. Но,
кажется, с Галицким ему встретиться не удалось.
Со слов той же приживалки, Ягудаев сообщил, что Галицкий приблизительно
в то же время, что и Уваров, несколько раз тайно, преимущественно по ночам,
навещал мать. Затем он исчез. А в начале двадцатого какой-то приезжий
сообщил Галицкой, что Бориса уже нет в живых. Где, когда и при каких
обстоятельствах он погиб, приживалка не знала.
Весть о смерти сына окончательно доконала старуху. Она перестала
узнавать знакомых, начала заговариваться, забывать о том, что произошло
несколько минут назад. "Одной ногой на земле, а другой уж на небе", говорила
о ней приживалка.
Предполагая, что Галицкий действительно мог хранить ценности в доме у
матери, Ягудаев с помощью работников Тобольской милиции произвел обыск, но
ничего там не нашел, кроме каблука от сапога Николая Второго (приживалка
была ярой монархистской и обменяла у солдат эту стоптанную реликвию на три
фунта постного масла, две головки сахара и фунт сала).
Что же касается Уваровых, то, по собранным Ягудаевым сведениям, кузина
братьев Мессмеров была из Харбина переправлена заботливым супругом в Японию,
где уже обосновался дальний родственник Уваровых, успевший заблаговременно
перевести в Токийский банк солидную сумму в твердой валюте, что являлось
надежным залогом гостеприимства, доброжелательности, искреннего сочувствия и
горячей любви.
Сам же Павел Алексеевич то ли из патриотизма, то ли из какого иного,
менее благородного, чувства решил пока Россию не покидать и отправился к
далеким и манящим берегам Черного моря.
И вот он объявился в Харькове. Не в роли идейного противника Советской
власти, члена "Алмазного фонда", борца, монархиста, а в роли спекулянта,
хранящего свое достояние в отхожем месте. В этом была некоторая символика.
Но в данном случае меня интересовало совсем иное: как "перстень
Калиостро" перекочевал от Галицкого к Уварову. Может быть, бывший командир
анархистского отряда "Смерть мировому капиталу!" хранил драгоценности
все-таки в Тобольске в доме матери и Уварову удалось их каким-то образом
выманить или просто отобрать у старухи?
А может, Уваров, вопреки показаниям приживалки, все-таки встречался с
Галицким в Тобольске или где-то еще и между ними состоялась сделка?
Но как бы то ни было, бывший тобольский вице-губернатор Павел
Алексеевич Уваров, член монархической организации, созданной для
освобождения царской семьи, и "перстень Калиостро", который сын чиновника по
особым поручениям при тобольском губернаторе Борис Галицкий намеревался
продать, чтобы уничтожить ту же самую царскую семью, забросав бомбами
особняк Ипатьева в Екатеринбурге, заслуживали того, чтобы, не искушая судьбы
и проглянувшего сквозь тучи манящего "авось", немедленно выехать в Харьков,
препоручив все московские дела Борину и Сухову.
Чем черт не шутит, может, в Харькове на какой-нибудь скромной улочке, в
не менее скромном домике, где-то в нужнике, вроде того, что изображен на
присланной нам фотографии, и покоится разыскиваемый нами ключик?
Но когда я давал последние указания Петру Петровичу и Сухову, который,
расследуя крупное хищение, давно уже мечтал приобщиться к розыску ценностей
"Алмазного фонда", по узкой, как дорога в рай, лестнице Центророзыска,
опираясь на трость, тяжело поднимался светловолосый человек с коротким
носом, широким ртом и длинным мандатом.
Льняные волосы и курносый нос говорили сами за себя. Хромота
свидетельствовала о ранении. Что же касается мандата, то он, по замыслу его
создателей, должен был вызывать у всех глубокое почтение, некоторый страх и
надежно защищать своего владельца от обывательского равнодушия,
бюрократизма, контрреволюционного саботажа и прочих опасностей, которые
могли помешать ему выполнить свой долг во время пребывания в столице.
Документ был составлен по всем правилам. Но в двадцатом году к мандатам
успели привыкнуть. Теперь уже ни на кого не производили впечатления
угрожающие штыки подписей, ядра печатей и шеренги штампов. Теперь, чтобы
создать всепробивающий мандат, нужно было быть творцом. Из сотен мандатов,
которые прошли через мои руки, на меня произвел неизгладимое впечатление
всего лишь один, написанный красными, как кровь, чернилами. Каждый
прочитавший его понимал, что, не окажи он всемерного содействия обладателю
этого документа, он: а) предаст мировую революцию, б) будет объявлен вне
закона, в) тут же поставлен к стенке.
Этот мандат действительно вызывал трепет. Он принадлежал полномочному
представителю Особой чрезвычайной комиссии по сбору у населения кальсон для
трудармии...
И все же мандат светловолосого человека с тростью и он сам были приняты
у нас если не со страхом, то с должным уважением и радушием.
Несмотря на то что его приход прервал совещание, я, не дочитав до конца
мандата, предложил ему стул, Борин, не задумываясь, угостил папиросой.
Хвощиков, успешно осваивавший послереволюционный лексикон, выразил надежду,
что погода в Харькове "на ять", а Сухов поспешно отправился в комендатуру
распорядиться насчет самовара.
Короче говоря, по выражению самого гостя, комиссара бандотдела
Харьковской ЧК Сергея Яковлевича Приходько, приняли его в Центророзыске "по
першему классу".
Учитывая, что большинство бандотделов губернских ЧК - и в России и на
Украине - работало в таком тесном контакте с органами уголовного розыска,
что никто не мог толком разобраться, где кончается бандотдел, а где
начинается уголовный розыск, я не сомневался, что смогу получить от
Приходько исчерпывающие сведения об Уварове, его окружении и загадочном
нужнике, где помимо "перстня Калиостро" хранились, видимо, другие интересные
вещи. Но увы, каждый человек - неизменный должник. Как муха в паутине, он
постоянно бьется в бесчисленных долгах: товарищеском, родственном, долге
чести, совести, приличия. Я же бил по рукам и ногам опутан долгом
гостеприимства. И этот проклятый долг мешал сразу же приступить к делу.
Расплачиваясь по нему, следовало вначале побеседовать не о каких-то там
спекулянтах валютой, а о вещах солидных, серьезных, волнующих каждого
честного и солидного гражданина: о положении на фронтах, о том, что творится
в деревне, о снабжении продовольствием в Харькове и Москве, о совещании в
ВЧК, на которое и приехал Приходько. Потом нужно было выразить сочувствие
бандотделу Харьковской ЧК, который пока не может ничего найти из расхищенных
бандой Лупача экспонатов музея, кроме изъятых у Кробуса двух гемм и медали
работы Витторио Пизанелло...
Что поделаешь! Мы лучше, чем кто бы то ни было, можем понять те
трудности, с которыми сталкиваются сотрудники бандотдела. Но нет никаких
сомнений, что рано или поздно Харьковская ЧК вернет народу все, что
хранилось в музее. Что же касается нас, то мы со своей стороны постараемся
оказать харьковчанам посильную помощь...
И вот тут моя тирада была прервана коротким, но внушительным "ни",
произнесенным нашим гостем. Хотя я не был знатоком украинского языка, но
все-таки понимал, что "ни" обозначает "нет".
- Простите?.. - выставил вперед свою остроконечную бородку Борин. - Вы
отказываетесь от сотрудничества с нами?
- Ни.
- П-постой, Сергей Яковлевич, п-постой, - сказал Сухов, имевший
привычку переходить с человеком на "ты" после первой же кружки чаю. - Что "ни"?
- Не лезь попередь батьки в пекло, - остановил его комиссар бандотдела.
Он не торопясь допил чай и, не прибегая уже к "украинской мови" (как я потом
узнал, несмотря на свою фамилию, он всю жизнь прожил в Костроме, а в Харьков
его забросила гражданская война), сказал:
- Мы не три музейных экспоната нашли, а двести.
От неожиданности Павел обжегся кипятком и заговорил по-украински:
- Скильки?!
- Двести, друг ситцевый.
- Пяток, мабуть?
- Двести.
- Брешешь, - сказал Павел и смолк, исчерпав, видимо, свой скромный
запас украинских слов.
Приходько с треском раздробил белоснежными зубами кусочек сахара и
протянул Павлу пустую кружку:
- Плесни еще...
- ...парубок, - подсказал я.
- Во-во, парубок, - обрадовался он и, поставив на стол кружку с
дымящимся чаем, солидно сказал:
- Брешут, парубок, тильки собаки у околицы, а я не брошу.
- Ну врешь, - миролюбиво поправился Павел.
- Ни, - не согласился Приходько. - Привираю - да, но не вру. Да и
привираю-то самую малость. Избави бог от вранья. Я за правду держусь, как
дитя за подол матери. Меня правде отец еще в отрочестве учил. Да как!
Сколько лет прошло, а учебное то место и по сей день чешется! Как сяду - так
тут же о правде и вспоминаю. Так что о вранье ты зря.
Борин улыбнулся: Приходько ему нравился.
- А "малость"-то... велика? - деликатно спросил он.
- С привиранием?
- Да-с, ежели позволите.
- Да нет, - заверил его Приходько. - Тильки для счету. Ровненько чтоб
было.
- Вроде как бы для округлости?
- Для ее самой.
- А списочек-то имеется? - с той же деликатностью спросил Борин,
стремясь уточнить размеры "малости", которая потребовалась Приходьке для
"округлости".
- Имеется, имеется, - успокоил Борина Сергей Яковлевич. - Сейчас
пошукаем.
- Мабуть, и н-найдем, - съехидничал Павел.
- Найдем, парубок, найдем, - заверил его Приходько. Он извлек из
офицерской полевой сумки сложенные вчетверо листы бумаги. - Дывись, парубок,
и завидуй. Нашими доблестными ребятами найдено, изъято и возвращено
трудовому народу сто шестьдесят девять экспонатов музея.
Действительно, в списке насчитывалось сто шестьдесят девять предметов.
Тут были златники Владимира Равноапостольного и восемь золотых монет
Дмитрия Донского с именем хана Тохтамыша на оборотной стороне, пять золотых
лидийского царя Креза, одна из двух серий исторических медалей, выбитых при
русской императрице Екатерине II, геммы и многие другие ценности из
богатейших коллекций музея.
В отличие от нас, харьковчанам было чем похвастать. И если Приходько
округлил, то самую малость, причем эта "малость" действительно была
невелика. Выходило, что Харьковскому музею возвращено более половины
разграбленных Лупачом экспонатов.
- Ну как? - спросил Приходько.
- З-здорово, - откликнулся Павел.
- Так-то, парубок.
- Гляжу я на список, та й думку гадаю... - сказал я.
- У кого нашли, где нашли и как нашли? - подхватил Приходько. - За тем
к вам и заявился.
- Кстати, мы тут письмо из Харьковского уголовного розыска получили
относительно одной из вещей "Алмазного фонда", - сказал я.
- О "перстне Калиостро", который в нужничке у гражданина Уварова
обнаружили?
- Совершенно верно.
- Знаю, - кивнул Приходько. - И про письмо знаю, и про Уварова, и про
нужничок. Ведь на тот нужничок я их вывел. Там немало и экспонатов музея
было. Уж так получилось, что переплелось все. Вот с чего только начать?
- Может, с н-начала? - предложил Сухов.
- А где оно, начало-то? - сказал Приходько. - Куда ни ткнешь, всюду
середина. Ну да ладно, нехай.
Значит, так. О том, что нами задержан спекулянт Кробус с двумя геммами
и золотой медалью, мы вам сообщали. Верно? Ну вот. А допрашивал того Кробуса
я. Самолично.
Скользкий гражданин, доложу я вам: ни за руку не ухватишь, ни за ухо.
Будто салом смазали. И так я его, подлеца, вертел и этак - ни в какую. И
чего только не вытворял!
Вроде как игру со мной какую затеял. В глаза смеется.
Так, дескать, и так, выкладывает, на фу-фу, гражданин начальник,
желаете меня взять, а ежели по-интеллигентному - на сухую. Помилуй, говорю,
какая сухая, когда с поличными тебя припечатали? Слепой ты, что ли? Вон она,
медалька золотая. Не видят глазыньки, так пощупай, ручки-то есть? А это,
говорит, не поличные. А что же? Так, говорит, то ли кукиш, то ли обман
зрения. Я, говорит, мог эту медаль и в картишки выиграть, и в канаве найти.
А нет - так у кого на пачку махорки выменять. И медаль и камешки. Врешь,
говорю. А вы, говорит, докажите. Может - вру, а может - как на исповеди. И
усмехается косенько. Дескать, что, взял? И не такие, как ты,
умники-разумники на мне свои зубки ломали.
Ладно, думаю, парубок, - ввернул Приходько полюбившееся ему слово, мне
своих зубов для дела не жалко. Хрен с ними, с зубами. Все до единого
искрошу, а тебя хоть деснами, а дошамкаю.
Провожу у него обыск. Не по форме - по совести. Весь дом по кирпичикам,
каждую половицу на ощупь.
Пустышка!
Обыск у евонного брата - пустышка!
Обыск по малинам да у друзей-приятелей - пусто.
Что дальше-то делать? Ума не приложу. Всем своим пролетарским нутром
чувствую, что возле да около хожу, а до сути никак не доберусь. Будто
колдовство какое.
И остаться бы мне при одной той медальке да при собственном интересе,
ежели б не хитрость Кробуса... Ух хитрован был! До чего ж хитрован! Самого
себя перехитрил парубок...
Вызывает меня через недельку начальство. Хмурится. Ну, дело ясное: по
всему видать, откуда ветерок дует. Стою руки по швам, как положено.
"Долго еще, - говорит, - дорогой товарищ Приходько, собираетесь
революционную законность нарушать?"
Молчу, а сам в угол поглядываю, где неимоверной красоты дама сидит. Не
дама - королева. Ну будто с картинки. Кто такая?
А начальство говорит:
"Это, товарищ Приходько, сестра гражданина Кробуса, что за вами
числится. И написала она заявление о незаконном двухнедельном содержании в
тюрьме своего родного брата. И судя по документам дела, обоснованное
заявление. Так что, дорогой товарищ Приходько, сами понимаете..."
"Так точно, - говорю, - понимаю: раз веских доказательств вины Кробуса
нет, значит, надо выпускать. Ничего не поделаешь и ничего не попишешь законность.
Пускай дышит всеми своими жабрами и дальше спекулирует, покуда
по-настоящему не загремит. А потому, - говорю, - пусть эта миловидная
гражданочка вытрет свои горючие слезы кружевным платочком и спокойненько
почивает. С революционной законностью спору у нас нет - выпустим братца".
Начальство довольно. Дама всеми своими жемчужными зубками, как на
экране синематографа, улыбается. А я грущу будто: тяжко, дескать, жулика
выпускать.
Да только грусть та для вида...
Выхожу из кабинета - плясать хочется. Так бы я пошел вприсядку, ежели б
не нога пораненная.
Влип, думаю, хитрован. По самую макушку влип.
Ведь я того Кробуса и всю его родню до сотого колена за прошедшие
полмесяца вдоль и поперек доисследовал. И нрав, и биографию, и где у кого на
каком месте бородавка растет или чирей вызревает. А ежели вызревает, то
какой спелости и сочности. А потому досконально знаю: нет сестры у Кробуса.
Братья есть, верно, а сестры нет. Значит, что? Вот то-то и оно...
Выпустили мы Кробуса. Ну, понятно, не одного - с "хвостиком". Все чин
чинарем. А сами о "королеве" стали справочки наводить. Оказалось, что при
деникинцах она с офицерами контрразведки хороводилась, всякие там картинки,
камешки драгоценные да вещицы из золота коллекционировала. Ну и со
спекулянтами на "черной" бирже пасьянсы раскладывала. А когда Советская
власть установилась, то и такой мелюзгой, как Кробус, не брезгала. По
домашности-де все пригодится.
Много чего о "королеве" узнали. А как узнали - с обыском к ней
нагрянули.
Вот тут она и заплакала горючими слезами в кружевной платочек. И не
зазря - было с чего плакать: тридцать семь старинных золотых монет изъяли да
пяток золотых медалей.
Ну и пошли вопросики: как так - муж дьяк, а жена попадья?
Молчит. День молчит, другой, а там, глядишь, и заговорила. Стала на
Кробуса капать. Так хитрована обкапала, что места живого не сыщешь. Уж он
мне и то жаловался: "Выть, - говорит, - мне волком за мою овечью простоту!"
А там, глядишь, вывела "королева" и на Уварова...
Когда я слушал Сергея Яковлевича, у меня мелькнула некая мысль, а
вернее, предположение - маловероятное, а потому и соблазнительное.
- Как фамилия дамы?
- "Королевы"-то?
- Ее самой.
- Ясинская.
- Ванда?
- Ванда. Ванда Стефановна Ясинская, - удивленно подтвердил Приходько,
не забыв все-таки налить себе очередную кружку чаю.
С гостем из Харькова мы проговорили до вечера.
К концу нашей беседы я показал Приходьке несколько фотографий, в том
числе фотографии Шидловского-Жаковича, Прозорова, Галицкого и Винокурова.
- Этого раньше видел, - сказал он, указывая на снимок
Шидловского-Жаковича.
- Когда? Где?
- В Харькове, осенью девятнадцатого. Я тогда в подполье связным был. С
партизанами связь поддерживал. Раза два видел его. Вот и запомнился. Офицер,
фамилии не знаю. Будто в контрразведке служил. Вы о нем Леонова
поспрашивайте. Он уж лучше, чем кто иной, знает. Все, что треба, от его
получите - и что и как.
- Кто это Леонов?
- Василий Никанорович Леонов, - сказал Приходько. - Он в девятнадцатом
был членом Харьковского подпольного большевистского ревкома. А теперь в
Москве живет. Говорили, будто в ВСНХ служит. Поищите его.
- Ну как, Петр Петрович, - обратился я к Борину, - пошукаем Василия
Никаноровича Леонова?
-
...Закладка в соц.сетях
