Жанр: Детектив
Леди-бомж 1-2.
...а, как на дрожжах, присосавшись к корпоративному корыту.
Туманская их сдерживала, но Сим-Сим явно упустил момент, когда эта
махина подмяла его под себя и начинала
руководить им и сама решать, что надо делать.
Во всяком случае, как я могла понять из первой информации, денег на
себя здесь не жалели. И когда кадровичка
выдала мне справочку, я обалдела не столько от контрактных сумм жалованья,
сколько от количества кормящихся: в
девяностом Туманская начинала с четырьмя соратниками, ныне только в главном
офисе было шестьдесят четыре оглоеда,
включая охранную службу Чичерюкина, службу не общей, а коммерческой
безопасности, армию помощников, но больше
ногастых помощниц сексуально озабоченного возраста, в основном из числа
родственников авторитетных спецов.
Но все это дошло до меня потом, а в тот день, когда я впервые вступила
в офис в новом ранге, я завелась просто изза
элементарной бабской обиды: как же так - я есть, а меня как бы и нет?
Совершенно инстинктивно, на белой ярости, я
выкинула штуку, которая, как позже выяснилось, послужила началом новой эпохи в
жизни Главного Дела - времени новой
Туманской.
Мне их надо было долбануть под дых. Всех разом. Всех этих лощеных,
откормленно-благополучных, заставивших
весь двор своими иномарками, среди которых затесалась лишь пара "жигулят".
Карловна недоуменно наблюдала за тем, как я изучаю вывешенный у двери
кабинета план эвакуации служивых из
здания в случае возгорания, со всякими стрелочками, которые почти все выводили
на двор. План был утвержден пожарной
инспекцией, о чем свидетельствовала муниципальная печать.
Я поглядела на потолок, в него была вделана пупочка пожарной
сигнализации, которая сработала бы автоматически
в случае задымления и появления высокотемпературного очага в кабинете. В стенном
шкафчике был припрятан
портативный пенник-огнетушитель с раструбом, как у мультипликационного мушкета.
Конечно, можно было бы развести
костер из подручных материалов на полу, но мне было жалко ковра, да и от копоти
небось потом не отмоешься.
Я вышла через пустую приемную в коридор. Элга топала за мной, видимо
начиная о чем-то догадывался.
В коридоре было то, что надо - красная сигнальная коробка в простенке,
с кнопкой за стеклом. Рядом с коробкой на
шпагатике висел деревянный молоток для разбивания стекла.
- Поджарим их, Карловна?
- Ваше решение не имеет логики, - сказала она - Будет большой скандал.
Но в принципе это было бы любопытно. Я
давно не посещала цирковых представлений...
- Я тоже.
И я шарахнула по стеклу молотком, зажмурилась и воткнула палец в
красную кнопку.
Во всех концах здания ударили звонки, а где-то под крышей взвыл
сигнальный противопожарный ревун. Как будто
заквакала жаба величиной с троллейбус.
Захлопали двери, послышались крики, топот ног, на лестнице показалась
Белла с выпученными глазами, она
тащила папку с документацией, как охапку дров.
- Где горим?! - крикнула она.
- Везде! - заорала я. - Всем вон!
Белла исчезла. Мы с Элгой прилипли к коридорному окну.
Как они все брызнули из-под крыши! Вываливались во двор, пихались,
орали, а из подземного гаража одна за
другой выруливали наши тачки, которые спасали, в общем, вполне обучение, тем
более что в смысле возгораемости гараж
со своими бензинами и маслами был самое то!
Какой-то мужичок волок на горбу компьютер с вырванными шнурами, одна
девица тащила охапку шуб и шубок.
Кто-то вылетел даже без пиджака, сразу намок под ледяной моросью и топтался,
прикрывая голову руками в конторских
нарукавниках.
На Ордынке остановилось движение, из машин полезли любопытные, задирали
головы, жадно разглядывая окна в
ожидании пламени и дыма. Истошно взвыла красная пожарная машина - она появилась
почти мгновенно, но пробиться
через пробку и тем более зарулить во двор не могла. Противопожарные мужики в
брезентухах и касках с назатыльниками
горохом посыпались из ее чрева и ринулись во двор, распихивая ошалевший народ.
Это была незабываемая картина! Почти по классике: пожар в борделе во
время наводнения.
Мы с Карловной не спеша влезли в шубы и так же неторопливо покинули
офис. Хотя на лестнице на нас брыкнул
какой-то молоденький борец с огнем, с ранцевым огнетушителем на горбу:
- Выметайтесь, дуры!
Под портиком неколебимо стоял бледный, как смерть, гвардеец из наших
охранников и не впускал в помещение
какую-то рыхлую тетку, которая орала на него:
- У меня там сумочка! Три куска в гринах, осел! Пусти!
На что гвардеец ответствовал:
- Не положено.
Пожарка наконец въехала во двор, оглушительно сигналя, с нее покатили,
разматывая, брезентовые рукава,
сдернули крышку люка с шахты с водяным гидрантом. Я протиснулась ближе к "мерсу"
Сим-Сима и закурила, наблюдая за
возлюбленными подданными.
Картина была сладостная. Служивые уже мерзли и жались друг к дружке,
как мокрые бараны, которых выгнали из
теплой овчарни. Кто-то рыдал.
Все это продолжалось минут пятнадцать.
Потом из офиса вывалился главный пожарный, брандмайор, брандмейстер,
или как он там называется, тяжело
дыша от бега, и стал смотреть на крышу.
Все примолкли и тоже уставились на крышу. У брандмейстера было молодое,
багровое от напряга лицо и
симпатичные пшеничные усишки.
Крыша была вроде нормальная. Правда, антенн в нее было понатыкано, как
на приличном разведцентре.
Оконце на чердачной надстройке вроде скворечника, видно, было заперто.
Его вышибли изнутри, и на крышу
выбрался тот самый паренек с ранцем, который шугал нас с Элгой.
Гремя сапогами по железу, он походил по крыше, не без растерянности
озираясь, и крикнул вниз начальнику:
- Да нет тут ни хера, Юра! Чердак в норме, у них тут даже ящик с песком
стоит. Ничего нигде не фиксируется. Ни
открытого очага, ни закрытого! Все обнюхали. Пустыря потянули!
Толпа растерянно загудела.
- Та-а-ак!.. - Рыцарь огня, борец с пламенными драконами, стянул с
головы каску. Он здорово вспотел.
Старательный парнишечка.
- Тихо! Вы! - прикрикнул он. - Кто весь этот бардак устроил? Кто
вызывал? Сигналил - кто?! Где ваше долбаное
руководство? Кто главный?!
Тут начался базар, поскольку никто не собирался грузить на себя
объяснения с похожим на гранату с выдернутой
чекой тружеником топора и брандспойта. То, что он взорвется и разнесет в куски
любого, было понятно даже придурку.
И тогда я картинно вскинула ручонку, помахала перчаточкой и объявила:
- Я. Я здесь главная. Единственная. И неповторимая, сударь мой. И за
все, что творится в этом, как вы изволили
выразиться, бардаке всю ответственность я беру на себя. Реквизиты требуются?
Пишите! Туманская Елизавета Юрьевна.
Штрафанете? Валяйте! Выставляйте счет! Ложный вызов и все такое. Оплачу! Не
обижу!
Он воззрился на меня, и видно было, что я ему нравлюсь.
Тем более что я и шубейку распахнула, и бедрышко выставила округло, и
выдала улыбочку типа гран-кокет.
Хотя в общем-то обращалась я не к нему, а ко всей этой публике, которая
уставилась на меня прожекторно. Вроде
бы я не я, а по меньшей мере Алла Пугачева, которая вот-вот рванет со сцены про
паромщика или айсберг в океане. Во
всяком случае, было ясно, что бойцы коммерческо-финансового фронта пытаются чтото
осмыслить.
Пожарник почесал затылок, ухмыльнулся и сказал уже почти миролюбиво:
- А что тут было... Елизавета Юрьевна?
- Учебная тревога была. Неожиданная даже для вас. Проверка готовности
на будущее. В смысле борьбы с
возгоранием! Учения прошли успешно.
Почти.
- Так это что? Мы можем возвращаться? - оглушенно спросил какой-то
мужичок.
- Всем внимание! - Я не собиралась спускать их с поводка. Хотя и
видела, что большинство раздумывает, полная ли
я кретинка, или кое-что разумное во мне все-таки есть. - Поскольку все мы в
данный момент вместе, собрались как бы
одной дружной семьей, фигурально выражаясь, экипажем одного корабля и чтобы
избежать лишних вопросов, ставлю вас в
известность, что с завтрашнего дня, пятого марта сего года, ваши служебные
обязанности прекращаются. Независимо от
должности и исполняемой ранее работы. А главное, контрактов, заключенных с
прежним руководством.
- Деточка, вы что, нас вышибаете? - изумилась Белла. - Даже меня?!
- Именно.
- Но это безумие! Дело на ходу!
- Мы не на скачках, Белла Львовна, - сказала я. - Два-три дня мало что
решают. Прошу забрать личные вещи. С
завтрашнего дня допуск в контору только по согласованию со мной. Новые контракты
будут заключены лишь с теми, кто не
только доказал свою личную преданность Туманским, но действительно необходим для
успешного продолжения дела!
Каждого, кто не хочет потерять работу бесповоротно, прошу представить новое
резюме. С заявлением о приеме. Вопрос об
оплате ваших усилий будет решаться персонально мной с каждым в отдельности.
Страх, злость, недоумение, обида - все это смешалось в гуле голосов. Но
кто-то и хохотал.
В общем, это было то, что нужно. Королева показала зубки.
Кажется, теперь меня станут замечать.
Потом голоса как обрезало, и все потащились назад.
Кто-то позади меня хрюкнул, уткнувшись головой в мою спину. Это была
Карловна.
Так она смеялась.
Это было только начало.
Мой первый день...
С этой минуты прежняя кличка, которой ранее наградили меня соратники
Сим-Сима - Подкидыш, была позабыта.
Потом меня именовали Пожарница. Конечно, то, что я выкинула, было элементарным
хулиганством. И конечно, уже стоя
во дворе, я понимала, что останутся в офисе все или почти все, кто был, есть и
будет нужен Главному Делу. Но я их
заставила почувствовать, что не вечно мышкам беспечно трескать корпоративный
сыр, можно и под задницу получить. В
общем, я добилась главного: большинство если и не перепугалось, то задумалось.
Вольготная бесконтрольная жизнь
закончилась.
Я прекрасно представляла, что об этом пожарном шухере будет немедленно
доложено Кену. Что меня вполне
устраивало Чем большей дурой я буду выглядеть в его глазах, тем успешнее
доберусь до его глотки. Дур не боятся.
К вечеру мы с Элгой остались в опустевшем офисе одни. Буфетчица уже
ушла, но Элга сгоняла за угол и
приволокла пиццу и пива. Мы развели огонь в камине, и я грела ноги, задрав их на
бронзовую решетку.
- Это было нечто, Лиз, - сказала Элга. - Но я имею некоторое
сомнение... Иногда вы имеете вид действительно
очень серьезной, понимающей безумие и гадость нашей идиотской жизни особой.
Такой немножечко бронированной и
неприступной. И между прочим, даже неглупой. Во всяком случае, которая не прочь
использовать хитрые штучки... А
иногда я наблюдаю абсолютно беспечную босячку - так это называется? Такую,
имеющую элементы бессмысленности и
беспечной жизнерадостности, школьную ученицу, которая недоиграла в детские куклы
и способна выкинуть что угодно,
лишь бы было весело. Люди не любят, когда над ними смеются.
- К чему вы клоните, Карловна?
- Я имею в виду - что дальше. Дело ведь не в том, что вы не разберетесь
в делах Туманских и не освоите элементы,
присущие бизнес-даме. Я могу судить по себе. Очень немалое время это для меня
было самое трудное. Люди. Они пойдут к
вам неизбежно и многочисленно. Для меня такие контакты до сих пор почти
неразрешимы, как проблема. Что говорит
человек, а о чем имеет умолчание? Совпадает ли его желание, о котором он вас
извещает, с тем, что он хочет в
действительности? Как определить уровень его честности? Верить ему или не
доверять? Я давно поняла, что самые большие
сволочи могут иметь вид белокрылых нежных ангелов, а самые крупные гадости
производят те, кого любишь...
- Знаете, Элга, дедулька у меня был мудрец. И когда я начинала ныть и
хныкать, бубнил одно: "Не дрейфь! И
запомни: если долго мучиться, что-нибудь получится!"
- А муки, разве это обязательно?
- Похоже, что так. Главное, чтобы было еще что-то, кроме мук.
- Вы имеете глупое беспокойство, Лиз! - снисходительно улыбнулась она.
- Вам еще кто-то непременно скажет: "Эс
теве милю..." Что означает по-латышски: "Я вас люблю".
- Вы думаете, мне это доставит удовольствие?
- Господин Туманский говорил: "Всякое дыхание любит пихание..." Грубо.
Но, увы, верно.
- Да бросьте вы!..
Она пожала плечами, заглянула в свой блокнотик, нашла какую-то запись,
кивнула сама себе, вынула из сумки
какую-то пилюлю, растворила ее в кружке и полила бонсаевские деревца в вазах.
- Я почти забыла: они живые и им нужно кушать, - пояснила она. - Это
такие удобрительные витамины для
растений.
Ничего и никогда она не забывала. Но говорила не все. Даже мне. Шесть
лет она протопала рядом с Викентьевной,
но до сих пор была заперта, как сундучок с секретом. И ловко уходила от моего
любопытства. Впрочем, это было
замечательно, поскольку означало, что никому не откроются и подробности жизни
новой Туманской.
"Ей можно верить, и это главное", - говорил Сим-Сим.
Но, судя по тому, что я успела понять, к нему самому Элга относилась с
большой долей иронии и тщательно
дистанцировала себя, не позволяя никакого амикошонства, была подчеркнуто
исполнительна, как бы давая ему понять, что
обязанности свои она исполняет четко, а что до ее личной жизни - это ее сугубо
интимное дело, куда совать нос никому не
позволено.
Я, конечно, сунула, но ровно настолько, насколько она мне позволила.
Кое-что я узнавала из ее случайных
оговорок, из неизбежных сплетен, ходивших среди обслуги, кое-что растолковал
Сим-Сим, кое-какие детали я извлекла и из
ее досье, хранившегося в отдельной папочке в спальном сейфике на территории. Но
там, в папочке, было лишь две
странички, в которых было мало интересного. Но, во всяком случае, я поняла,
откуда у Элги этот акцент и языковые
нелепости в ее речах. И, конечно, немецкая пунктуальность и почти армейская
выучка в смысле исполнительности и
дисциплины.
В семидесятых годах способную латышскую девочку из хутора близ
курляндского города Вентспилса (бывшая
Виндава) отправили по обмену в художественную школу к тевтонам, в тогда еще
народно-демократический Дрезден. Так
что немецкий она знала в совершенстве. С художеством у Элги что-то не
заладилось, тем более что она занималась
керамикой, а для этого просто мастерской мало, нужны муфельные и обжиговые печи
и тому подобное. Туманская нашла ее
и приблизила к себе, сделав чем-то вроде полусекретаря-полуподруги, уже когда
Союз посыпался и Элга застряла в Москве,
где занималась идиотским делом: дрессировала и формировала дубоватых жен и
подруг "новых русских", превращая их,
хотя бы внешне, в цивилизованных леди.
Элга была хороша, и, если бы я была мужиком, я немедленно бы в нее
втрескалась. Небольшого росточка,
крепенькая, сложенная почти идеально, она напоминала статуэтку, которую можно
уместить на ладони. Рядом с ней я
иногда чувствовала себя громадной и неуклюжей. У нее была безукоризненная
атласная белая кожа, какая бывает только у
натуральных рыжих, с чуть заметными крапинками веснушек над вздернутым туповатым
носом, грива волос редкостного
медно-темного цвета, которые она обычно стригла под мальчика. И совершенно
убойные громадные глазищи тоже очень
редкого орехового отлива, вернее, цвета старого янтаря, которые становились
желтыми, как у кошки, и выцветали, когда она
психовала. Только по этому и можно было судить, что она в заводе. Внешне она
всегда оставалась вежливо-надменной,
негромкой и точной, как будильник.
Иногда мне казалось, что в нее и вправду встроен какой-то точный
механизм, управляющий ее действиями.
И именно он не позволял ей меняться. Хотя бы в смысле возраста. Потому
что я не без изумления обнаружила, что
нашей Элге уже за сорок, хотя хвостик был пока невелик. Во всяком случае,
стареющей дамой я бы назвать ее не
осмелилась. Похоже, что Элга тормознулась на какой-то невидимой грани между
цветением и увяданием. Изредко в ней
проскальзывало любопытство школьницы, которая втихаря разглядывает под одеялом
какой-нибудь секс-журнальчик.
Мужики на территории, особенно из охраны, вбивали под нее клинья,
случалось, на Элгу западал кто-нибудь из
гостей, но это ее не колыхало. Она ловко, продуманно и вежливо ускользала от
самых настырных, умудрялась никого не
обидеть и даже оставить некую надежду на будущее.
Как-то она мне сказала: "Я имею статус старой девы, Лиз. Меня это
устраивает!"
Старой она, конечно, не была, но, как я поняла, девой оставалась. В
этом было что-то не то лесбийское, не то просто
вывихнутое. Но в тот день, когда мы с ней оказались на подворье Гаши, в деревне
Плетенихе, после моей расписки с СимСимом,
нас занесло на пропарку с вениками и квасами в деревенскую баньку, и я
впервые разглядела, какая она ладненькая
и вкусненькая, с алыми сосочками на грудках, тонкая в талии, с чуть-чуть
тяжеловатой попочкой... Она нехотя призналась,
что некогда ее насмерть перепугал всеми своими сверхгабаритными причиндалами
какой-то рижский художник, в которого
девчонка из выпускного класса гимназии имени Яниса Фабрициуса была влюблена
романтично и платонически, в ужасе она
едва унесла ноги. Этот первый неудачный опыт остался на всю дальнейшую жизнь
единственным опытом.
Впрочем, если уж совсем честно, я ей не очень поверила. Тогда. Хотя
позже убедилась, что Элга Карловна Станке,
если решается в исключительных случаях на откровенность, выдает только правду.
Что уж само по себе было уникально.
Так что то открытие, которое сделала я сама для себя в конце неудачного
коронационного дня, было для меня не
просто неожиданным, а невероятным.
В камине потрескивали дрова, я грела ноги на решетке, Элга протирала
мокрой ваткой листики бонсаевских
деревцев, когда начало происходить нечто необъяснимое.
В здании стояла полная тишина. Вдруг Элга к чему-то прислушалась,
застыв. Ресницы ее дрогнули, лицо
побледнело.
Она схватила свою сумку, порывшись, вынула из нее щетку для волос и,
уставившись в зеркало над камином,
начала лихорадочно взбивать свои рыжие пламена.
- В чем дело? - удивилась я.
- Ни в чем! - буркнула она. Теперь она пудрила нос и скулки, потом
покрасила губы помадой махагони,
подушилась.
Элга чистила перышки.
Но с чего это?
В этом было что-то экстрасенсорное. Впрочем, со мной подобное
случалось. "Мерс" Сим-Сима еще только
сворачивал с трассы на подъезд к нашему загородному жилищу, никто мне ничего не
сообщал, но я уже точно знала, что он
вот-вот появится, и какая-то необъяснимая сила заставляла меня поменять тапки на
туфли, халат на его любимое платье,
распаковать новые колготки, рвануть к зеркалу... Но, освеженной и похорошевшей,
ни в коем разе не бросаться ему на шею,
а усесться в кресло с журнальчиком в руках, ножка на ножку, коленочку на
обозрение, и, когда он наконец появится в
дверях, бросить небрежно-удивленное: "А я тебя не ждала..."
Элга выдала номер еще хладнокровнее. Она надела деловые очки, уселась
за рабочий стол спиной к двери и
уткнулась в какие-то бумаги, всем своим видом показывая, что она никого не ждет.
И только тут я услышала: внизу грохнула дверь, кто-то басовито рявкнул.
Кузьма Михайлович Чичерюкин изволили прибыть из-за города в офис.
- Ни фига себе хохмочки! - заржала я. - Вы ли это, Элга?
Она глянула на меня из-под очков как-то беспомощно, по-детски и,
покраснев, сказала:
- Я понимаю, это не имеет логики... Но почему-то так получается!
Чрезвычайно глупо, да?
Еще бы не глупо!
Чичерюкин именовал ее не иначе как "наша рыжая морква". Именно так, не
"морковка", а ухмылочно - "морква".
Она же его - "тот самый Кузя" или "Чич", иногда - "бобик с пистолетом". И как-то
при мне, зажимая нос платочком,
заявила, что от кого-то несет солдатским гуталином. На что Михайлыч невозмутимо
заметил: "Говном бы не пахло. Чем
надо, тем и несет! Я "шанелями" не опохмеляюсь, мадам Станке!"
В общем, они так усиленно демонстрировали свою взаимную неприязнь, что
мне давно следовало догадаться: чтото
тут не так. Но представить себе, что наш Михайлыч, со своими тремя дитенками
и похожей на кадушку хохотушкойженой,
может быть романтическим объектом для такой, как Элга, было трудно.
И тем не менее...
Чичерюкин был в унтах, полушубке нараспах и волчьей шапке. От него
несло зимней свежестью. Кирпичного
цвета рожа была угрюма.
Я уставилась на него с каким-то новым интересом. Он был похож на
Сусанина, который только что героически
завел польских интервентов в непроходимое болото, а сам успешно смылся. После
смерти Сим-Сима он перестал бриться, и
ржаная бородка с усами делала его еще больше похожим на простого мужика. Я
только сейчас поняла, что Михайлыч у нас
персона не просто служивая, но, в общем, сильно симпатичная. Плечи развернуты,
не обоймешь, пузико, конечно, нажито,
как у каждого, кто перестает заниматься греко-римской борьбой или поднимать
тяжести, но было в нем что-то устойчивое и
надежное.
Он оглядел нас, скинул шапку, взял бутылку пива, сковырнул ногтем
пробку и засосал.
И только потом сказал:
- Вы что тут натворили, подруги? У меня мобильник чуть не лопнул,
звонят, орут, пожар, все такое... На кой черт?
Я ему коротенько растолковала на кой.
- Вот и оставляй вас без присмотра! - фыркнул он. - Землетрясение не
планируете? Или какое-нибудь цунами? И
почему вы, Лизавета, опять без охраны по Москве шалаетесь?
- Она не одна. Она имеет меня! - заметила Элга.
- А вы что, курс восточных единоборств в Шаолине кончали? Вы ж как две
блохи, вас щелкнуть одно
удовольствие... Зачем Матвея шуганули?
Действительно, какой-то парень прилипал ко мне, заявляя, что Михайлыч
определил его моим телохранителем. Но
я послала его к чертям, едва представила, что он будет торчать под дверями
сортира, наблюдать, как мы с Элгой мотаемся по
бутикам или лопаем в каком-нибудь московском кабачке.
- Не нагоняйте страху! Кому я нужна? Все-таки не темный лес - столица!
Менты под каждым фонарем.
- Что там за новая хата, куда ты въехала? Почему без меня решили? -
пропустил он мимо ушей мои слова. - Нечего
вам тут, клушам, рассиживаться! Показывай!
Чичерюкин катал на старой "Волге", сильно ношенной, кое-где помятой. Но
под капотом был форсированный
мотор от "опеля", а стекла мутны не от возраста, а оттого, что были авиационнобронированные,
как на штурмовике, -
Михайлыч упер их с какого-то завода. Она стояла во дворе и после гонки по
трассам была заляпана грязью. Элга хотела
слинять к ближнему метро, но я сказала:
- Останьтесь. Без вас он меня задолбает. Она покорно полезла в машину.
Михайлыч промолчал, и это тоже был
новый знак: кажется, присутствие "морквы" на этот раз его устраивало.
Гришка уже спал, двери отворила заспанная Арина. Наш экс-подполковничек
совершенно по-деревенски стянул
унты в передней и остался в белых носках домашней вязки. Носки драные, и Элга
это явно заметила.
Михайлыч осмотрел квартиру. Она ему не понравилась. Когда мы вернулись
в кухню, он поразмышлял, почесывая
загривок, и сказал:
- Двери, конечно, заменим на сейфового типа... Это у них в Европе за
такой деревяшкой можно дрыхнуть без
сомнений. Нужно было выбирать хату окнами на проспект, а не во двор. Пятый этаж,
так? Любая ваша комната из окон
корпуса напротив на просвет просматривается. Никакого рентгена не нужно. Окна
меняем на усиленные, лучше всего
зеркально-тонированные, отсюда все видно, оттуда ни хрена! Плюс, конечно,
шторы... Ну сигнализация, все эти штучкидрючки,
навтыкаем. Въезд во двор под аркой не освещен, заметили? Теперь подъезд.
Дежурку там поставили, а чья охрана
предполагается?
- Не помню... Частная служба... "Арсенал"? "Вымпел"?
- Выясним!
- Похоже, вы мне тут тюрягу оборудуете, только что без решеток и
колючки. А так - шаг влево, шаг вправо... Я еще
один срок на воле тянуть не собираюсь. С меня прежнего хватит! - взъерепенилась
я.
- Лучше быть живым в зоне, чем дохлым на свободе... - хмыкнул он. -
Есть и такая позиция. Не заводитесь,
Лизавета... Такая нынче у нас на Москве житухес, в которой вы, уж извините,
покуда ни уха ни рыла!
- О мой бог! - вдруг не выдержала и Элга. - Но все это абсолютно
анормально!
Чичерюкин взглянул на нее:
- Чего? Это уж профессору Авербаху решать, кто нормальный, а кто нет. И
уж не вам на меня бочку катить! При
Викентьевне вы бы и не чирикнули! А уж с нею я носился, как с яичком от птички
колибри... Не дыша! Так что убедительно
прошу вас уяснить: вот эта вот дылда, двадцати семи годов, вызывала, вызывает и
будет вызывать интерес не только у
обычных мужиков. Она, как я понимаю, и не человек уже, как вы или я, а явление
иного рода. Во всяком случае, заметная
фигура на коммерческом горизонте. И, насколько мне известно, волна уже пошла...
На Кена уже наезжают, а он еще
считается, для публики, нашим. И больше всех в курсах, откуда есть и пошла
Лизавета. Что за птица? Почему из пешек - в
ферзи? Или - пешка, которой как подставой подлинный ферзь играет? Кусман от
Туманских остался больно сочный,
лакомый, дегустаторов на него хватит. Да и они были не ангелы, обстругивали коекого
до скелета. Так что нашей
распрекрасной Лизавете Юрьевне не только радости достаются. Все ихние грехи на
ней... У вас своя служба, у меня - своя!
И бодаться нам с вами вовсе не с руки! Рога вперед, хвост трубой и дружной
поступью, плечом к плечу, как говорят
латиняне, пер аспера ад астра! То есть через тернии к звездам!
Михайлыч явно заводил Элгу, и та не смолчала:
- Я первый раз в жизни слышу, что кто-то имеет наглость именовать меня
"коровой"! Во всяком случае, к
умственным способностям этого жвачного существа с рогами я не имею никакого
отношения! И ваша популярная лекция
совершенно лишена смысла. Что такое Лиз, я имею точное представление!
- Большой пардон! - ухмыльнулся Чичерюкин миролюбиво. - Это я так...
Прикидочно!
Мне было смешно наблюдать за ними как бы из глубин моей скорбной и
одинокой оледенелости. Они были гораздо
старше меня, но никогда еще я не чувствовала себя такой старой и умудренной. И
было совершенно ясно, что Михайлыч
уже забыл, как когда-то клеил свою веселую кадушку, а Элга с трудом изображала
обычное свое презрительное
высокомерие и просто не понимала, да и не зн
...Закладка в соц.сетях
