Жанр: Детектив
Поставьте на черное
...я души, позвольте вас спросить? Творю ли я что-нибудь высокое и
чистое, для вечности, а не для кармана?
Вполне возможно. И что же, интересно, я уже сотворил? Может быть, роман о любви,
такие современные "Страдания юного
Вертера"? Нет, едва ли. Надо быть большим искусником, чтобы одновременно писать
целых два романа, совместив монстров
с высокими чувствами. Наверняка сочинил я пока нечто более компактное.
Рассказики. Лирические зарисовки про лютикицветочки,
коров-пеструшек... Уже правдоподобнее. Или, быть может, стихи?
Совсем хорошо.
Из справочного отдела Ленинки я перешел в отдел текущей периодики и для
начала заказал несколько последних номеров
самых разных журналов, отдавая предпочтение тем, что поскромнее.
Я ведь и сам - поэт скромный, без больших амбиций. В "Новый мир" и в
"Знамя" я не полезу: там отошьют, и будет мне
трагедия на всю жизнь. По системе Станиславского я вжился в образ поэта
Пеструхина и принялся листать сперва
журнальчики с самыми малообещающими названиями и с самыми блеклыми обложками.
Через полтора часа, когда я уже засомневался было в своей первоначальной
версии, мне повезло.
В номере втором "Нового молодежного журнала" обнаружилось три стихотворения
за подписью "Ин. Пеструхин".
Поскольку никаких других имен, кроме Иннокентия, за сокращением скрываться не
могло, я сделал вывод: кадр мой. Лицо на
бледненькой фотографии разобрать было непросто, лишь с некоторой долей
вероятности можно было предположить, что
Кеша - скорее худощав, нежели толст, и скорее блондин, нежели брюнет. Подпись
под фото лаконично извещала, что поэту -
двадцать шесть лет, что он медик по образованию и живет в провинции. В какой
именно провинции, высокомерно не
уточнялось. Вдобавок и сами стихи журнал печатал под нагловатой рубрикой "Пошла
писать губерния..." - что должно было,
по всей видимости, намекать на полвека технического и прочего прогресса,
разделяющего столицу и периферию. Вообще
журнальчик был с фанаберией, поэтому я, отправляясь в вестибюль - звонить по
редакционному телефону, - предвидел
долгий и неприятный разговор с редактором, завом поэзией или кто там окажется на
другом конце провода.
Однако разговор оказался коротким.
- Алло! - жизнерадостно произнесла трубка.
- Добрый день, - сказал я. - Я надеюсь узнать у вас о поэте...
- Напрасно надеетесь, - голос в трубке сразу сделался скучным. - Вы,
наверное, в журнал звоните?
- Да, - сдержанно подтвердил я. - В "Новый молодежный". Вот тут телефончик
указан.
- Закрылся ваш журнал, - ничем не порадовал , меня скучный голос. - Уже
месяца два как закрылся. Денежек нема. Теперь
тут у нас фирма...
- Ну, извините, - сухо проговорил я и собирался уже дать отбой.
- Эй! Эй! Подождите! - неожиданно встрепенулся голос. - Куда вы? Раз уж
позвонили, может, закажете у нас партию
гигиенических тампонов?
- Всего доброго, - ответил я.
- С десятипроцентной скидкой! - поспешно произнес голос. -А?.. С
пятнадцатипроцентной!..
Вместо ответа я положил трубку на рычаг. Ситуация осложнялась, но не
фатально. Всегда существовал шанс вычислить
автора при помощи его же произведений. В детективном рассказе Чапека сыщик
благодаря всего одному стихотворению
поэта-авангардиста нашел точный номер автомобиля, сбившего бабку.
А у меня есть целых три стихотворения, к тому же поэт - как я успел уже
заметить - тяготеет к классическим формам и
ударным рифмам, типа "любовь - кровь".
Частный детектив, даже моей специализации, не обязан разбираться в поэзии.
Он обязан разбираться в торговой конъюнктуре, марках бумаги, типах
переплетов и характере тонких взаимоотношений
между книжными гауляйтерами всея Москвы.
Поэтому знатоком и тем более ценителем стихотворной продукции я не являлся.
Однако первых два стиха Ин.Пеструхина, на мой непросвещенный взгляд, были
никуда не годными: в них присутствовало
лирическое сюсюканье, презираемое мной еще со времен совместной жизни с супругой
Натальей. Когда моя домашняя
гюрза, поджав губки, именовала меня Яшиком или Яшунчиком, я догадывался, что две
трети моего милицейского жалованья,
отданного на ведение хозяйства, уже перекочевало в карманы торговцев импортным
дамским тряпьем. Должно быть, поэт
Иннокентий еще не испытал всех прелестей семейной жизни и не подозревал о
превращении каждой второй Беатриче в Бабу
Ягу. Или, быть может, подозревал и просто прикидывался Вертером, чтобы пустить
пыль в глаза своей Лотхен и потом
смыться не заплатив...
Так или иначе оба произведения Пеструхина оказались для меня абсолютно
бесполезными. Лютики-васильки и прогулки
при луне возможны были на всей территории нашей Родины, кроме разве что районов
Крайнего Севера во времена полярной
ночи. Нарьян-Мар и порт Находку я, пожалуй, мог бы исключить из списка, но
провинция у нас и без них остается
необъятной - по вертикали и по горизонтали.
Третье и последнее стихотворение Иннокентия понравилось мне не в пример
больше. Называлось оно "О чем задумался,
Никитин?" и в нем ни слова не было о любви. Это были горькие размышления поэта о
печальном своем житье-бытье, в
процессе которого он, стихотворец, вынужден с утра до вечера торговать газетами
у ног бронзового поэта Никитина, "певца
лесов, полей и рек". Правда, лично для меня причина пеструхинской горечи так и
осталась за кадром. Я так и не понял, что же
больше угнетает лирического героя - необходимость зарабатывать на жизнь
торговлей газетами или сам факт пребывания
одного поэта у пьедестала другого.
По-моему, обе неприятности были делом поправимым: достаточно было сменить
ассортимент (с газет перейти, допустим,
на книги) либо просто-напросто передвинуть свою точку подальше от памятника.
Однако в данном случае жалобы героя
становились для меня воистину манной небесной. Монументы великим людям
воздвигают, к правило, у них на родине. Я
быстро выяснил, о Никитин Иван Саввич (1824- 1861) родился в Роде Воронеже, там
же и скончался. Таким образом я
получал не только город, где проживал Петрухин, но и координаты его торгового
места.
Теоретически данный след мог быть ложным, а герой стихотворения мог и не
равняться автору. Но что-то мне
подсказывало: стих автобиографичен. Придумать своему герою можно и местечко
поза-ковыристее - пустыню, Антарктику,
остров Святой Елены... Киоск у памятника почти наверняка являлся реальной
приметой, или я ни черта не понимаю в
человеческой психологии.
Необходимо было отправляться в город Воронеж. Я пересчитал свою наличность
- хватает. Убедился, что походный
сыщицкий набор при мне, и поехал на вокзал.
На мое счастье, поезд отходил только через час. За этот час я успел купить
билет в купейный вагон, сжевать черствый
привокзальный гамбургер и даже приобрести все необходимое для поездки, в том
числе и дорожную сумку с надписью
"Puma". Дома у меня, разумеется, лежала сумочка не хуже. Но домой заезжать было
все равно некогда, да и типы, павшие
духом вчера у моего подъезда, могли отважиться на реванш. Новый день не прибавил
мне догадок по поводу всех этих
граждан, но я надеялся, что встреча с автором "Ночных монстров Манхэттена"
прольет хоть немного света на эту бредовую
историю. Когда же в поезде я внимательно прочитал весь роман, то надежда на
близость разгадки превратилась в
уверенность. Само по себе творение "Раймонда Паркера" воронежского замеса
шедевром не являлось, но... Эх, ну почему же я
не начал сразу с "Монстров"?!
Все мы крепки задним умом. В особенности когда слабоват ум передний.
С этими мыслями я уныло листал туристскую схему Воронежа, стоя утром
следующего дня возле желтого трехэтажного
здания воронежского вокзала. Листал - и не находил памятника поэту Никитину.
Собственно говоря, в новую схему вообще нб попало ни одного памятника.
Были отмечены все городские гостиницы - от "Бристоля" до "Маяка" все
крупные рестораны (туристам усиленно
рекомендовалась "Былина"), три колхозно-фермерских рынка, два универмага,
"Подарки-сувениры", Дом бытовых услуг
"Воронеж" и тридцать автозаправочных станций. Вероятно, схема предназначалась
для тех гостей города, большинство из
которых движутся по маршруту: вокзал - рынок и еще раз рынок - гостиница -
ресторан - опять вокзал. Но только "сервисное
обслуживание" в "Бристоле" и даже расстегаи с дичью от "Былины" меня в данный
момент не волновали. Я жаждал
памятников культуры, истории и архитектуры - вынь да положь! Схема же в ответ
могла предложить мне Дворец культуры
имени Ф.Э.
Дзержинского...
Я мысленно чертыхнулся, сложил схему и решил обратиться к народу, памятуя о
том, что язык способен довести до Киева,
а мне-то нужно гораздо ближе.
Первым встречным человеком из народа оказался жилистый дедок с орденскими
планками на пиджаке. Мой вопрос о
местонахождении памятника поэту Никитину привел дедка в замешательство.
- Есть тут один, - сказал он после крепкого раздумья. - Очень серьезный
мужчина. Поэт, говоришь? Может, и поэт...
"Лиха беда - начало", - подумал я, а вслух поинтересовался:
- А как до него доехать, до серьезного-то поэта?
Дедок удивился:
- Зачем ехать? Ступай по улице Мира - здесь всего восемь домов. Повернешь
на Феоктистова, пройдешь квартал - и будет
тебе твой памятник.
Я поблагодарил дедка-советчика и отправился но указанному адресу, искренне
уповая, что мой первый встречный ничего
не напутал. В отличие от Нью-Йорка, Воронеж не был городом контрастов. Вся улица
Мира, действительно очень короткая, к
слово "мир", застроена была одинаковыми песочного колера пятиэтажками еще
сталинских времен. То бишь - с большими
неудобными окнами и без намеков на балконы. Каждый такой пятиэтажный особняк
стена к стене сращивался с соседним,
точно таким же - и в результате все восемь домов на каждой стороне улицы
сливались в одну нескончаемую желтую стену.
Стену плача или стену смеха - в зависимости от настроения. Весь квартал улицы
имени космонавта Феоктистова, еще одного
великого воронежца, состоял из зданий " чуть поновее-двух желтых и одного
серого, длиннющего. Пройдя и этот квартал, я
вышел к скверу и поначалу не понял, плакать мне или смеяться.
Памятник был на месте. Очень серьезный мужчина в старомодном одеянии стоял
на постаменте, опираясь на якорь, и
заглядывал вдаль.
Только это был, конечно, не Иван Никитин, а Петр I. Самодержец хмурил
металлическое лицо, указывал вдаль и твердо
намеревался именно здесь, в Центральном Черноземье, прорубать новое окошко в
Европу. Я потряс головой, отгоняя
венценосное видение. Точно, Петр Великий. Надпись на постаменте слегка успокоила
меня, объяснив мне, неразумному, что
как раз-таки здесь зарождался российский флот и отсель громить мы начали шведов.
Совершенно машинально я подумал:
при такой оказии здешний поэт Никитин вполне мог бы создать что-то вроде поэмы
"Медный пешеход", действие которого
происходило бы в Воронеже, где за обезумевшим Евгением гонялся бы царь Петр с
якорем наперевес...
Я представил себе торговца газетами близ суровой царской длани и решил, что
Иннокентию Пеструхину с памятником еще
сильно повезло. Обоснуйся он здесь - и его бы преследовали не муки творчества,
но кошмары.
Однако пора было искать второго встречного и узнавать про настоящего
Никитина - чтобы на сей раз не попасть впросак.
После долгих колебаний я остановил свой выбор на интеллигентного вида мамаше с
пацаном лет семи, которые сидели на
лавочке в сквере. Красивая, стильно одетая мамаша увлеченно читала тридцать
восьмой том Агаты Кристи издательства
"Полярис", ее пацан с энтузиазмом строил из пластмассовых деталек конструктора
"Лего" маленького пластмассового Петра I.
Царь у ребенка, ей-богу, получался ничуть не хуже, чем у скульптора Гаврилова и
архитектора Шульца, чье авторство было
огромными золотыми буквами объявлено на все том же постаменте. Жаль, в наборах
"Лего" не было маленького якорька из
пластмассы и явно не хватало деталей для постройки хорошего и высокого
пьедестала, подобающего монарху.
- Простите, вы не подскажете, где тут в городе памятник Ивану Никитину,
поэту? - обратился я к стильной мамаше.
Та сосредоточенно пометила ногтем место в книге, на котором остановилась, и
подняла на меня глаза.
- Поэту? - переспросила она, недовольно глядя из-за окуляров в изящной
оправе. - Господи какие пустяки! Сядете сейчас
на первый или третий троллейбус, проедете мимо площади Победы потом мимо
"Бристоля"... Выйдете на Кардашова сделаете
двадцать шагов прямо, три шага влево - и увидите сквер. Там и стоит ваш
памятник.
Произнеся этот монолог, мамаша вновь обратила свой взор к приключениям мисс
Марпл. "Ага, - подумал я, - все понятно:
троллейбус, потом - прямо, влево, сквер. И вот он, памятник". Интеллигентная
поклонница Агаты Кристи не должна была
перепутать. Тем не менее я осторожно уточнил:
- Так это поэт, вы не ошибаетесь? Не отрываясь от книги, мамаша только
оскорбление повела плечами, как будто я спросил
ее, м она занимается вечером и не желает ли она откушать в моей компании
расстегайчиков с дичью в Ресторане "Былина".
Клянусь, ничего подобного я и в мыслях не держал. А если бы и держал, то все
Равно я слишком был озабочен поисками
Пеструхина-Паркера, чтобы отвлекаться на что-либо другое. К тому же и денег на
шикарный ресторан у меня не нашлось бы.
И дама выглядела неприступной. И пацан ее уже стал подозрительно коситься на
меня. Мне не оставалось ничего, как
пробормотать слова извинения (непонятно, кстати, за что) и удалиться. Когда я
уходил, ребенок как раз начинал прилаживать
к своему пластмассовому Петру маленький броневичок вместо постамента. Мальчик
работал с увлечением, работа спорилась.
Я в точности последовал инструкциям стильной дамы и через полчаса был на
указанном месте. Сквер был самый
натуральный. Поэт действительно был похож на поэта: вид у бюста, одухотворенный
и задумчивый, убедил бы даже темного
феллаха в том, что бюст - на короткой ноге с музами. Рядом с постаментом, увитым
каменными венками, невольно
приходили на ум рассуждения о вечном и возвышенном.
Особенно вдохновила меня табличка на постаменте: "Алексей Васильевич
Кольцов".
В сквере стоял монумент поэту, да только не тому. Неприступная мамаша едва
ли сознательно ввела меня в заблуждение.
Вероятнее всего, почитательница детективов тетушки Агаты не видела никакой
разницы между двумя классикамирифмоплетами,
обоих из которых проходят в младших классах - и то по одному-двум
стихотворениям. "Уютный городок, -
подумал я, - отыскивая взглядом очередного случайного прохожего. Надоест жить в
Москве - соберу манатки и переберусь
именно сюда. В деревню, к тетке, в глушь. В Воронеж. Никаких проблем с монстрами
и убийцами в белых халатах. И даже
художник Аркадий Фойер не приедет сюда прыгать через костер у памятника
Петру..."
- ...Никитин? - переспросил меня крайне деловитый господин, которого я
отловил на выходе из сквера. - Путешественник,
который за три моря.
- Поэт, - мрачно ответил я, удивляясь темноте уже третьего встреченного
мной воронежского аборигена. - Его даже в
школе проходят. "Белый пар по углам расстилается..." И все такое.
- Пар? - заинтересовался абориген. - Современный, что ли, поэт?
По глазам своего нового собеседника я уже догадался, что ни черта он из
школьной программы не помнит. Кроме двух
действий арифметики - деления и вычитания крупных сумм.
- Это классик, - устало объяснил я. - Иван Саввич. Жил в прошлом веке. Ваш
земляк, между прочим. Земеля.
Деловитый абориген задумчиво поковырял в зубах. Знакомое слово "земеля"
пробудило его патриотические чувства. Он
уже сам хотел помочь мне, но - не мог.
Место памятника все равно оставалось для него загадкой.
- Сходите к "Бристолю", - наконец, дал он мне полезный совет. - Пешком
пройдите, прямо по улице, никуда не
сворачивая... Там, возле "Бристоля", вечно таксеры сшиваются. Уж они-то обязаны
знать...
Ничего не оставалось, как топать обратно в сторону отеля, мимо которого я
только что проезжал на троллейбусе. По пути я
еще попытался несколько раз выспросить у прохожих насчет Никитина, однако всякий
раз получал ответы противоречивые и
путаные. На подходе к отелю меня даже попытались уверить, будто никакого поэта
Никитина сроду никогда не было, а я
просто плохо расслышал и нужен-то мне памятник Феоктистову, космонавту. Правда,
пока самого памятника герою космоса в
городе еще не имелось, но уже, оказывается, существовал проект, широко
обсуждаемый в местной прессе. Проект меня,
однако, не волновал, и я предпочел побыстрее отделаться от бесполезного
воронежца...
Здание отеля "Бристоль", выстроенное в стиле дерн, само представляло собой
памятник архитектуры прошлого века.
Впрочем, мраморная доска на фасаде уведомляла всех желающих о другом: как
выяснилось, именно из окна "Бристоля"
выскочил легендарный герой гражданской войны Олеко Дундич, переодетый белым
офицером, и ровнехонько прыгнул на
коня, стоявшего внизу. Прямо как ковбой Джо из анекдота. Теперь внизу у дверей
отеля скакунов сменили бензиновые
лошадки с шашечками. Водители гостеприимно распахивали дверцы, призывая
постояльцев "эх-прокатиться". Я подошел к
первой попавшейся "Волге" и заглянул внутрь.
И мне, наконец-то, посветила удача.
- Какой такой Никитин? - сперва удивился таксист, но после упоминания
газетного киоска поблизости хлопнул себя по
лбу. - А-а! "Ваня наклюкался"! - воскликнул шофер. -Так бы сразу и говорили.
- Подвезете? - обрадовался я.
- Тут и везти нечего, - ухмыльнулся честный таксист. - Видите девятиэтажки?
Три минуты ходьбы, не больше. И там увидите пьяненького мужика на
постаменте.
Это и будет ваш Никитин.
Таксист не соврал. Я лишь теперь сообразил, отчего воронежцы в разговорах
со мной проявляли поразительную
недогадливость: я просто-напросто не о том спрашивал. Я-то допытывался о
местонахождении монумента стихотворцу,
попавшему в школьные учебники. Мне же следовало бы расспрашивать о памятнике
нетрезвому дядьке, которого мутит
после вчерашнего. Может быть, скульптор где-то вычитал про склонность поэта
закладывать за воротник, но вероятнее всего
позу утреннего страдальца он придал своему герою непроизвольно, по наитию. Или
вдохновляясь собственным опытом.
Теперь-то, кстати, мне становился понятен и заголовок стихотворения Иннокентия
Пеструхина. Здешний Никитин мог бы
задуматься об одном-единственном: утро, башка трещит после вчерашнего, и где бы
найти лекарство от вечной расейской
болезни?..
Газетный киоск стоял тут же, в пяти шагах от постамента. Внутри его, по
всем законам природы и поэзии, обязан был
находиться господин Пеструхин-Паркер собственной персоной. Но сегодня я уже
столько раз ошибался, что из чистого
суеверия решил немного выждать и присмотреться. Усиленно делая вид, будто
осматриваю памятник наклюкавшемуся Ване,
я косил глазами в сторону. Ждал, не подойдет ли кто, не высунется ли хозяин изза
кип своей периодики. Терпение мое было
вскоре вознаграждено. Юноша с прической панка подрулил на скрипучих роликах к
киоску и громко проорал:
- Эй, Пестрый! Есть у тебя "Спорт-экспресс"? Ответ, которого я не слышал,
был, похоже, отрицательным. Юный панк
досадливо притопнул роликом, сплюнул на асфальт и почесал дальше, распугивая
своим скрипом окрестных голубей. Я же,
оторвавшись от созерцания похмельного Ивана Саввича, приблизился к киоску и
глянул внутрь.
Среди газет сидел сравнительно молодой человек, похожий на свою фотографию
в журнале: такой же тусклый и блеклый, с
копной серых волос на голове. Пестрым такого субъекта можно было назвать в
единственном случае. Если фамилия его была
Пестряков или Пеструхин.
- Что вы хотите? - спросил меня киоскер. - "Курьер" кончился, "Спортэкспресса"
вообще не завозили... Есть "Сегодня", но
только позавчерашний номер...
- Нет-нет, - сказал я. - Вообще-то я люблю осматривать газеты, но сейчас
они меня не интересуют. У меня к вам сугубо
философский вопрос. Ответьте мне честно: о чем задумался Никитин, певец лесов,
полей и рек? Тридцать секунд на
размышление.
Лицо киоскера из серого стало нежно-розовым.
- Вы... вы читали мои стихи? - удивленно прошептал он.
- Читал, и очень внимательно, - подтвердил я. -Хотите, покалякаем о
литературе? Только пустите меня внутрь. Ужасно
неудобно разговаривать о литературе вот так, через окошечко...
В гамме цветов на лице киоскера появился еще один темно-красный. Это
зарделись уши.
- Вы - из журнала? - завороженно глядя на меня, спросил киоскер. - Но я
слышал, что "Новый молодежный"...
- Я - из Москвы, - обтекаемо ответил я. - Да вы не бойтесь, я на вашу
выручку не посягну. Слово Штерна.
- Ой, - встрепенулся Иннокентий, сообразив, что я по-прежнему снаружи, а не
внутри. - Сейчас открою!
Через несколько минут я уже восседал на табурете в углу полутемного
газетного киоска. Иннокентий, отдавший мне
единственную мебель, соорудил себе сиденье из пачек старых газет и каких-то
картонных коробок. Вид у киоскера был
ошеломленный - если не сказать "обалделый". Похоже, я был первым из посетителей,
кто сам прочел его крошечную
журнальную подборку.
- Вы интересуетесь поэзией? - смущенно осведомился Пеструхин. - Ко мне
нечасто заходят. Вернее, совсем не заходят...
Эти даже и не знают, как меня зовут. Пестрый - и весь разговор. Сидишь тут,
варишься в собственном соку...
Ой, извините, вам, наверное, неинтересно это слушать?
- Отчего же, напротив, вежливо проговорил я, не желая обижать молодого
поэта. - Меня ведь и вправду привели сюда
ваши стихи:.. Хотя гораздо больше меня интересует ваша проза.
Иннокентий Пеструхин вздрогнул - то ли от моей последней фразы, то ли от
неожиданно резкого стука в окошко. Киоскер
протянул руку, чтобы открыть, но оно и так уже распахнулось внутрь от мощного
удара. Удивительно, что стекло еще
уцелело, не разбилось вдребезги.
- Эй, Пестрый! - пророкотала круглая рожа, явившаяся в окошечке. Хотя сюда
к нам просунулась только голова и частично
шея, места в киоске сильно поубавилось. На мощной шее висела золотая цепь
толщиной в.полпальца.
Иннокентий Пеструхин сразу сжался.
- Эй, Пестрый! - повторила рожа с цепью, не обращая на меня никакого
внимания. - Ты зачем Владьку спровадил? Я ж
тебя по-хорошему предупреждал: каждое утро ты мне оставляешь "Спорт-экспресс"!
- Сегодня "Экспресс" не завозили, - прошелестел Иннокентий. - Я бы оставил,
Муки, мне не жалко...
- Завозили или нет - мне по барабану, - оборвал круглорожий Муки. - Щас
пойдешь на вашу базу и в зубах притащишь мне
газету.
- Я не могу, - тихо, но твердо сказал Пеструхин. - Вы же знаете, мне нельзя
бросать киоск до обеда. После смены я могу
сходить, а вот во время...
- Тогда я тебя удавлю, - спокойно пообещала рожа в окошечке. Я догадывался,
что этот Муки несколько преувеличивает
свою угрозу, однако хамский тон меня сильно выводил из себя. Кроме того, я не
выношу, когда посторонние без
уважительных причин прерывают мой разговор.
- Господин Муки, - вяло произнес я. - Пожалуйста, закройте окошко с той
стороны. У нас с Иннокентием важная беседа, а
из вашего рта так воняет...
- Что-о?! - взревела круглая рожа и инстинктивно рванулась ко мне, начисто
забыв, что туловище все равно не пролезет.
Этого-то я и добивался. Через мгновение незваный гость уже полузадушенно
захрипел, тщетно пытаясь освободить горло
от своей собственной цепочки, которую я быстро закрутил правой рукой.
Чуть помедлив, я свободной левой рукой вытолкнул хрипящую рожу из окошка -
с таким расчетом, чтобы ее обладатель
обязательно не удержался на ногах. У московских нью-рашен уже прошла мода на
такие цепки: слишком уж оказалось
удобно ими душить хозяев. Однако до патриархального Воронежа, я смотрю, это
веяние еще не добралось.
Послышался звук тяжелого падения. Я мигом откинул щеколду на двери киоска,
выскочил наружу и наклонился над
упавшим багровым Муки. Тот со страхом глянул мне в глаза, полагая, что сейчас я
его буду добивать. Он бы, круглорожий
Муки, наверняка не удержался еще от парочки ударов по поверженному противнику.
Я замахнулся и... ласково потрепал незваного гостя по щеке.
- Вставайте, господин Муки, тоном заботливого камердинера проговорил я. - Я
рад, что мы обо всем договорились. Вы
больше никогда не обижаете моего брата, а я, так и быть, забуду, как вы пытались
напасть на старшего офмцера федеральной
службы безопасности. -С этими словами я продемонстрировал лежащему Муки тыльную
сторону своего замечательного
удостоверения спецкора газеты "Мясной гигант".
- Но я не знал, что Пестрый - ваш бра-ат... - испуганно забормотал Муки,
которому связываться с фискалами улыбалось
еще меньше, чем просто получать взбучку. Он медленно попытался встать, в чем я
ему тут же помог. Пусть, конечно, идет
восвояси. Киоск, рядом с которым валяется полузадушенный хмырь, невольно
вызывает подозрение у проходящих мимо.
- Вот теперь - знайте, - наставительно сказал я. - И кстати, что за
вульгарное "Пестрый"? Моего брата зовут Иннокентий.
Усекли, господин Муки?
- Усек, - поспешно ответил Муки и уже намылился отковылять - от греха
подальше, а заодно и от неприятностей.
- Да, вот еще что, - как можно вежливее проговорил я ему вслед. - Не
употребляйте больше слово "удавлю", даже в шутку.
Видите, как это больно...
Когда я вернулся в киоск, киоскер Пеструхин принялся рассматривать меня не
то с благодарным удивлением, не то с
уважительной опаской. Как выяснилось, он из окошка слышал всю мою беседу с этим
Муки.
- Выходит, вы - федеральный агент? - спросил он, завершив осмотр моей
носатой физиономии.
- В той же степени, что и ваш брат, - разъяснил я. - Просто есть на свете
люди, до которых доходят только простые ответы.
Правда для них чересчур сложна, приходится для пользы дела привирать.
- Но мне-то вы скажете правду? - полюбопытствовал Пеструхин. - Или тоже...
для пользы дела, как ему?..
"Умный парень этот Пеструхин, - подумал я. - Все схватывает на лету. Жаль
только, пишет плоховатые стихи. Но это как
болезнь: прицепляется в детстве, и до пенсии тянет рифмовать "любовь - кровь -
бровь - вновь". Плюс морковь".
- Вам, Иннокентий, я скажу чистую правду, - торжественно по
...Закладка в соц.сетях
