Жанр: Детектив
Перемена мест
...ериала заказчика. Вся
работа займет часа четыре.
- Отлично, - кивнул я. - Запиши меня в эту бригаду. Буду яму копать и даже денег
за это с тебя не возьму.
- Яш, а Яш, - осторожно осведомился Алехин. - Чегой-то серьезное намечается?
- Да не хотелось бы, - задумчиво проговорил я. Вдаваться в подробности не имело
смысла, к тому же и Мишка, уважая мою работу, с особенными расспросами никогда и
не встревал. - Однако мне там надо обязательно быть. И так, чтобы меня никто не
узнал.
- Понял, - сказал Алехин. - Рискуешь?
- Есть немного, - согласился я. О моей дружбе с покойным, я думаю, кое-кому было
известно, наверняка на похоронах меня ждали. Однако не пойти я не мог. Просто
по-человечески. Ко всему тому мне было и любопытно, КТО может прийти туда по мою
душу. Такое вот частно-сыскное любопытство с похоронным отливом. Коктейль из
чувства долга и куража. Та еще дьявольская смесь, доложу я вам.
- Только с этими не заводись, - проговорил Мишка, - с напарничками своими по
бригаде. Я-то знаю эту публику, за рюмку водки живого человека в гроб положат и
скажут, что так и было... И зря ты меня эсэсовцем обзываешь, - продолжил он
грустно. - Мы сперва, как только бомжей этих в землекопы начали вербовать,
хотели с ними по-людски. На пьянство глаза закрывали, на качество работы.
Платим-то мы им сдельно, заработал - сразу получи. И отовариться можно сразу в
"Норде", на тридцать процентов дешевле, чем в городе; только для своих.
- И что вышло? - спросил я.
- Чуть в трубу не вылетели с такой благотворительностью, - с печальной
усмешечкой поведал мне Алехин. - Такой бардак начался! Работать стали через пень
колоду, водку жрать, наряды путать... Один раз чуть нашу фирму вообще под
монастырь не подвели. Вместо Солнцевского, понимаешь, завалились на Кунцевское.
Первое - ладно, ведомственное, а второе-то - режимное. Филиал Новодевичьего. Там
как раз какого-то маршала закапывали, официальные лица, кто-то из Генштаба, из
президентской администрации, охраны полно, снайперы... И тут через главные ворота
вваливают эти пьяные рожи на нашем фирменном "уазике" и по центральной аллее, да
на полном ходу... Дегенераты! Сколько нам потом стоило отмазаться в мэрии, я тебе
не скажу. Да ты и не поверишь. Два дня были под угрозой закрытия, чудом
спаслись. Представляешь теперь, из кого рабочую силу вербуем?
- Представляю себе, - сказал я. - Видел, заводная публика. За пару поллитровок
Джека-Потрошителя в отцы родные произведут... - И я в двух словах пересказал
Алехину мемуар, услышанный мною за пять минут до открытия дверей "Норда".
Как только я упомянул об "ИВЕ" и Иринархове, Мишка помрачнел и выругался смачно.
- Тебе тоже эта реклама плешь проела? - сочувственно поинтересовался я у хмурого
Алексея. Приятно было видеть человека, который не сходит с ума от радости при
упоминании о нашем дорогом Авдеиче. Наверное, в Москве таких людей большинство,
подумал я. А на экранах ТВ мелькает придурковатое меньшинство. Оно-то нам и
бросается в глаза.
- Да не только реклама! - буркнул Мишка. - Эти твари нас кинули на десять
лимонов. Подрядили наших бомжей ямки копать под свои гребаные транспаранты.
Работа была срочная, как положено, договорились о наценке... А потом, когда дело
до оплаты дошло, они и наехали. Дескать, передумали, щиты рекламные поставили
уже без вашей помощи и вообще будьте довольны, что к вам обратились такие
серьезные господа! И расплатились, волки, только по квитанции. По официальной,
гниды, которую мы для налоговой составляем. Вот дешевки! Теперь вокруг всей
Москвы вкопают плакаты и с ивой, и с этим бородатым ублюдком... И практически за
наш счет! Обидно ведь, Яш.
- Само собой, - согласился я - Экономные, сволочи. Если со всеми честно
расплачиваться, откуда бы им взять деньги, допустим, на акваланг Черешне или на
какой-нибудь ворокинский музей Кузнецова? В одном месте скопят, в другом
отдадут. Деньги-товар-деньги. Экономика должна быть, сам знаешь...
Алехин, оказывается, вчера, как и я, смотрел вечерние новости и потому заругался
еще сильней.
- Ведь есть же у них деньги, есть! В Москве им каждая старушка в платке свою
заветную пару штук гробовых несет. Они триллионы наваривают, жадюги позорные.
Неужели бородатый все под себя гребет?
Хорошо, что Алехин не догадывается, подумал я, КАКИЕ игры мне приходится играть
с "ИВОЙ". Иначе отшатнулся бы от меня, как от прокаженного. Триллионы убивают не
так, как миллионы или миллиарды. Тяжесть удара иная. То, что было вчера в
"Олимпийце", это так, легкая разминка. Триллионы от человека вроде меня мокрого
места не оставят. Даже атомов. Одна надежда теперь только на иринарховскую
жадность. Авось "ИВА" поскупится бросить на Якова Семеновича Штерна ядерную
боеголовку. Это ведь та-а-кая сумма.
- Скупой платит дважды, - утешил я Михаила. - Может, "ИВА" еще пожалеет, что не
доплатила вам эти несчастные десять лимонов.
- Ну да, пожалеет, - совсем невесело улыбнулся Алехин. - Зальется бородатый
горючими слезами и вернет нам десятку на блюдечке. Как же! Ты видишь, что в
Москве творится? Это мы уж, скорее, пожалеем, что сначала из-за этой десятки
возбухли и чуть было не крутанули разборку. Бог вразумил, одумались... Хватит, -
оборвал он свой монолог. - Чего теперь душу растравлять? Умеешь ведь ты, Яшка,
своей въедливостью испортить человеку настроение.
- Характер у меня такой, - отозвался я. - Пакостный. Так, значит, как я
добираюсь до Солнцевского?
- Вас всех отвезут, - сказал Алехин, снова возвращаясь к своим обязанностям
строгого нарядчика с эсэсовскими замашками. - И чтобы работать у меня там на
совесть. Ясно тебе, бомж несчастный?
- Я-я, герр оберст! - кивнул я. И, повернувшись кругом, вышел.
Солнцевское кладбище, как верно заметил кожаный Алехин, было ведомственным.
Заложило его хозуправление ГПУ в середине 20-х, когда этот район был еще
неприбранной окраиной столицы и до его нынешнего относительного благоустройства
было как до коммунизма. Однако само кладбище благоустраивалось значительно
быстрее, чем прилегающие районы: к 1934-му, когда ОГПУ плавно переросло в НКВД,
здесь уже хоронили чекистов среднего звена - тех, кому посчастливилось уйти в
мир иной до Большого Террора. Иногда к Солнцевскому снисходили и большие чины,
благо место было хорошее. Руками пригнанных зэков обычное кладбище очень скоро
было преобразовано в некий оазис, городок с тенистыми английскими аллейками,
беседками, хозяйственными постройками и даже оборудованной по последнему слову
тогдашней техники стоянкой автомашин. Примерно до середины 30-х каждые похороны
на Солнцевском превращались в длительную траурную церемонию. Здесь положены были
непременный оркестр, салют, выступления не меньше чем замнаркома и установка
памятника, заказанного чуть ли не в мастерской самого Бориса Иофана. Именно в те
годы и возникла старая часть кладбища: тут царили гранит, мрамор и позолота;
огромные сооружения в духе сталинских новостроек должны были навевать мысли об
усыпальницах римских императоров и еще о вечности. Впрочем, известные события в
мире людей не могли не затронуть загробный мир. Чистки 30-х сделали, церемонии
короче, строже, формальней; дорогие надгробия перестали заказывать. Никто не мог
быть уверен в том, что человек, которого сегодня мирно, под оркестр, опустили в
землю, завтра вдруг не окажется скрытым троцкистом, пособником и шпионом,
недостойным даже похорон в волчьей яме. В этом случае распорядитель похорон
автоматически превращался в пособника врагу. В те годы ветер времени снес
именные таблички с десятков, если не с сотен монументов. К началу 50-х
Солнцевский некрополь представлял собой фантастическое зрелище: роскошные
памятники неизвестно кому тянулись вверх своими безглазыми лицами, а у их
оснований скромно, как грибы-боровички, гнездились дешевые типовые надгробия,
поставленные чекистам, покамест еще ни в чем не заподозренным...
Этот краткий курс кладбищенской истории прочел мне, новичку, пожилой шофер
нордовского фирменного "уазика", пока мы добирались до места. Вероятно, я был не
первым бомжем, кого этот краевед-любитель обогащал своими познаниями. Оттого-то
речь шофера выглядела гладкой и красиво закруглялась в тех случаях, когда должна
была возникнуть пауза и последовать вопрос слушателя. Я был прилежным слушателем
и не подводил.
- Неужели так и стояли памятники безымянными? - спрашивал я.
- А то, - отвечал шофер, не забывая, впрочем, бдительно поглядывать на дорогу. -
Какие-то таблички сторожа сбивали, от греха подальше. А некоторые сами
родственники уносили, до лучших времен. К шестидесятым, правда, слепых
монументов почти что не осталось. Кого реабилитировали, к кому подселили новых
квартирантов - не пропадать же добру. Так что теперь - кладбище как кладбище.
Генералов мало, но майоры, подполковники гэбэшные - в самом лучшем виде. В 70-е
стали сюда и эмвэдэшников пускать, и из прокуратуры, и из минюста чиновников
помельче. Генерального прокурора, понятно, не здесь закопают - не иначе, как на
Ваганьковском, там публика почище. Но вот зама его - если бы, не приведи
Господь, случилась и такая оказия - привезли бы, наверное, сюда, на Солнцевское...
- Ну, а мы сегодня кого хороним, папаша? - интересовался я, заметив очередную
паузу.
- Майора какого-то, - с готовностью объяснил мне краевед-любитель. -
Пограничника. Где у нас сейчас воюют на юге - как раз оттуда доставили, в
цинковом гробу. Памятник будет хороший, но обычный. Не склеп, конечно, как у
Понятовского... - Шофер опять сделал хитрую паузу.
- Какого еще Понятовского? - послушно спросил я. Все равно, кроме разговора с
кладбищенским краеведом, никаких развлечений в пути не было. Разговоры двух моих
коллег-землекопов о преимуществах спирта "рояль" над портвейном "три семерки"
поддерживать мне не хотелось. Я, может быть, и бомж, но интеллигентный.
Наподобие Барона из пьесы "На дне".
- Э-э, мужик, это особая история, - с удовольствием проговорил шофер. - Если
сегодня выберешь минутку, не поленись, сбегай на старую часть кладбища. Там
сейчас, правда, никого не хоронят, потому пусто. А лет десять назад еще
закапывали, по спецразрешению, ясное дело. Этот Понятовский был тогда какой-то
шишкой в польском ГБ - не министром, но большим человеком. И к тому же
потомственным шляхтичем с во-от такой родословной... - Шофер нарочно освободил
одну руку от руля, чтобы показать длину родословной. "Уазик" угрожающе вильнул.
Я с испугом подумал, что, если рассказ о склепе окажется слишком длинным, мы все
четверо можем попасть на кладбище уже не в качестве похоронщиков, а наоборот.
- Понятно-понятно, - поспешно кивнул я.
- Вот я и говорю, - неторопливо продолжил шофер-краевед. - Древний такой
шляхтич. Граф, допустим. И папа этого Понятовского из ГБ погиб у нас под Москвой
и похоронен как раз на этом месте. Дрянненький такой памятник стоял, каменная
плита с надписью. Короче, как у всех. А папа, сам понимаешь, тоже был граф и
тоже шляхтич... Но тогда это не приветствовалось...
- Само собой, - поддакнул я, следя за дорогой.
- И сын из ГБ, набравши себе чина, решил исполнить долг чести: перезахоронить
папу прилично. Большие деньжищи, говорят, затратил, но перевез сюда по частям
фамильный склеп, здесь его собрали, все как полагается... Ну, сам увидишь, если
захочешь. Настала пора старого Понятовского в склеп перетаскивать. Вскрыли ту,
военных лет могилу - а покойника-то нет! Даже праха нет. Кенотаф это называется:
памятник без покойника, понимаешь?
- А кто же старого графа спер? - поинтересовался я.
- Да никто, - объяснил шофер. - Мне умные люди потом рассказали, что в войну
сюда мало покойников возили. И кому охота мертвеца переть с фронта? Там и
закапывали обычно. Но если был какой начальник - скажем, особого отдела или
штабной, - то камень ставили и здесь. Вроде перевезли...
- И что же Понятовский-сын? - спросил я. - Разозлился поди?
- А ты как думал? - ответил шофер, сворачивая на узкую дорогу наш "уазик".
Первый и второй могильщики примолкли, и я понял, что подъезжаем. - Заругался пан
и уехал опять в свою Польшу. Обещал разобрать склеп и увезти обратно. Да, видно,
все руки не дошли. Или, может, помер. Так и стоит эта будка пустая, вроде дзота.
Дверь там как будто заварена, но это видимость одна. Ваш брат землекоп туда
часто наведывается. Летом, в холодке, там очень даже хорошо...
Уазик тряхнуло, и мы наконец въехали на автостоянку Солнцевского кладбища. Кроме
нас здесь припарковались только парочка автобусов, чей-то стального цвета
"бьюик" и черный "рафик" с двумя буквами В и П на корпусе.
- Ага, - сказал шофер-краевед. - Наши конкуренты уже прибыли, Вечная память.
Сегодня они здесь тоже, СВОЕГО работают. Уже панихида началась, скоро закопают...
Я вздохнул про себя. Потому что СВОИМ был как раз Гоша Черник - не майор и не
полковник, не гэбист и не эмвэдэшник. Даже не потомственный шляхтич. Закапывали
именно его. Место на ведомственном кладбище - последний подарок писателю Гоше от
тех, кого он в своих книгах изображал рыцарями без страха и упрека. Выделить для
Черника место на Солнцевском было, разумеется, проще, чем отыскать его убийц.
- За работу, - скомандовал шофер. В нашей похоронной команде он был,
оказывается, формальным лидером. Раздавал заступы, отдавал приказы и следил за
ходом выполнения работ.
Фамилия майора-пограничника была Гейзин. На барельефе, который нам надлежало
установить, изображен был профиль горбоносого красавца. Очевидно, при жизни
майор был отличным солдатом и примерным семьянином - во всяком случае, вдова и
сослуживцы, наблюдавшие за нашей работой, были особенно безутешны. Выравнивая
края могилы своей лопатой, я не забывал между делом поглядывать на небольшую
толпу метрах в ста от будущего гейзинского барельефа. Судя по всему, на Гошиных
похоронах публика тоже, как и подобает, скорбела по усопшему. Это не помешало,
однако, превратить прощание с Гошей в странную смесь литературного вечера и
политического митинга. Ветер иногда доносил до меня обрывки траурных речей. Как
я понял, ругали правительство, Президента и особенно мэра за преступный
беспредел. Ругали искренне. Также хвалили Гошины книги, причем хвалили больше по
обязанности. Только один из выступавших, по выправке военный или гэбист в чине,
говорил о черниковских романах самозабвенно. Из-за расстояния слов его я почти
не слышал, но по интонации сообразил, что это, видимо, один из Гошиных героев.
Иногда Черник, чтобы особенно не мучиться и не придумывать, описывал в своих
романах совершенно конкретных людей, просто умножая их реальные подвиги раз в
десять. Так, чтобы и получались супермены в серых шинелях. В свое время Гошка
уламывал меня дать согласие сделаться таким вот персонажем. Помню, мы с ним
хорошо повеселились, придумывая зеленому стажеру МУРа потрясающие дела и мировую
славу. Потом, конечно, я взял с Гошки клятву, что меня он никогда не сделает
ПРОТОТИПОМ. Черник пообещал крепиться, но предупредил, что ближе к старости он
может не выдержать. К старости... Ах, Гошка... Если бы я только мог, я отбросил бы
немедленно дурацкую тупую лопату и подошел бы к твоей могиле, и сказал бы о тебе
хорошо и без вранья, и бросил бы первую горсть земли.
Но я теперь мог проститься с другом только издали и мысленно.
Потому что в толпе вокруг Гошиной могилы, кроме родственников, коллег-писателей
и подтянутых прототипов героев его книг, я заметил не менее четырех граждан
иного сорта. Они внимательно оглядывались по сторонам, кого-то высматривая. Я
мог поклясться, что ожидали именно меня. Гражданин, скупыми жестами рук
направляющий деятельность остальных трех, одновременно делал вид, будто захвачен
очередной речью оратора. Не исключено, что иногда он мог бы и пустить слезу.
Однако все это было чистой фикцией. Я-то прекрасно знал, что и Гоша, и его книги
того типа совершенно не интересовали, а из всей мировой литературы он признавал
лишь ту, которая сразу бы могла принести ему доход. Ему и его "Папирусу"...
Сам господин Лебедев - вот кто это был.
Очевидно, потеряв двух своих молодчиков из автобусика с "Омни-колой", Лебедев
решил возглавить охоту на Штерна сам. Что ж, похороны Черника были бы
оптимальным местом встречи. Я ведь и пришел сюда на самом деле, только не спешил
объявляться. Пусть эти деятели сообразят, что я пренебрег старой дружбой из
соображений собственной безопасности - и удалятся. В ближайшие тридцать шесть
часов стычка с Лебедевым мне была совсем без надобности. С меня, извините, "ИВЫ"
хватает поверх головы. А про засаду возле дома лучше до поры и просто забыть.
Переживать, так сказать, неприятности по мере их поступления.
Оценив опасность, я стал еще более сосредоточенно ковырять землю своею лопатой.
И когда в очередной раз поднял глаза, то с облегчением обнаружил, что лебедевцам
надоело ждать у моря погоды. Они покинули траурную толпу и, продолжая обозревать
окрестности, направились к автостоянке. Я догадался, что припаркованный серый
"бьюик" - лебедевский. Видимо, после моей братской помощи "Папирусу" дела у них
пошли не слишком гладко, не на уровне "мерседесов" или "вольво". Это было более
чем отрадное наблюдение. Я еще сильнее надвинул на лоб свой огрызок кепки и
решил не поднимать головы, пока Лебедев с компанией не пройдут мимо. В таком
облачении узнать меня довольно трудно, но береженого Бог бережет. Бог не выдаст,
свинья не съест, понадеялся я, изображая напряженную работу и даже от усердия
чуть не опрокидывая лопату с землей на туфлю ближайшей даме из числа скорбящих
по майору Гейзину.
Бог, разумеется, тотчас же выдал.
Чуть не обсыпанная дама сказала мне с достоинством:
- Хам!
- Полегче... - буркнул я, не выходя из образа третьего могильщика. - Не видишь,
что люди работают?... - С этими словами я инстинктивно поднял голову. Лучше бы я
этого не делал! Лучше бы я молчал в тряпочку, нишкнул, заткнулся, втянул голову
в плечи и прикинулся шлангом.
Капризная дама была мне знакома. Более чем знакома.
Дама оказалась моею бывшей женой Натальей.
Другая бы на ее месте и внимания не обратила на отвратительную небритую рожу под
чудовищной кепчонкой. Но с Натальей мы прожили вместе, увы, шесть лет, и она
меня видела всяким.
- Яков! - удивленно-радостно сказала она. Краем глаза я заметил, что лебедевская
четверка слегка замедлила ход. Тет-а-тет расфуфыренной дамы и оборванцамогильщика
тут же стал заметной картинкой. Я мысленно наслал на мою бывшую
супругу мор, глад и семь казней египетских. Та, естественно, ничего не
почувствовала.
- Яков! - повторила она, повышая голос. - Что с тобой?!
Кажется, она вообразила, что после нашего развода я окончательно опустился и вот
уже дошел до такого скотского состояния. Мысль о том, что я могу находиться при
исполнении, элементарно не приходила в ее маленькую головку. Я ощутил острый
приступ бешенства, но не знал, что поделать.
- Боже, в каком ты виде! - тем временем продолжала Наталья. Она пыталась
выглядеть расстроенной, но самодовольство так и сверкало зайчиком на ее передних
золотых зубах. Конечно, без ее благотворного влияния я просто обязан был
спиться, потерять человеческий облик и закончить свои дни кем-то вроде помощника
сельского ассенизатора.
- Уйди, Наташа, умоляю, - сквозь зубы, шепотом попросил я. - Я на работе...
- Что это за работа для юриста - землю копать? - все так же громко проговорила
Наталья. - Ты мог бы устроиться в какую-нибудь контору... юрисконсультом... Ты не
женился? - с внезапным беспокойством спросила она и сама, похоже, устыдилась
нелепости своего вопроса. Ну, какая дура теперь польстится на этого конченого
человека! - прочел я в ее глазах.
Господин Лебедев тем временем быстрыми жестами перегруппировал своих мальчиков
по системе 4-2-4, и они с деловым видом стали приближаться к нам. По-моему, шеф
"Папируса" меня узнал. Или по меньшей мере что-то заподозрил. Редкое имя Яков
наверняка донеслось до его команды. За поясом у меня, правда, имелся "Макаров"
на крайний случай - после вчерашней заварухи в "Олимпийце" я не забыл выцарапать
его обратно. Но омрачать похороны - и Гошины, да и майора Гейзина - перестрелкой
мне не хотелось. К тому же люди в толпе могли бы пострадать. Да и я, собственно,
тоже.
Осталось последнее средство. Я сильно закашлялся и шепотом объявил своей бывшей
супруге:
- Я болен, Наталья! У меня открылся туберкулез...
Последнего слова было достаточно, чтобы испуганная Наталья отшатнулась от меня
метра на три. Она очень чтила санпросвет и не желала рисковать здоровьем. Да и
кто я был, собственно, для нее теперь? Бывший муж, превратившийся в настоящего
бомжа.
Маскировки моей для господина Лебедева и так больше не существовало, но я хотя
бы получил путь к отступлению. Отшвырнув лопату и бросив напарникам "Я сейчас...",
я стал торопливо отодвигаться в сторону, противоположную той, откуда шествовали
Лебедев с лебедятами. Преодолев толпу скорбящих по майору, я с шага перешел на
бег, держа курс на старый район кладбища. Убежище за любым из монументов могло
быть только временным, зато вот склеп графа Понятовского, смачно описанный
шофером, должен был стать неплохим убежищем. Пускай попробуют выкурить меня из
этого дзота. Ручаюсь, что среди лебедят ни одного Александра Матросова не
найдется...
Я бодрился, понятное дело. Я даже слабо представлял, в какой именно части
старого кладбища находилась постройка пана Понятовского и насколько она удобна
для обороны. К тому же я мог бы еще и не добраться до склепа: стоило и мне, и
лебедятам скрыться в аллее из прямой видимости двух траурных процессий, как
господа из "Папируса" немедленно выхватили свои стволы и открыли по мне
прицельную стрельбу. На этот раз глушители, навинченные на стволы их пушек, им
очень пригодились; поблизости не было видно ни жести, ни стекла, и пристрелить
меня они могли тихо. А главное - очень хотели тихо. Пару раз обернувшись на
бегу, я пальнул по лебедятам из своего "Макарова". Больше для острастки, чем
всерьез надеясь попасть. Даже не самый плохой стрелок Яков Штерн в таких
условиях не выбил бы десять из десяти. Звуки моего "Макарова" растворились в
осенней сырости и ушли в землю; наивно было надеяться, что кто-то, услышав,
придет мне на помощь...
Короткими перебежками, от монумента к монументу, я продирался в сторону
небольшого сооруженьица со входом и крышей. По-видимому, это и была усыпальница
пана Понятовского, польского гэбиста, вспомнившего о шляхетской чести. Мне
самому, правда, казалось, будто честь и госбезопасность - есть две вещи
несовместные...
Чпок! Пуля кого-то из лебедят стукнула в мраморную плиту, за которой я искал
временного убежища. От плиты откололся кусочек. Чпок! Чпок! Еще две пули начали
отыскивать меня за монументом.
- Яков Семенович! - услышал я спокойный голос Лебедева. - Вам конец! Зря
бегаете, уверяю вас.
Я не выдержал и выстрелил на голос. Что-то громко стукнуло. Кажется, теперь уже
я попортил памятник, скрывающий Лебедева. Что за черт! Вандализм, да и только. Я
мысленно вписал в свой расходный ордер еще и сумму прописью на бескорыстную
помощь Солнцевскому кладбищу. Беда в том, подумал я, что у господина Лебедева из
"Папируса" уже выписан другой расходный ордер - на МЕНЯ. Самому интересно, кто
сможет расплатиться первым? Чур не я!
- Яков Семенович! - сказал мне надежно скрытый Лебедев. - Вы зря тогда не пошли
нам навстречу. Я до последнего ждал вашего звонка...
Монументы стояли близко-близко, я не мог с ходу определить, за каким именно
скрывается господин Лебедев. И, главное, - как его оттуда выкурить. И,
сверхглавное, - как сделать, чтобы не выкурили уже меня.
На всякий случай я выстрелил в примерном направлении и, судя по шуму соударения
свинца с камнем, выстрелил крайне неудачно. Плохо тренируюсь, подвел я итоги.
Бывший лучший, но опальный стрелок... Теперь просто бывший лучший.
Чпок! Чпок! Звуки сместились немного вправо, и я, быстро отползая налево,
привстал и, пригибаясь, добежал до склепа. Вот будет новость, если местные
власти довели до ума замысел пана Понятовского и успели все-таки заварить
входную дверь. Краеведческий шофер, однако, дал верные сведения: дверь открылась
от толчка, и я заполз внутрь и вжался в угол, отыскивая оптимальное положение
для стрельбы. За спиной своей я ощущал спасительную стену, вдобавок здесь можно
было хорошо прицелиться.
Ну, давайте, голубки, мысленно попросил я. Возьмите этот дзот, если сможете, без
потерь. Положение мое, впрочем, было аховым. Бежать некуда, зато лебедята могли
бы, сколько душа пожелает, медлить со штурмом. Им было проще, чем мне. В поисках
наилучшего убежища я, кажется, загнал себя в ловушку. И все оттого, что приехал
на Солнцевское, не успев хорошенько его изучить. В "Олимпийце" у меня было бы
уже три... пять выходов из такой ситуации. Здесь же - только один, да и тот под
обстрелом.
Снаружи послышались неразборчивые возгласы, потом шум. Готовятся к штурму? -
предположил я. Но почему так шумно?
Тем временем снаружи наступила тишина. Она мне понравилась еще меньше, чем шум.
Выжидают? Ну, где же вы?
За стенами склепа посвистывал только ветер. В мое не очень солидное убежище стал
проникать сквозняк, однако запах мочи, который я почувствовал, как только зашел,
выветриваться не собирался. По-моему, мои коллеги-землекопы использовали
пустующий склеп по всяким надобностям... Но где же Лебедев? На слабо меня берут?...
Прождав минут двадцать, я не выдержал: подполз ко входу в дзот (он же - выход) и
очень осторожно глянул, опасаясь, что сейчас же над моей макушкой свистнет пуля.
Тишина. Я приоткрыл металлическую дверь пошире, готовый в любую секунду пальнуть
во все, что движется... Тихо. Мертвая кладбищенская тишина, даже ветер стал
испуганно стихать. Что же, придется идти на прорыв. Бежать на прорыв. Короче
говоря, прорываться куда-нибудь. В склепе хорошо, а дома лучше. Ко всему прочему
я, занимая фамильную усыпальницу графа Понятовского, чувствовал себя почти
самозванцем. Не для того этот склеп везли по частям из самой По
...Закладка в соц.сетях
