Жанр: Детектив
Перемена мест
...понятным мне угрюмым ожесточением. - Вы
Достоевского читали?
- Преступление и наказание? - удивленно переспросил я, совсем некстати вспомнив,
как сегодня по ТВ Саблин, отругиваясь от журналистов, раздраженно приписал этот
роман своему приятелю Чернику.
- Вовсе нет! - воскликнул с досадой Генеральный, опять невольно повышая на меня
голос. Охрана опять недвусмысленно приняла боевую стойку. - Вы же умный человек,
господин Штерн! Книжки, наверное, в школе читали не только по программе?
- Разные читал, - ответил я с обидой. Я вдруг обратил внимание, как быстро
Саблин перешел в разговоре с задушевного Яков Семенович на официальное господин
Штерн. Хорошо еще, что не гражданин Штерн! Видимо, я его уже здорово вывел из
себя.
Наш разговор о Достоевском неожиданно обозлил поддатого Черника.
- Все-все! - оскорбленно заявил он, глядя на часы. - Мое терпение лопнуло!
Никаких сегодня разговоров о чужих книгах, только о моих. Тебе, между прочим, -
обратился он к Генеральному, - сейчас речь обо мне произносить. Сначала я сам
выступлю, потом профессор, а потом ты. Речь написал?
- Набросали мне тут кое-что референты, - пожал плечами Саблин. - Надо, кстати,
проглядеть.
- Раз надо, то прогляди, - командирским голосом проговорил Гоша. - А потом я еще
сам посмотрю. Чтобы вы ничего не напутали с вашими референтами.
Генеральный покорно вытащил из кармана сложенный лист бумаги, хотел что-то мне
сказать, но, как видно, передумал.
- Пойду... - только и произнес он, водрузив на нос очки, и, заглядывая в
шпаргалку, направился из фойе в театральный зал. Охрана потрусила за ним,
бдительно оглядывая все вокруг.
Когда прокурор скрылся из виду, Гоша спросил меня с подозрением:
- О чем это вы разговаривали с Саблиным? Мне его только-только удалось
развеселить, а теперь он опять чернее ночи...
Я ответил кратко:
- О делах разговаривали. О текущих.
Черник скривился:
- Об этом кренделе, который в Лефортово сидит, что ли, толковали?
- И о нем тоже, - не стал лукавить я.
- Вот идиот! - сердито обозвал меня Гоша. - Я ведь его специально сюда выманил,
чтобы он отдохнул хоть на час от этого дебилизма. Думал, хоть ты поймешь... Просто
потреплешься с ним на посторонние темы. Ты ведь мастер разговорного жанра.
- Интересно, о чем бы я стал трепаться с Генеральным? - полюбопытствовал я. - О
погоде?
- Мало ли прекрасных тем? - гнул свое Черник - Погода, девочки, смешные случаи
из практики. Мог бы рассказать, как тебе гранату бросили в лифт.
- Ага, обхохочешься, - огрызнулся я. - Еще можно рассказать, как мне пулю из
плеча вырезали без наркоза. Или о семейной жизни с Натальей. Веселенькое было бы
у нас общение!
- А чего, интересные темы, - сказал Гошка, не задумываясь. - Об Иринархове
сегодня он бы и в Думе смог наговориться...
От ближайшего фуршетного столика при этих черниковских словах отделился молодой
человек - румяный, полненький, очень довольный жизнью. Глаза его задорно
поблескивали. В руках он держал подносик с бутербродом и двумя полными рюмками.
Кажется, это был последний трофей, захваченный им с фуршетного стола. Больше
поживиться было уже нечем. Я спохватился, что за разговором так ничего и не
успел съесть.
- Кто тут говорит про Иринархова? - спросил молодой человек, подходя к нам.
Гоша просветлел лицом. Очевидно, представлять друг другу гостей ему было гораздо
интереснее, чем ворчать на старых знакомых.
- Я говорю, я, - быстро ответил он. - Кстати, познакомьтесь. Яша Штерн, наш
русский Шерлок Холмс...
Я кисло улыбнулся. Нет, все-таки брошюра профессора Трезорова, очевидно,
произвела разрушительное воздействие на Гошин интеллект. Но я-то здесь при чем?
Хотя да: в друзьях у нашенского Чейза должен ходить не меньше, чем нашенский
Шерлок.
- Не совсем уж русский, - аккуратно поправил я Черника. - Скорее уж
русскоязычный.
Гоша, по обыкновению, ничуть не смутился.
- Именно, - жизнерадостно проговорил он. - А это Дима Баранов по прозвищу Бяша.
Журналист и вообще светский человек. Талантливое перо, говорю с полной
ответственностью.
Талантливое перо выхватило свободной от подносика рукой лаковую визитку. Мне
почудилось, будто визитка извлечена из рукава, как пятый туз у опытного игрока.
- Очень приятно, - сказал я и взял протянутую визитку.
- Душевно рад, - церемонно проговорил Дима по прозвищу Бяша, улыбаясь уже, как
своему давнему другу. На визитке было написано весьма лаконично: Дмитрий Юрьевич
Баранов, корреспондент. Ниже были указаны два телефона, без всякого уточнения,
где рабочий, где домашний.
- Скажите, Дмитрий, - поинтересовался я, - а какой газеты вы корреспондент?
- А всех! - весело ответил Баранов.
Я посмотрел ему в глаза и сразу понял, что он не врет.
- Успеваете? - с любопытством спросил я. Такого акробата пера мне видеть еще не
приходилось. Дима, надо признать, производил хорошее впечатление. И не похоже
было, чтобы работа его слишком измучила.
- Стараюсь успевать, - скромно признался Баранов. - Я, Яков Семенович, пока не
женат, а разврат требует больших денег. Вот и кручусь. Там материал, здесь
материал... Короче, работаю сутенером при собственной музе.
Гоша засмеялся:
- У тебя этих муз...
- Но-но, не кощунствуй, - погрозил пальцем Баранов. - Творчество - это, брат,
святое. Ты как писатель должен это знать... - При этих словах подносик с рюмками и
с бутербродом в другой руке опасно забалансировал.
- Осторожно, упадет, - предупредил я. Дима заметил, что я гляжу на бутерброд, и
немедленно протянул подносик мне.
- Берите, выпейте рюмашку, закусите, - сочувственно произнес он. - По-моему, наш
именинник вас даже угостить забыл. Вы ведь проголодались, я смотрю?
Я принял подносик и с признательностью сказал Диме:
- Спасибо. Хоть один человек на этом празднике задал мне правильный вопрос! - Я
пригубил водку и стал сосредоточенно жевать бутерброд.
Гоша немедленно надулся:
- Чего еще спрашивать? Проголодался - бери и лопай. Я не виноват, что, пока ты
дамам ручки целовал и распинался тут с Генеральным насчет "ИВЫ", тут вокруг все
съели. Публика тут такая, обожрут в два счета.
- Кстати об "ИВЕ", - спохватился Баранов. - Я чего подошел-то к вам? Есть два
новых анекдота.
- Выкладывай, - вмиг повеселел Черник. Настроение у него, как у ребенка, могло
меняться по десять раз за пять минут. - Расскажешь - и пойдем на торжественную
часть. Видишь, профессор уже мается, докладывать хочет...
Я отметил про себя, что Валерьян Валерьянович возле все той же колонны и вправду
мается. Только, по-моему, вовсе не из-за предстоящего доклада.
- Значит, так, - начал Баранов. - Приходит Иринархов на "Поле чудес" и говорит
Якубовичу: "Есть хорошее слово из трех букв..."
- Какой же это новый? - перебил Диму поскучневший Черник. - Я его еще на прошлой
неделе слышал. Давай второй!
По правде говоря, я не слышал и первого, однако промолчал.
Дима откашлялся.
- Ага... Вот второй. Однажды Иринархов спрашивает у Карла Маркса: "Почему у меня
капиталу больше, а бороды у нас - одинаковые?" Подумал основоположник марксизма
и отвечает...
- Тоже старый анекдот! - разочарованно воскликнул Гоша. - Знаю его. Там еще в
конце входит Владимир Ильич и спрашивает... С бородой анекдот, Бяшка! Во всех
смыслах - с бородой.
Дима Баранов развел руками:
- Ну, на тебя не напасешься анекдотов. Ты их сам больше меня знаешь.
- Веселый человек, - коварно поддакнул я. - Можно сказать - человек, который
смеется. Встает наш писатель утром, откушает кефиру... или там йогурта...
Гоша не стал ждать продолжения.
- Да, я веселый человек, - поспешно согласился он. - И то, что утром я пью,
можно, при желании, назвать кефиром... А теперь, братцы, давайте-ка все в зал. Все
в за-а-ал, - протянул он немыслимым фальцетом, явно подражая кому-то. - В за-аал!
Начинаем! Профессор, вас это тоже касается!...
Профессор отлепился от своей колонны и, не выпуская из рук рюмки, направился
вслед за гостями к дверям зрительного зала. Мы с Димой и Черником проводили его
глазами.
- Думаете, не дойдет сам? - тревожно спросил Гоша у нас.
Баранов прищурился:
- Черт его знает. Ты бы подстраховал на всякий случай.
- Придется... - вздохнул Гоша и, прихватив с моего подносика вторую рюмку, нагнал
Валерьяна Валерьяныча, взял его под руку и повел.
Мы с Барановым немного замешкались и, когда вошли в зал, свободными оставались
только задние ряды, да еще два крайних кресла на первом ряду. Как только мы с
Димой заняли эти два места, как я сообразил, почему на них до нас никто не
позарился: ступеньки, ведущие на сцену, не давали вольготно вытянуть ноги.
- Пересядем назад? - шепнул я Баранову. Тот прокрутил головой и шепотом ответил:
- Досидим... Все равно надолго их не хватит. Максимум час.
Пока мы ерзали в неудобных креслах, на сцену вынесли пюпитр, на нем торжественно
возлежала Гошина книга. По-моему, это был один из тех пюпитров, на которые
сегодня симфонический оркестр ставил сначала ноты, а позже - рюмки. Вспыхнул луч
прожектора и под аплодисменты на сцене появился сам Гоша.
- Дамы и господа! - заявил он, солнечно улыбаясь. - Для меня большая честь, что
вы пришли сюда в этот скромный зал, чтобы разделить со мной мою радость. Книги -
как дети. Чем больше их написал, тем больше их хочется делать и дальше... - Тут
писатель слегка замялся, вдруг сообразив, что его сравнение приобрело некий
фривольный характер. Но Гоша не был бы Гошей, если бы не выкрутился. - А дальше
мы послушаем речь уважаемого профессора Трезорова, которому есть что сегодня
сказать обо мне и о моих дети... м-м... детищах, - миновал он опасный поворот темы,
по обыкновению нисколько не смутившись. - Пожалуйста, Валерьян Валерьянович!
Подготовиться господину Саблину.
Публика зааплодировала. На сцене появилась фанерная трибуна, к которой из-за
кулис подвели профессора. Тот сжимал в руках какие-то листки.
- Друзья, - квелым голосом проговорил Трезоров. - Чествуя Георгия Черника, мы
ясно должны... м-да... должны видеть три периода развития... - Через каждые два-три
слова профессор запинался, мекал, делал неподобающие паузы и вскоре стал похож
то ли на Брежнева периода позднего маразма, то ли на бухого лектора из
кинофильма "Карнавальная ночь".
- Помните "Карнавальную ночь"? - не выдержав, шепнул я Диме.
- Ага, - радостно фыркнул в ответ Баранов. - Есть ли жизнь на Марсе, нет ли
жизни на Марсе - науке еще не известно...
Пережидая речугу нетрезвого Трезорова, я стал рассматривать сцену. Задник был
украшен здоровенным транспарантом "Презентация". По бокам громоздились какие-то
столбы с цепями, колонны с навьюченными сверху огромными стального цвета
крылатыми лошадками и живописные обломки каких-то бастионов. Острые лопасти
крыльев этих пегасов, попадая в луч прожектора, угрожающе поблескивали. С левого
фланга сцены смутно чернел какой-то силуэт; мне показалось, что я узнаю контуры
Нотр-Дама... Если наш Гоша Черник возводил все это ради одной презентации, он
определенно перестарался.
Дима Баранов, наклонившись к самому моему уху, развеял мои опасения. Он тихонько
сообщил, что и колонны, и крылатые кони, и даже Нотр-Дам не сочинены специально
для Гоши, а просто взяты из спектаклей "Вернисажа". Баранов, оказывается, был не
только светским, но и театральным человеком и видел чуть ли не все спектакли
маэстро Кунадзе. Пока профессор на сцене дожевывал три источника и три составные
части художественного метода писателя Черника, Дима популярно объяснил мне, что
живописные развалины - это из инсценировки "Илиады" (спектакль идет девять
часов, и все гекзаметром!... актеры стонут...), цепи - из "Черного человека",
колонны - из "Мертвых душ" (там есть такой эпизод, сон Чичикова, будто он в
Древнем Риме...).
- А пегасы и Нотр-Дам? - тихо поинтересовался я.
- Они - из "Аленького цветочка"...
Я тихо охнул. Как видно, голый мужик с баяном был далеко не самой ударной
находкой режиссера. Уловив мой ох, Дима сжалился и заговорщицким шепотом
пояснил, что в спектакле Артема Кунадзе "Аленький цветочек" объединен с "Собором
Парижской Богоматери", заколдованного красавца и Квазимодо играет здесь один и
тот же актер... Вместо пегасов должны были быть химеры, но художник, как всегда,
сделал все по-своему и в конце концов убедил режиссера, что с крылатыми конями
даже лучше. Каждая такая лошадка, - присовокупил Дима, - весит триста
килограммов, крылья - из легированной стали... Специально, говорят, везли этих
жеребцов из Америки...
- Откуда-откуда? - не поверил я. Всегда считал Америку приличной страной.
Дима вновь подтвердил Спектакль, оказывается, оформлял знаменитый штатовский
авангардист Эрнст Шаде. Шайзе? - переспросил я. Баранов хмыкнул и поправил меня.
По его усмешке я заключил, что язык идиш ему смутно знаком.
За обсуждением вопроса о реквизите спектаклей маэстро Кунадзе мы чуть не
пропустили минуты, когда профессор со своими листками под бурные аплодисменты
уполз со сцены. Вместо него на трибуну взошел высокий гость - Генеральный
прокурор Саблин. Охранники, спрятавшись в боковых кулисах, зорко поглядывали в
зал. Я покрутил головой и обнаружил шевеление на балконе. Как видно,
телохранители бдили и там, опасаясь снайперов.
- Дорогие друзья! - с улыбкой начал Саблин. - Я тут на правах свадебного
генерала, поэтому речь моя будет короткой. - Он заглянул в свою бумажку, но
сразу поднял глаза. - У меня тут написано много хороших слов о книге моего друга
Георгия Черника Это референты постарались. Я этот текст отдам писателю, пусть
порадуется. Там много, наверное, дельных мыслей... Но сам я, к сожалению, не успел
прочитать новую Гошину книгу, поэтому о ней я скажу самому автору потом, когда
прочту...
Публика зааплодировала. По сравнению с бубнящим профессором прокурор необычайно
выигрывал. Оказывается, он умел держаться на публике. И неплохо держаться.
Скорее всего, телевизионщики нарочно ловили его врасплох, чтобы превратить его
для зрителей в ограниченного чиновника-придурка. Впрочем, сообразил я, чего еще
ждать от нашего ТВ? Платит-то ему "ИВА", а вовсе не Генеральная прокуратура. А
кто платит, тот и музычку заказывает. Не удивлюсь, если сегодня в вечерних
новостях по всем программам, кроме "Чертовой дюжины", нам продемонстрируют
косноязычного заику-прокурора. Знаем, как такие штучки делаются.
- Лучше я скажу немного о самом авторе, - продолжал тем временем Саблин. -
Георгия Константиновича Черника я знаю, по-моему, уже лет двадцать...
- Гляди! - неожиданно резко толкнул меня в бок Дима и стал куда-то показывать
пальцем.
В первый момент я не понял, в чем дело, а затем вдруг с ужасом увидел, как
колонны с пегасами начали медленно, как в кино, валиться на сцену. Зал ахнул.
- Назад!!! - заорал я, вскакивая с места. - Саблин! Беги-и-те! Назад!
Прокурору не хватило каких-то двух-трех секунд. Он их потратил на то, чтобы
взглянуть вверх, и только потом стал мучительно медленно прыгать в направлении
кулис, откуда так же неторопливо, словно по грудь в воде, стали ему навстречу
выпрыгивать коротко стриженные охранники с пистолетами. Но в кого им было
целить? И в кого стрелять? Легкие полые колонны стали цепляться одна за другую,
как костяшки домино. Серебристые пегасы падали с них на сцену с тяжелым
металлическим лязгом. Один из пегасов легко разнес в щепки хлипкую трибуну,
второй ударил Саблина в спину, еще один стальным крылом коснулся прокурорской
шеи. Какая-то женщина в зале истерически взвизгнула, но визг ее был немедленно
заглушен новым металлическим лязгом. Кровь брызнула фонтаном, чуть не достигнув
первых рядов. Прокурор нелепо взмахнул руками, но подняться с пола уже не смог.
Удар пегасова крыла был так силен, что голова оказалась отрезанной напрочь и
полетела куда-то в глубь сцены. В издевательски ярком луче прожектора мелькнул
квадратный подбородок, а затем и этот луч вдруг погас. В зале наступила полная
темнота, только на сцене пару раз возникли и пропали желтые снопики огня,
сопровождаемые громкими хлопками. Это обезумевшая охрана палила куда-то наугад.
Куда-то в ту сторону, где первыми начали падать колонны...
Я сорвался с места и бросился к выходу из зала, наступая на чьи-то ноги и
немилосердно расталкивая невидимую в темноте публику локтями. Тех, кто вызвал
эту ужасную катастрофу, наверняка давно не было на сцене. Если они сейчас уже не
бегут к автостоянке, то можете считать меня полным идиотом.
Глава 3
НОЧЬЮ ВСЕ КОШКИ...
Когда на твоих глазах только что убили человека, то подло даже заикаться о своем
везении. Но мне все-таки повезло: неудобное кресло в первом ряду, которое я
занял, было едва ли не самым ближайшим к двери, ведущей в фойе. Поэтому
толкаться среди обезумевших зрителей и орать "С дороги!" мне пришлось всего
секунд тридцать. После чего я вырвался на оперативный простор в темное фойе, где
всего меньше часа назад мы так мило беседовали с Саблиным и Гошей. Никакого
фонарика на презентацию я взять, конечно, не догадался и рисковал на бегу
врезаться лбом в какую-нибудь колонну. Хорошо еще, что со времен моего
счастливого детства театр "Вернисаж" не перестраивался - иначе я, избежав
столкновения с колоннами, загремел бы с особенно крутой лестницы - прямо к
служебному выходу. Но я не загремел. Я помнил, помнил эту сволочную лестницу с
шершавыми (до сих пор) перилами. Я однажды пересчитывал ее ступеньки. Лет
тридцать назад, когда во время "Слоненка" у меня прихватило живот и я, выскочив
из зала, заметался в поисках туалета.
Вот и выход. Те, кто спланировал покушение на Саблина, - я не сомневался, что
это было именно покушение, - должны были выбираться только через эту дверь: она
ближе всего к сцене, и до автостоянки здесь путь короче. К тому же нормальные
преследователи, по логике вещей, ломанулись бы строго по прямой, через парадную
дверь, сегодня гостеприимно распахнутую. Однако, если они так думали, то
немножечко промахнулись. Яков Семенович Штерн с детства не был нормальным и, как
уже отмечалось вечно пер в обход. Иногда и в обход здравого смысла, подумал я
самокритично на бегу. И даже не иногда, а довольно часто.
- Куда они побежали? - крикнут я еще издали двум парням, которые покуривали себе
на ближайшей полутемной лавочке. Кажется, эти дурни еще не сообразили, что в
театре творится что-то неладное. Одинокий фонарь у входа давал мало света, и я
видел лишь силуэты и два огонька сигарет.
- Чего-чего? - злобно буркнут один из курящих. Я мгновенно понял, что идти в
обход следует все-таки не каждый раз. Сегодня мне полагалось бы сделать
исключение, жаль, что я этого не знал. Я попытался притормозить на подлете к
курильщикам, однако тормозной путь у бегущего Штерна не намного короче, чем у
джипа. В общем, я влетел прямо в объятия двум мрачным любителям покурить на
лавочке. И они не преминули заключить меня в эти крепкие объятия. Картинка моего
появления в театре повторилась с точностью до наоборот. Поскольку тогда я
слишком торопился, а теперь терял одну секунду за другой. Старина Дарвин, друг
животных, не предусмотрел зверского убийства Генерального прокурора. А я не
предусмотрел, что поверженные мною приматы очнутся так рано. О, пррроклятье! И
как не вовремя!
- Попался, гаденыш! - радостно завопил один из приматов, а другой, не долго
думая, изготовился ударить мне в торец. Увернуться было уже никак невозможно, а
правая рука, которой я прикрылся, в ту же секунду была схвачена. Оставалась
левая. Ей, как известно, можно дотянуться только до правого борта пиджака.
"Макаров" мой был, само собой, привешен слева, а справа в кармане были только
бумажки. Бумажкой взрослого примата не остановишь Хотя... Мою последнюю секунду до
удара по моей физиономии я использовал так оставшейся рукой выхватил из кармана
красные корочки.
- МУР! - крикнул я, выставив удостоверение вперед, как матадор бандерилью - В
театре убийство!
Одинокий фонарь светил скупо, и даже грамотный примат не заметил бы сейчас, что
удостоверение старого образца с давно просроченным сроком годности. Как баночная
икра у хлебосольного Пряника. Наши люди почему-то не обращают внимания на такие
мелочи, а кулак иностранца таким способом останавливать мне пока не доводилось.
Что ж, подлогом больше - подлогом меньше, я и так уже перешел из разряда
законопослушных граждан в категорию робин-гудов. Недаром майор Окунь, увольняя
меня из славных органов, так напирал, чтобы я сдал красную книжечку, и так долго
не верил, что я ее обронил... Правильно, кстати, не верил.
Все эти мысли прокрутились у меня в голове за какое-то мгновение, пока кулак
примата двигался в направлении моей скулы. Однако при виде удостоверения горилла
каким-то образом успела погасить скорость кулака. Страх - отец всех рефлексов.
- Как - убийство? - выдохнула горилла, и те, кого я преследовал, получили в
подарок еще секунду.
- Так! - односложно рявкнул я, теперь легко вырываясь из обезьяньих лап. Еще
секунда проиграна. Рывок за угол в сторону автостоянки, до меня донесся шум
заводимого мотора, - целых пять потерянных секунд. Желтый "фиатик" шустро
разворачивался. В отличие от театральных зала и фойе, автостоянка была отлично
освещена. Только эти прожекторы покамест помогали не мне, а пассажирам яичножелтой
машины: я оказался против света, зато они - наоборот. Тью-у-у! Пропела
свинцовая пташка над моей головой. Тью-тью-тью-у-у! Еще три пули свистнули на
приличном расстоянии от моей макушки. Звуки я услышал почему-то раньше, чем
увидел несколько вспышек из открытого бокового окна "фиата". Тью-у-у! Надо же,
опять мимо! Очевидно, стрелок занервничал, что с прицельной стрельбой
несовместимо. Я зигзагом бросился наперерез "фиату", на ходу выхватывая
"Макаров". Силы наши были, понятно, неравны: у парней в автомобиле почти
наверняка была автоматическая американская винтовка М-16, предназначенная для
стрельбы хоть одиночными, хоть очередями. Редкая штучка для наших краев,
машинально подумал я, делая очередной пируэт. Оружие для больших ценителей этого
дела: под куртку не спрячешь, но для капитальной разборки - вещь незаменимая.
Странно, что я до сих пор жив... Тью-у-у! Свистнуло сантиметрах в тридцати от
моего правого уха. Тах! - откликнулся наконец-то мой личный "Макаров". Пуля
"Макарова" произвела ничтожные разрушения: со звоном разлетелась и погасла одна
фара "фиата". Я обозлился на себя. Тебе не в Лужниках, Яша, спортивную честь
Москвы защищать. Тебе, дружок, только по банкам с березовым соком стрелять в
весеннем лесу. Может, пару банок и раскокаешь в честь праздника Первомая...
Грохот моего "Макарова" произвел неожиданный эффект. Из правительственных двух
машин на стоянке выскочили разом два шофера-мордоворота, уже с пушками в руках,
и дико завращали головами, не понимая, откуда стрельба. На желтый "фиатик" эти
орлы обратили внимание только во вторую очередь. А вот в первую - на бегущего
типа с пистолетом в руке. Стволы их повернулись в моем направлении, и у них-то
было время хорошенько прицелиться и соответствующая сноровка. Этого мне только
не хватало.
- МУР! - вновь проорал я, упреждая огонь. - "Фиат"! Слева!
Вооруженные мордовороты из правительственных, лимузинов, слава Богу, уловили,
что главную опасность представляю не я, после чего открыли пальбу по
удаляющемуся "фиату". Насчет их сноровки я преувеличил: стреляли они
старательно, но безрезультатно. Им даже не посчастливилось расколотить вторую
фару, для компании. Тах! Тах! - включился в хор опять-таки мой "макаров". Ну
вот, правый задний фонарь "фиата" взорвался стеклянными брызгами. А толку-то?
Тью-тью-у-у! С кучностью стрельбы в этой М-16 все было в порядке, но пули ее
упорно ложились не в цель. Как стрелок я чисто профессионально огорчился, но как
мишень - порадовался. Ну, я вам сейчас... Я тщательно прицелился в ускользающее
заднее стекло "фиата"...
- Й-я-ашка!!!
Громкий крик за спиной заставил меня вздрогнуть, и я, разумеется, промазал. Тах!
Тах! - выплюнул мой "Макаров" пули в вечернее небо. Я стремительно развернулся
вокруг своей оси. Черник! Куда его понесло?
- Падай, дурак! - изо всех сил заорал я, видя, как Гошка стремительно выбегает
прямо на линию огня. Черник не слушал или не слышал.
- Держи-и-и их! - кричал он мне, некрасиво разевая рот. - Они-и-и...
Для пассажиров "фиата" безоружный Гошка не представлял абсолютно никакой
опасности, зато это была отличная цель. Как и я сам три секунды назад, Черник
оказался в самом освещенном месте автостоянки. Я, не целясь, выстрелил по
"фиату", чтобы отвлечь их внимание от идеальной мишени. Поздно. Ах, черт!
Тью-у-у! - пропела пуля, а затем "фиат", словно освободившись от тяжелого груза,
резко набрал скорость. Я снова крутанулся волчком, моля всех святых, чтобы идиот
Черник все-таки успел упасть на землю до последнего выстрела. Гоша лежал на
асфальте метрах в пяти позади меня, лицом вниз, широко раскинув руки в стороны -
как самолетик, совершивший вынужденную посадку. Он даже не пошевелился, когда я
подбежал к нему, и я инстинктивно понял, что уже и не пошевелится. Великолепный
светло-серый пиджак с блестками сбоку был забрызган чем-то красным. Гоша Черник
был мертв. Очевидно, он умер еще на бегу, не успев опомниться, весь поглощенный
азартом погони. Всю жизнь он писал о крутых парнях, которые стреляли от бедра и
с легкостью уклонялись от пуль. Однако сам он в жизни никогда не умел стрелять и
не пытался научиться. Выдумка была интереснее глупой реальности, а супермены из
Гошиных книг - благороднее и красивее наших оперов с Петровки. Первый раз он сам
почувствовал себя таким суперменом, охотником, преследующим убийц своего друга...
Я присел на корточки и перевернул тело на спину, почему-то уже догадываясь, что
сейчас увижу. Маленькая красная вмятина во лбу. Точь-в-точь как у гранатометчика
Феди Петрищева, погибшего возле моего дома. Я ощутил легкий озноб. Господи, быть
не может! Какая тут, к дьяволу, связь?! Совпадение, совпадение. Все пулевые
ранения в лоб выглядят почти одинаковыми. Вчера я узнал факт, настолько
странный... - вспомнил я неожиданно слова Саблина и
...Закладка в соц.сетях
