Камера

страница №18

...
и следа взрывчатки. Не был ты связан и с предыдущими взрывами. Уин сказал, что
ты не подходишь на роль человека,
решившего на свой страх и риск объявить евреям маленькую войну.
- Леттнеру, гляжу, ты все-таки веришь.
- Верю. В его рассуждениях есть смысл.
- Ответь-ка на пару простеньких вопросов, малыш. Что, если бы я поведал
тебе о том, другом? Если бы назвал его
имя, адрес, номер телефона и указал группу крови? Что бы ты стал делать?
- Прежде всего прекрати орать, Сэм. Я завалил бы суды ходатайствами и
апелляциями. Поднял бы на ноги всю
прессу, и она грудью бы встала на твою защиту. Я нашел бы чиновника, который
выслушал бы меня.
Кэйхолл кивнул, как бы поощряя буйную фантазию ребенка.
- Ничего не выйдет, Адам, - ровным голосом сказал он. - Осталось три с
половиной недели. Ты же знаешь законы.
Нет смысла тыкать пальцем в того, чье имя прежде ни разу не упоминалось.
- Законы я знаю, но все-таки попробовал бы.
- Бесполезно. И не пытайся.
- Кто он?
- Его не существует.
- Еще как существует.
- Откуда берется такая уверенность?
- Я очень хочу верить в то, что ты невиновен. Для меня это важно, Сэм.
- Говорю же, я невиновен. Я установил бомбу, но не имел ни малейшего
намерения убивать.
- Зачем тогда бомба? Для чего было взрывать синагогу, дом Пиндера? Там же
находились люди.
Сэм пыхнул сигаретой и молча опустил голову.
- В чем причина твоей жестокости, Сэм? Где ты научился ненавидеть
чернокожих, евреев, католиков - тех, кто хоть
самую малость не похож на тебя? Этот вопрос ты себе не задавал?
- Нет. И не собираюсь.
- Понимаю. Ты есть ты. Ты - натура цельная, ясно. С этим ты родился и
ничего поделать не можешь. Гены. С ними
ты гордо ляжешь в могилу.
- Это мой образ жизни. Другого я не знаю.
- Но что же тогда случилось с моим отцом? Почему яблоко упало так далеко
от яблони?
Затушив окурок, Кэйхолл уперся локтями в стол, вокруг прищуренных глаз
собралась густая сетка морщинок. Лицо
Адама находилось прямо перед решеткой, но Сэм не смотрел на внука. Взгляд его
был направлен вниз.
- Вот оно. Опять Эдди. - Фраза прозвучала непривычно глухо.
- Что-то в его воспитании оказалось упущенным, так?
- Эта тема никакого отношения к газовке не имеет. Или я ошибаюсь? Не
связана она и с ходатайствами,
апелляциями, протестами. Мы тратим время впустую, Адам.
- Ну же, Сэм, наберись мужества. Скажи, что у тебя не вышло с Эдди. Разве
ты не объяснял ему, кто такие
ниггеры? Не учил его ненавидеть чернокожих сверстников? Жечь кресты? Может, ты
не брал Эдди с собой на суды Линча?
В чем причина?
- О том, что я состоял в Клане, Эдди узнал лишь по окончании школы.
- Почему же? Было стыдно признаться? Но ведь деяния предков являлись
предметом семейной гордости, так?
- Про предков в доме не говорили.
- Опять-таки - почему? Ты же член Клана в четвертом поколении, корни
вашей ненависти к чернокожим уходят во
времена Гражданской войны, по твоим же словам.
- От них я не отказываюсь.
- Неужели ты не сажал Эдди на колени, не показывал ему фотографии из
старого альбома? А как же вечерние
сказки о героических Кэйхоллах, белых капюшонах и великих магах? Должен же отец
делиться с сыном преданиями о
славном прошлом?
- Повторяю, о прошлом мы не говорили.
- Хорошо. Но когда Эдди повзрослел, ты не пытался обратить его в свою
веру?
- Нет. Эдди был другим.
- Другим? Не умел ненавидеть?
За перегородкой раздался надсадный кашель. Лицо Сэма побагровело, он стал
жадно хватать воздух ртом.
Поднявшись со стула, уперся руками в колени. Мучительный приступ продолжался, на
цементный пол летели сгустки
мокроты. Наконец Кэйхолл медленно выпрямил спину, по багровым минуту назад щекам
разлилась мертвенная бледность.

Он перевел дух, подрагивавшей рукой достал из пачки сигарету, закурил. Лучшее
лекарство от бронхита - табак.
- Эдди рос очень впечатлительным ребенком. - Голос его звучал хрипло. -
Мать виновата. Хотя сделать сына
неженкой она так и не смогла. Драться мальчишка умел не хуже других. -
Последовала глубокая затяжка. - По соседству с
нами жила семья черномазых...
- Чернокожих, Сэм, мы же договаривались.
- Извини. Неподалеку от нашего дома жили афроамериканцы, Линкольны. Мужа
звали Джо, он долгие годы
работал у меня на ферме. Имел законную жену и выводок африканят. Один оказался
ровесником Эдди. Они были лучшими
друзьями, водой не разольешь. Тогда это считалось обычным делом - играешь с кем
хочешь. У меня самого имелась куча
маленьких черномазых приятелей, правда. Когда Эдди пошел в школу, то очень
огорчился: он садится в один автобус, а
негритенок, Куинс Линкольн, - в другой. Эдди часто негодовал из-за того, что я
не разрешал ему ночевать у Линкольнов и
на порог не пускал его друга. Вечно сыпал вопросами: почему черные живут так
бедно, одеваются в лохмотья, почему у них
так много детей? Он здорово переживал за них, рос не таким, как все. И чем
старше становился, тем заметнее была разница.
Увещевания на него не действовали.
- А ты все-таки говорил с сыном? Пытался раскрыть ему глаза?
- Пытался объяснить, что к чему.
- Что именно?
- Ну, говорил про необходимость держать черных на расстоянии. Ведь
раздельное обучение - и в самом деле благо.
Так же, как запрет на смешанные браки. Африканцы должны знать свое место.
- Где же оно?
- Им следует находиться под постоянным контролем. Слышал присловье: дай
негру палец, и он отнимет всю руку?
Откуда у нас преступления, наркотики, СПИД, упадок нравов?
- Ты забыл упомянуть ядерное оружие и укусы пчел.
- Зато ты меня понял.
- А как насчет основных понятий? Насчет права голоса, права зайти в
ресторан или туалет, права на работу, учебу,
жилище?
- Точно так же рассуждал и Эдди. К окончанию школы он только и знал, что
твердил о расовой нетерпимости. А
когда ему исполнилось восемнадцать, ушел из дома.
- Тебе его не хватало?
- Особо я не скучал, по крайней мере в первое время. Слишком уж часто мы
ссорились. Узнав, что я состою в
Клане, Эдди меня возненавидел. Так он, во всяком случае, заявлял.
- Выходит, ты думал о Клане больше, чем о собственном сыне?
Сэм опустил голову на грудь. Негромко шелестевший под потолком
кондиционер совсем стих. Адам торопливо
строчил что-то в своем блокноте.
- Эдди рос отличным пареньком, - задумчиво сказал Кэйхолл. - Иногда мы
ходили с ним на рыбалку. О, это было
праздником для обоих! Я садился на весла в старую надувную лодку, он забрасывал
удочки. В озере водились карпы, окуни,
караси; мы торчали там до утра. А потом Эдди как-то внезапно превратился во
взрослого и вместо любви начал испытывать
ко мне неприязнь. Сам понимаешь, я не пришел от этого в восторг. Он считал, я
должен измениться, а мне хотелось, чтобы
сын смотрел на мир глазами белого человека. Мы расходились все дальше. Когда
развернули борьбу либералы, мои
надежды пошли прахом.
- Эдди принимал участие в движении?
- Нет. Слава Богу, хватило ума. Сочувствовать он сочувствовал, но рта не
раскрывал. В наших местах шумели в
основном евреи. Помощи со стороны им не требовалось.
- Что он делал, уйдя из дома?
- Записался в армию. Это был самый простой способ свалить из Миссисипи.
Вернувшись через три года, привез с
собой жену. Жить молодые предпочли в Клэнтоне, видели мы их нечасто. Иногда Эдди
навещал мать, со мной же почти не
разговаривал. Тогда, в начале шестидесятых, как раз начали поднимать голову
афроамериканцы. Естественно,
активизировался и Клан, особенно на юге штата. Но Эдди избегал наших сборищ.
- В то время на свет появился я.
- Эвелин родила тебя, когда шли поиски трех пропавших борцов за
гражданские права. Помню, Эдди даже собрался
с духом и спросил, не причастен ли к их исчезновению и я.

- Что ты ответил?
- Нет, конечно. О том, кто там был замешан, я узнал почти год спустя.
- Клан?
- Клан.
- Весть об их смерти принесла тебе радость?
- Какое это имеет отношение к газовой камере?
- Эдди знал, что ты устанавливаешь бомбы?
- Об этом в нашем округе никто не догадывался. Мы не лезли на рожон.
Говорю тебе, главные дела вершились на
юге штата, в окрестностях Меридиана.
- Но тебе не терпелось помочь?
- Да, я хотел поддержать друзей. Феды прикормили в Клане множество
осведомителей, доверия друг к другу
становилось меньше с каждым днем. Нужно было что-то предпринимать. Мне нечего
стыдиться.
Улыбнувшись, Адам покачал головой:
- За тебя это делал Эдди.
- До взрыва конторы Крамера Эдди ничего не знал.
- Зачем же ты вовлек его?
- Я его не вовлекал.
- Ну да! Ты приказал своей жене вместе с Эдди отправиться в Кливленд и
отогнать оттуда машину. Фактически
Эдди стал соучастником.
- Я сидел в камере. Меня мучил страх. К тому же в этом не было никакого
греха.
- Боюсь, Эдди так не думал.
- Не знаю, о чем там думал Эдди. К тому времени как меня выпустили из
тюрьмы, он уже укатил вместе с вами.
Встретились мы с ним только на похоронах его матери, да и тогда он никому не
сказал ни слова. - Сэм провел рукой по
волосам. - Последний раз я видел Эдди возле церкви, сразу после похорон, он
садился в машину. На мои похороны он бы не
приехал - зачем? Вот так. Потеряв жену, я навсегда потерял и сына. Мы с Ли
стояли на ступенях и смотрели ему вслед.
- А найти Эдди ты не пытался?
- Нет. Ли сказала, что он дал ей свой телефон, но я не стал унижаться.
Было ясно, что Эдди не хочет иметь со мной
ничего общего. Что ж, его дело. Я часто думал о тебе, не раз говорил жене:
хорошо бы повидать внука. Однако вашими
поисками я себя не утруждал - не хватало времени.
- Скорее всего поиски окончились бы ничем.
- И я так думал. Эдди иногда звонил сестре. Похоже, вы исколесили всю
Калифорнию.
- За двенадцать лет я сменил шесть школ.
- Почему? Чем он занимался?
- Трудно перечислить. Эдди периодически терял работу, приходилось
переезжать, потому что он не мог платить за
жилье. Потом подворачивалось что-нибудь матери, и мы вновь трогались в путь.
- Кем он работал?
- Одно время развозил почту, до тех пор, пока его не уволили. Тогда Эдди
пригрозил бывшему боссу судом и
развязал против почтового ведомства настоящую войну. Нанять адвоката он не
сумел, поэтому постоянно слал кому-то
письма. Печатал их на старенькой машинке, раскладывал по папкам ответы. Машинка
и архив составляли все его богатство.
Перестук клавишей не смолкал иногда до самого утра. Федеральные власти Эдди ни
во что не ставил.
- Совсем как я.
- Да, но по другим причинам. Однажды к нему прицепилась налоговая служба.
Это даже мне, мальчишке,
показалось странным. Налог с доходов Эдди никогда не превышал трех долларов. Он
объявил новый поход, теперь уже
против налоговиков. Через год его лишили водительских прав: он просто забыл
продлить их. Последовал очередной
скандал. Мать возила Эдди целых два года, прежде чем он решил уступить
бюрократам. Письма он слал губернатору,
членам сената, конгрессменам, президенту. Если получал от кого-нибудь ответ, то
уже считал это победой. Затеял громкую
ссору с соседом, чей пес постоянно задирал заднюю ногу на наше крыльцо. К
перебранке через живую изгородь с
удовольствием прислушивалась вся округа. Входя в раж, оба начинали козырять
именами высокопоставленных
покровителей, которые вот-вот упрячут обидчика за решетку. В конце концов отец
не выдержал, достал из папки штук
пятнадцать писем от губернатора Калифорнии и принялся размахивать ими перед
лицом соседа. Вид конвертов сразил
беднягу наповал. Ссора тут же себя исчерпала, и пес у нашего крыльца больше не
показывался. Сам понимаешь, в каждом
письме губернатор вежливо просил Эдди убраться ко всем чертям.

Не отдавая себе в том отчета, оба улыбались.
- Но если у него не было постоянной работы, то как вы умудрились выжить?
- По правде говоря, не знаю. Эвелин с утра до вечера гнула спину,
временами в двух местах сразу. Сидела за кассой
овощного магазинчика и мыла полы в аптеке. Она могла делать что угодно. Пару раз
ей везло, брали секретаршей. Позже
отец устроился страховым агентом, это стало у него чем-то вроде постоянной
работы. Думаю, с обязанностями своими он
справлялся неплохо, поскольку мы уже не бедствовали. Работал Эдди ровно столько,
сколько хотел, никто ему ничего не
указывал. Такое положение дел отца удовлетворяло, хотя он и говорил, что терпеть
не может страховые компании. Одной
Эдди предъявил за что-то иск, за что - не помню, но суд решил дело в пользу
ответчика. Разумеется, он свалил всю вину на
адвоката, и тот совершил ошибку, прислав ему длинное письмо с разъяснениями.
Эдди три дня просидел за машинкой, а
потом с гордостью показал свой шедевр жене. Перечень всех неточностей и явных
юридических ляпсусов адвоката занял
двадцать одну страницу. В ответ Эвелин только покачала головой. Тяжба с
адвокатом длилась несколько лет.
- Каким Эдди был отцом?
- Не знаю. Трудный вопрос.
- Почему?
- Все дело в его смерти. Когда он покончил с собой, я долго не мог прийти
в себя, все думал: "Значит, он бросил
нас, значит, мы ему не нужны". Узнав же истинные причины, я разозлился. Неужели
стоило все эти годы лгать, менять
имена, скрываться? Чего ради? От таких мыслей у меня голова шла кругом. Да и
сейчас идет.
- В тебе до сих пор говорит злость?
- Нет. Стараюсь помнить только хорошее. Поскольку другого отца у меня не
было, я не знаю, как оценить его. Он
не курил, не пил, не играл в азартные игры, не употреблял наркотиков. Что еще?
Не волочился за женщинами, не истязал
детей. У Эдди возникали проблемы с работой, но семья никогда не оставалась без
крыши над головой, не голодала.
Родители часто вели разговоры о разводе, однако дальше споров дело не заходило.
Несколько раз оставляла дом Эвелин,
несколько раз - Эдди. Но оба возвращались. Мы с Кармен к этому даже привыкли.
Когда наступали мрачные дни или, как
мы их называли, тяжелые времена, Эдди удалялся в свою комнату, запирал на ключ
дверь, опускал шторы. Эвелин
терпеливо нам объясняла: "Папочка нездоров, поэтому ведите себя потише, не
приближайтесь к телевизору, не включайте
радио". Она не только старалась помочь отцу, она его опекала. Проходила неделя,
и Эдди широко распахивал дверь, будто
ничего и не было. Выглядел он при этом совершенно нормально. Если Мы с Кармен
задавали ему вопросы, он всегда
находил для нас время. Водил на ярмарки, играл с мальчишками в бейсбол на заднем
дворе. Пару раз мы выбирались в
Диснейленд. Наверное, Эдди был добрым человеком и хорошим отцом. Просто иногда
на него нападала хандра.
- Но настоящей близости с ним у тебя не было.
- Это правда. Эдди помогал мне делать уроки, требовал только отличных
оценок. Мы вели умные беседы о
Солнечной системе и окружающей среде, но обходили молчанием девчонок и
автомобили. В наших разговорах
отсутствовала тема семьи или предков. Отец производил впечатление очень
замкнутого человека. В минуты, когда мне
больше всего на свете не хватало именно его, он без слов запирался в своей
комнате. Сэм потер глаза, откинулся на спинку
стула.
- Как он ушел?
- Ушел?
- Я имею в виду его смерть.
Адам надолго задумался. Рассказать о самоубийстве отца он мог по-разному.
Мог позволить себе быть жестоким и
бесстрастно изложить факты. Подобная откровенность уничтожила бы сидевшего перед
ним старика. Адам испытывал
сильнейшее искушение так и поступить. Еще до первой встречи с Кэйхоллом у него
мелькала мысль: "Я обязан это сделать.
Сэм должен страдать, должен в полной мере ощутить свою чудовищную вину перед
сыном. Пусть потекут по его лицу
слезы раскаяния".
Но в то же время ему хотелось как можно быстрее снять с плеч тяжкий груз,
опустить гнетущие подробности и
двигаться дальше, дальше. Сэм был уже достаточно наказан, от смерти старика
отделяло меньше четырех недель.

- Эдди страдал от депрессии, - сказал Адам, глядя на прутья решетки. - Он
не выходил из своей комнаты почти
месяц. Каждое утро мать повторяла: "Папочке уже лучше, еще чуть-чуть, и все
будет нормально". Мы с Кармен верили. Он
безошибочно выбрал день, тот, в который именно я должен был вернуться домой
первым. Эвелин была на работе, Кармен
гостила у подруги. Я увидел его на полу своей спальни, с пистолетом в руке,
"кольтом" тридцать восьмого калибра. Один
выстрел в правый висок. Вокруг головы небольшая лужица крови. Я опустился на
краешек постели.
- Сколько тебе тогда исполнилось?
- Почти семнадцать. Последний класс школы, круглый отличник. На полу Эдди
аккуратно разложил штук шесть
полотенец и улегся посредине. Я попробовал нащупать пульс, но запястье уже
окоченело. Коронер сказал, что смерть
наступила три часа назад. Рядом белела отпечатанная на машинке записка,
начиналась она со слов "Дорогой Адам". Отец
уверял, что любит меня, и просил прощения. Добавил, что я должен взять на себя
заботу о женщинах, что наступит день и я
все пойму. Дальше шли распоряжения: сунуть полотенца в пластиковый пакет для
мусора, протереть пол, вызвать
полицию. "Не прикасайся к оружию, - дважды подчеркнул он, - и поторопись, пока
ты один".
Адам закашлялся, опустил голову.
- Я сделал все в точности, как он просил, и дождался полиции. Минут
пятнадцать в спальне находились только
двое, он и я. Он - на полу, я - на постели. У меня текли слезы, я спрашивал его:
"Зачем? Почему?" Задавал сотни других
вопросов. Отец лежал передо мной в выцветших джинсах, старых дырявых носках и
своей любимой футболке. Его можно
было бы принять за спящего, если бы не маленькая дырочка в голове да запекшаяся
на волосах кровь. Я ненавидел Эдди за
то, что он убил себя, и жалел его, мертвого. Почему он не поговорил со мной?
Потом за спиной у меня раздались голоса.
Приехала полиция. Меня отвели в кухню, набросили на плечи одеяло. Вот так умер
отец.
Сэм сидел, прикрыв правой рукой лицо.
- После похорон Ли на несколько дней осталась у нас дома. От нее я узнал
о тебе и вообще о Кэйхоллах. В голове
крепко засела история со взрывом офиса Крамера. Я начал рыться в старых газетах,
делал вырезки. Примерно через год
стало ясно, почему Эдди решил уйти из жизни. Пока шли твои судебные процессы,
отец прятался в комнате, когда же они
закончились, Эдди покончил с собой.
Старик опустил руку, глаза его были мокрыми.
- Ты винишь меня в смерти Эдди? Так, Адам?
- Нет. Во всяком случае, не на все сто процентов.
- На сколько же? На восемьдесят? Девяносто? У тебя было время подсчитать.
Какова же моя вина?
- Не знаю, Сэм. Скажи сам. Кулаком Кэйхолл вытер глаза.
- Черт возьми! Я требую максимума. За смерть сына отвечаю только я! Этого
ты от меня ждешь?
- Тебе виднее.
- Пошел ты к дьяволу со своим великодушием! Еще одна жертва? Сначала
близняшки Крамера, потом он сам, а
теперь Эдди? Значит, я уложил четверых? Может, прибавишь еще кого-нибудь? Тогда
поторопись, часы тикают.
- А есть кого прибавить?
- Ты про трупы?
- Про них. До меня доходили слухи.
- И ты в них поверил, не так ли? Ты с готовностью принимаешь на веру все,
что обо мне говорят, да?
- Нет.
Резко поднявшись, Сэм заметался по комнате.
- Я устал от беседы! - выкрикнул он из угла. - И от тебя тоже! Лучше уж
иметь дело с погаными евреями!
- Это легко поправить, - не остался в долгу Адам. Кэйхолл, шаркая,
приблизился к стулу.
- Через двадцать три дня пустят газ, но тебя интересуют только мертвецы.
Немного терпения, мой мальчик, и у
тебя появится новый объект. Ты собираешься действовать?
- Сегодня утром я направил суду ходатайство.
- Замечательно. Тогда убирайся! Вон! Пытка закончена.

ГЛАВА 22

Дверь за спиной Адама распахнулась, и на пороге вырос Пакер. Сержант
пришел не один, его сопровождали двое
джентльменов, судя по всему, юристов: темные костюмы, сосредоточенные лица,
тяжелые, распухшие от бумаг кожаные
портфели. Взмахом руки Пакер указал пришедшим на свободный конец длинного стола,
прямо под кондиционером, и они
сели. Затем гигант окинул взглядом Адама, пригнул голову и пристально всмотрелся
в продолжавшего стоять у своего
стула Сэма.
- У вас все в порядке?
Адам кивнул, Кэйхолл же медленно опустился на стул. Когда Пакер вышел,
мужчины начали выкладывать на стол
толстые папки. Через минуту обоим пришлось снять пиджаки.
Некоторое время в комнате царила полная тишина. Адам почувствовал на себе
заинтересованные взгляды коллег.
Еще бы - они находились в одной комнате с пресловутым убийцей и его защитником!
За перегородкой стукнула дверь. Двое одетых в форму парней ввели на
половину Сэма невысокого жилистого
чернокожего, все тело которого опутывали прочные стальные цепи. Впечатление было
такое, будто он готов наброситься на
присутствующих и передушить их. Охранники усадили мужчину напротив адвокатов,
сняли кое-какие оковы, оставив,
однако, те, что перехватывали его заведенные за спину руки. Затем один покинул
комнату, другой же, выбрав место
примерно посредине между Сэмом и его товарищем, широко расставил ноги.
Кэйхолл покосился на соседа, который - это было очевидно - ничуть не
радовался приходу юристов. Однако и те,
сохраняя абсолютную невозмутимость, даже не приветствовали своего клиента. Около
минуты Адам наблюдал за троицей -
до того момента, пока они не заговорили. Приглушенные голоса звучали вполне
отчетливо, но разобрать, о чем шла речь, не
представлялось возможным.
Сэм подался к оконцу, движением подбородка предложив Адаму сделать то же.
Когда лица обоих приблизились к
решетке, Кэйхолл прошептал:
- Это Стокгольм Тернер.
- Стокгольм?
- Да. Правда, у нас все зовут его Стоком. Афроамериканцы очень любят
давать детям необычные имена. Сток
говорит, что одного его брата зовут Берлин, другого - Копенгаген. Кто знает,
может, так и есть.
- За что он сидит?
- Ограбление магазина, по-моему. Пристрелил хозяина. Года два назад суд
назначил дату казни. Стоку оставалось
дышать пару часов.
- Ну?
- Его адвокаты добились отсрочки, с той поры ее все продлевают и
продлевают. Точно, конечно, не скажешь, но,
думаю, Сток войдет в газовку сразу после меня.
Оба одновременно повернулись к противоположному концу стола. Дискуссия
там набирала обороты. Сидя на
краешке стула, Сток дергал плечами и явно нажимал на адвокатов.
Ухмыльнувшись, Сэм приник к оконцу:
- Средств у его семьи никаких, да и вообще он для них обуза. Что с них
взять - африканцы! Писем Сток не
получает, приходят к нему редко. Родился он милях в пятидесяти отсюда, но
свободный мир быстро забыл о паршивой овце.
Когда все апелляции ни к чему не привели, Сток забеспокоился, начал вдруг
размышлять о жизни и смерти. У нас, если
тело после казни никто не востребует, человека похоронят в безымянной могиле,
как нищего. Стока это напугало, он
зашевелился. Пакер решил подыграть, мол, так и так, тебя сожгут в крематории, а
пепел пустят по ветру над Парчманом;
поскольку ты надышишься газом, достаточно будет поднести спичку. Парень
обезумел, перестал спать по ночам, сбросил
несколько килограммов. Потом ему пришло в голову писать письма друзьям и
родственникам, мол, вышлите хоть скольконибудь,
чтобы меня предали земле по-христиански. Сюда потекли денежки, и Сток
удвоил усилия. Начал писать в церкви,
правозащитникам. Несколько десятков долларов прислали даже его собственные
адвокаты. Когда назначили дату казни, у
него собралось почти четыре сотни. Сток уже готов был умереть. Так, во всяком
случае, он сам думал.
Глаза Сэма лучились восторгом, шепот сделался звенящим. Повествование
свое он вел неторопливо, смакуя
каждую деталь. Адама забавляла не столько суть рассказа, сколько манера
изложения собеседника.

- В Парчмане существует правило: за семьдесят два часа до казни
осужденному позволяется принимать любое
количество посетителей. Поскольку безопасности бедняги фактически уже ничто не
угрожает, ему разрешено делать едва ли
не все, чего душа пожелала. У входа в блок есть небольшая комната со столом и с
телефоном. На какое-то время она
становится гостиной. Обычно там собирается целая толпа: бабули, племянники и
племянницы, двоюродные братья, сестры
и прочие - у афроамериканцев так заведено. Приезжают автобусами. Появляются даже
те, кто на свободе двух слов не сказал
родственничку. Светский раут, да и только. Существует также еще одно правило, на
бумаге, я уверен, оно не
зафиксировано: последнее супружеское свидание. Если жены нет, то инспектор, в
своей безграничной милости, позволяет
встречу с подругой. Прощальный акт любви.
Сэм оглянулся по сторонам и прижал лицо к прутьям решетки.
- Видишь ли, Сток у нас - личность известная. Каким-то образом он убедил
инспектора в том, что имеет не только
жену, но и даму сердца, причем обе согласились уделить ему несколько минут.
Одновременно! Любовь втроем,
представляешь! Найфех, безусловно, был заранее проинформирован, но какая разница
- Стока здесь любят, все равно ему
помирать. В общем, согласились. Сток сидит в окружении домочадцев, большинство
из которых и знать-то его не хотели,
наслаждается бифштексом с жареным картофелем, а безутешная родня ручьями льет
слезы. Часа за четыре до казни
посетителей отправляют в храм. Сток остается ждать автобус, который должен
привезти жену и любовницу. Через
пятнадцать минут охрана приводит обеих. У Стока от нетерпения глаза на лоб
лезут. Как-никак двенадцать лет на Скамье.
Заботливый Найфех распорядился принести в комнату кушетку. Позже
охранники рассказывали, каких молодых и
роскошных женщин Сток успел очаровать. Итак, одну он укладывает на кушетку,
вторую сажает себе на колени, дает волю
рукам, но в этот момент раздается телефонный звонок. Чертыхаясь, Сток берет
трубку и слышит истерический голос своего
адвоката: суд принял решение об отсрочке! Момент для звонка, должен сказать, был
выбран не самый удачный. Какая, к
черту, отсрочка? Есть дела поважнее. Через три минуты новый звонок. Адвокат уже
пришел в себя и довольно внятно
сообщает, посредством чего спас на некоторое время клиенту жизнь. Сток бормочет
слова благодарности и просит хоть на
час сохранить благую весть в тайне.
Адам невольно повернулся к соседям. Интересно, кто из них звонил Стоку,
пока тот пользовался своим законным
супружеским правом?
- Но об аборте, как принято здесь говорить, Найфеха уже изве...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• ...
• 36
• 37
• 38

Закладка в соц.сетях