Жанр: Детектив
Камера
...е у нас был чудаковатый преподаватель политологии.
Приносил с собой на занятия пачки газет и
заставлял аудиторию обсуждать новости дня. Однажды "Лос-Анджелес таймс"
напечатала статью о грядущем в Миссисипи
суде над Сэмом Кэйхоллом. Мы заинтересовались, начали пристально следить за
ходом процесса. Когда Сэма признали
виновным, однокурсники, в том числе и я, единодушно одобрили решение жюри
присяжных. Помню, возникла жаркая
дискуссия по вопросу смертной казни. Спустя несколько недель отец покончил с
собой, а ты рассказала мне правду. Я
боялся, как бы о ней не узнали друзья.
- Узнали?
- Конечно, нет. Я же Кэйхолл, мастер хранить секреты.
- Долго этот секрет не продержится.
- Ты права.
Некоторое время они сидели в тишине. Выключив телевизор, Адам бросил
панель управления на столик.
- Мне жаль, Ли, что история с Сэмом выплывет наружу. Я бы очень хотел
избежать этого.
- Ты многого не понимаешь.
- Согласен. А ты не в состоянии объяснить, так? Пугает мысль о Фелпсе и
его родственниках?
- Мне нет никакого дела до Фелпса и его родственников.
- Но от их денег ты не отказываешься.
- Эти деньги я заслужила. Я двадцать семь лет терплю своего ничтожного
мужа.
- Боишься, отвернутся в сторону члены твоих клубов?
- Прекрати, Адам.
- Прости. Странный сегодня день. Я вышел из тени, Ли, вышел, чтобы
посмотреть в глаза прошлому, и, наверное,
упиваюсь собственным мужеством. Прости.
- Как он сейчас выглядит?
- Здорово сдал. Серо-бледный, весь в морщинах. Он слишком стар, чтобы
сидеть в клетке.
- Помню наш разговор накануне последнего суда. Я спросила: "Почему ты не
растворился в ночи, не бежал куданибудь
в Южную Америку?" Знаешь, что он ответил?
- Что?
- Что думал об этом. Жена умерла, сын покончил с собой. Он читал о
Менгеле, Эйхмане и других нацистах, которые
нашли прибежище в Южной Америке. Он даже упомянул о Сан-Паулу, где среди
двадцати миллионов жителей можно
было бы без труда затеряться. У Сэма имелся друг, тоже бывший куклуксклановец,
специалист по подделке документов. С
его помощью отец наверняка бы перебрался за границу. Он думал об этом.
- Но размышления его так и остались размышлениями. Жаль, ведь в противном
случае Эдди мог бы не нажимать
на курок.
- За два дня до отправки в Парчман я навестила Сэма в гринвиллской
тюрьме. Это была наша последняя встреча. Я
опять спросила: почему ты не бежал? Он сказал, что мысль о смертном приговоре
ему и в голову не приходила. А потом
добавил: значит, ошибка будет стоить ему жизни.
Адам переставил блюдо с остатками поп-корна на стол, медленно склонил
голову к плечу Ли. Та осторожно
погладила его по щеке.
- И зачем ты только ввязался?
- В красном спортивном костюме он выглядел таким жалким.
ГЛАВА 12
Сержант Клайд Пакер наполнил фарфоровую кружку свежесваренным кофе и
начал заполнять графы рутинного
формуляра. Рядом со Скамьей он провел двадцать один год, причем последние семь
лет в должности старшего смены.
Каждое утро Клайд появлялся в отсеке А, чтобы принять на себя вместе с двумя
охранниками и двумя надзирателями
ответственность за четырнадцать узников. Покончив с формуляром, он бросил взгляд
на доску с сообщениями. В прижатой
крошечным магнитиком записке ему предлагалось заглянуть к инспектору Найфеху.
Другая извещала, что заключенный Ф.
М. Демпси требует таблеток от сердца и встречи с врачом. Всем им подавай врача,
подумал Клайд. Он прихватил с собой
кружку дымящегося напитка и вышел в коридор: приближалось время утренней
инспекции. Окинув взглядом стоявших у
Двери главного входа двух охранников, приказал младшему, невысокому белому
парню, подстричься.
Блок особого режима считался очень неплохим местом для работы. Как
правило, его обитатели вели себя спокойно
и неприятностей персоналу не доставляли. Двадцать три часа в сутки заключенные
не покидали своих камер, вволю спали и
ели вполне приличную пищу. Каждый день по часу проводили на свежем воздухе (это
называлось "сделать глоток
свободы"). При желании заключенный выходил на прогулку в полном одиночестве. В
камерах имелись телевизоры или
радиоприемники, у многих - и то, и другое. После завтрака все четыре отсека
пробуждались к жизни: в коридоре начинали
звучать музыка, отрывки "мыльных опер", выпуски новостей, сидельцы негромко
переговаривались через решетку. Видеть
друг друга они не могли, но беседовать толстые металлические прутья нисколько не
мешали. Временами кого-то не
устраивали пронзительные звуки джаза, лившиеся из соседней камеры, разгоралась
перебранка, но бдительный страж
пресекал ссору в зародыше. Обитатели Семнадцатого блока обладали не только
определенными правами, были у них и
некоторые привилегии. Самым большим наказанием считалось лишиться телевизора.
Скамья жила в атмосфере своеобразного братства. Сидельцы, и белые, и
чернокожие, оказались на ней за жуткие,
леденившие душу убийства, но детали содеянного соседом их не интересовали, как
не интересовал, собственно говоря, и
цвет его кожи. Среди обычного контингента существовала четкая классификация,
строившаяся главным образом по
расовому признаку. На Скамье же о человеке судили по тому, как он держал себя в
этих весьма непростых условиях. Вне
зависимости от личных симпатий или антипатий, собранные в этом крошечном мирке
люди обречены были бок о бок
дожидаться общей для всех участи. Основой их братства являлась смерть.
Смерть одного означала приближение смерти другого. Весть о Сэме Кэйхолле
распространилась по отсекам очень
быстро. К двенадцати часам предыдущего дня в коридорах стояла необычная тишина.
Обитателям блока срочно
потребовались адвокаты, резко возрос интерес к юридической литературе. Пакер
заметил, что многие задумчиво
перелистывают свои личные папки с постановлениями суда.
Отсек А насчитывал четырнадцать совершенно одинаковых камер размером два
на три метра, отделенных от
коридора решеткой из металлических прутьев. Вся жизнь сидельца проходила на
глазах стражи.
Пакер неторопливо шел по коридору, поглядывая на видневшиеся из-под
простыней головы. Свет в камерах был
погашен: заключенные еще спали. Староста отсека, особо доверенный сиделец,
разбудит их ровно в пять. В шесть каждому
принесут завтрак: яйца (иногда с беконом), тосты, джем, кофе и стакан
апельсинового сока. Еще через несколько минут
сорок семь мужчин стряхнут с себя остатки сна, чтобы включиться в процесс
бесконечного умирания. Процесс очень
медленный, долгими минутами тянущийся от восхода до заката. И процесс почти
мгновенный, как вчера, когда суд
определил дату исполнения приговора.
Пакер отхлебнул из кружки, пересчитал головы и направился к замыкавшей
коридор стене, возле которой стоял
надзиратель. Блок жил размеренной жизнью. Порядок в нем обеспечивали множество
правил, разумных и общеизвестных.
Однако ритуал подготовки к казни имел свои особенности, часто нарушавшие
привычный в общем-то для Скамьи покой.
Клайд искренне уважал Филлипа Найфеха и все же каждый раз чертыхался, когда тот
накануне Большого дня и сразу после
него неутомимо переписывал и без того детально разработанные инструкции. От
персонала инспектор требовал все делать
"согласно конституции и с чувством". Ни одна казнь не должна походить на другую.
Процедура казни вызывала в Пакере омерзение. Человек глубоко религиозный,
он не сомневался в справедливости
возмездия: поскольку Бог призывал брать око за око, так тому и быть. Но уж лучше
бы закон этот исполняли другие.
Хорошо еще, что в Миссисипи с высшей карой не торопились и инспектор нечасто
пребывал в расстроенных чувствах. За
двадцать один год такое случалось пятнадцать раз, а после восемьдесят второго -
лишь четырежды.
Остановившись у стены, Клайд негромко приветствовал надзирателя. Сквозь
раскрытое над их головами окно в
коридор проникли первые лучи солнца. День обещал быть жарким, но куда более
спокойным, чем обычно. Меньше
прозвучит жалоб на еду, меньше раздастся требований вызвать врача, подопечные
наверняка погрузятся в собственные
мысли. Пакер улыбнулся: сегодняшний день сулил ему тишину.
В первые месяцы пребывания Сэма на Скамье Клайд игнорировал новичка.
Согласно официальным правилам,
общаться с заключенными можно было лишь в случае настоятельной необходимости, а
Кэйхолл оказался сидельцем
замкнутым и весьма неразговорчивым. Расист, он на дух не переносил чернокожих.
Поначалу он целыми днями
неподвижно сидел на койке и смотрел в стену. С течением времени вынужденное
безделье несколько сгладило в нем острые
углы, иногда Кэйхолл бросал пару слов надзирателю. В течение девяти с половиной
лет изо дня в день встречаясь взглядом
с Пакером, Сэм научился даже изредка улыбаться.
За годы службы Клайд пришел к выводу: подопечные условно делятся на две
категории. Одну составляют
хладнокровные убийцы, которые при удобном случае вновь возьмутся за свое
кровавое ремесло. К другой причислены те,
кого судьба вынудила совершить трагическую ошибку. С первыми нет никаких
сомнений: их следует карать как можно
быстрее. Вторые же ввергали душу Пакера в пучину беспокойства, потому что их
казнь ничего не давала обществу. Никто
бы и не заметил, что люди эти вышли на свободу. Сэм Кэйхолл бесспорно
принадлежал ко второй категории. Его вполне
можно было отпустить домой, где старик в горьком одиночестве принял бы скорую и
абсолютно естественную смерть. Нет,
Пакер вовсе не жаждал его экзекуции.
Шаркая, он двигался мимо погруженных в полумрак камер. Отсек А ближе
других находился к "комнате
сосредоточения", расположенной через стену от места, где сиделец делал последний
в своей жизни вдох. Камеру номер
шесть, в которой обитал Сэм, отделяло от пресловутого крана менее двадцати
метров. Несколько лет назад из-за глупой
ссоры с тогдашним соседом, Сесилом Даффом, Кэйхолл потребовал перевести его в
противоположный конец коридора, но
администрация блока осталась глуха к этому требованию.
Заметив сидевшую на краю койки фигуру с опущенными плечами, Пакер подошел
к решетке вплотную.
- Привет, Сэм, - мягко прозвучал его голос.
- Привет.
Кэйхолл повернул голову и встал. На нем была выцветшая футболка и
большие, не по размеру, синие боксерские
трусы - обычная для жары форма одежды узников. По правилам за стены камеры
разрешалось выходить только в красных
спортивных костюмах, однако внутри каждый сводил свое облачение к минимуму.
- Денек ожидается жаркий, - произнес Клайд дежурную фразу.
- Привычное дело, - сквозь зубы процедил Сэм дежурный ответ.
- С тобой все в порядке?
- Никогда не чувствовал себя лучше.
- Адвокат сказал, что сегодня придет еще раз.
- Да. Именно так он и сказал. Похоже, мне теперь потребуется куча
адвокатов, а, Пакер?
- Похоже. - Клайд отхлебнул кофе, взглянул на распахнутое в коридоре
окно: по небу растекались нежные краски
зари. - Ладно, Сэм, до встречи.
Пакер зашагал дальше. У дверей отсека сержант чуть помедлил и в следующее
мгновение вышел из блока.
Одинокая лампочка висела над стальной раковиной умывальника - стальной,
чтобы ее нельзя было разбить и
использовать осколки в качестве оружия против охраны или орудия самоубийства.
Чуть в стороне от раковины стоял
металлический стульчак.
Сэм включил лампочку и почистил зубы. К половине пятого утра сон пропал
окончательно.
Покончив с недолгим туалетом, Кэйхолл закурил и присел на краешек койки.
Взгляд его уперся в выкрашенный
масляной краской цементный пол, который удивительным образом раскалялся летом и
до адского холода выстуживал
камеру зимой. Резиновые тапочки для душа, единственная пара обуви Сэма, валялись
под койкой. Имелись, правда, толстые
шерстяные носки - в них он спал, когда наступали морозы. Остальные его пожитки
состояли из черно-белого телевизора,
транзисторного радиоприемника, пишущей машинки, шести заношенных до дыр
футболок, пяти пар боксерских трусов,
зубной щетки, расчески, кусачек для стрижки ногтей, старенького вентилятора и
настенного календаря. Но наиболее
ценным имуществом в камере была собранная Сэмом за долгие годы коллекция
юридической литературы - каждый ее том
он Успел выучить наизусть. Книги занимали две деревянные полки на
противоположной от койки стене. В картонной
коробке возле постели лежали объемистые папки, где было подшито уголовное дело
"Штат Миссисипи против Сэма
Кэйхолла". Однако узник, не доверяя, по-видимому, бумаге, надежно хранил
подробности давних событий и в своей
памяти.
Баланс активов был удручающе ясен: рано или поздно приговор приведут в
исполнение. На первых порах Кэйхолла
мучила скудость окружающей обстановки, но через некоторое время проблема
примитивного бытия перестала его тяготить.
Согласно фамильному преданию, прапрадед Сэма, весьма состоятельный человек,
владел многими акрами земли и
изрядным количеством рабов. Но неудачливые потомки пустили по ветру нажитые
предками богатства. Некоторые
нынешние соседи Сэма озабоченно переписывали собственные завещания, опасаясь,
что наследники будут выкручивать
друг другу руки из-за старого телевизора и подшивки засаленных журналов. Для
себя Кэйхолл давно решил: своей
последней волей он оставит штату Миссисипи (или ассоциации цветных меньшинств?)
горку грязного белья и шерстяные
носки.
Камеру справа от Сэма занимал Джей-Би Гуллит, полуграмотный белый
верзила, угодивший на Скамью за
изнасилование и убийство девушки, которую жители маленького городка избрали
своей королевой красоты. Тремя годами
ранее, когда от исполнения приговора Джей-Би отделяла всего неделя, Сэм написал
по просьбе соседа ходатайство об
отсрочке, не забыв указать на отсутствие у Гуллита адвоката. Отсрочка была
дарована, а Джей-Би и Кэйхолла связала
"дружба до гроба".
За стеной слева обитал Хэнк Хеншоу, главарь давно забытой банды
грабителей, в свое время известной как
"Деревенские мстители". Однажды ночью Хэнк и его подручные угнали огромный,
тяжело груженный трейлер.
Одураченный водитель с пистолетом бросился следом и был убит в завязавшейся
перестрелке. Не считаясь с расходами,
родственники нашли Хэнку грамотного защитника, поэтому на годы вперед его жизни
ничто не угрожало.
Свою часть коридора троица называла Маленькой Родезией.
Сэм швырнул окурок в унитаз и откинулся на постели. За день до того, как
в офисе Крамера прозвучал взрыв, он
заехал к Эдди в Клэнтон, привез сыну свежего шпината из собственного огорода,
поиграл с внуком. Стоял теплый апрель, и
трехлетний Адам, то есть Алан, босиком бегал по мягкой траве. На большом пальце
его розовой ступни белел кусочек
пластыря. Порезался о камень, с гордостью пояснил внук. Мальчик обожал эти
клейкие полоски и вечно лепил их то на
локоть, то на колено. Держа в руке пучки шпината, Эвелин с улыбкой покачала
головой: сын хвастался перед дедом
коробкой, в которой лежали штук тридцать ярких упаковок патентованного средства.
Это была их последняя встреча. Наутро соседний Гринвилл вздрогнул от
взрыва, и следующие десять месяцев Сэм
провел в тюрьме. Когда после окончания второго процесса он вышел на свободу,
Эдди с семьей уже покинул родные места.
Самолюбие не позволило Кэйхоллу отправиться на поиски сына. По городку ходили
разные слухи о том, куда он мог
скрыться, но слухи Сэма не интересовали. Ли говорила, будто Эдди уехал в
Калифорнию, однако ни адреса, ни телефона
брата она не знала. Годы спустя Ли сообщила отцу новость: у Эдди родилась дочь,
Кармен.
Из дальнего конца коридора донеслись первые утренние звуки. Кто-то
спустил в туалетном бачке воду, кто-то
включил радио. Скамья пробуждалась. Сэм провел расческой по немытым, свалявшимся
волосам, закурил и бросил взгляд
на календарь: 12 июля. У него оставалось двадцать семь дней.
Сидя на краешке койки, Кэйхолл задумался. Его сосед Джей-Би повернул
ручку телевизора, и диктор за стеной
принялся негромко, но внятно читать сводку новостей из Джексона. Перечислив
количество совершенных за сутки краж,
грабежей и убийств, он бесстрастно сообщил о начавшейся в Парчмане подготовке к
примечательному событию. Окружной
суд отказался продлить отсрочку приговора и назначил казнь Сэма Кэйхолла на
восьмое августа. Власти полагают, добавил
диктор, что обстоятельств, позволяющих осужденному подать новую апелляцию, не
существует, поэтому приговор скорее
всего будет приведен в исполнение.
Сэм протянул руку к своему черно-белому ящику. Как обычно, звук опередил
изображение на добрый десяток
секунд, и, глядя на темный экран, Кэйхолл слушал генерального прокурора, который
клялся жителям штата покарать
нераскаявшегося преступника. В осветившемся тусклом квадрате медленно проступали
черты лица, через мгновение на
экране возник и сам Роксбург. Губы его растягивала улыбка, а брови хмурились.
Прокурор вдохновенно расписывал заслуги
правосудия. За спиной государственного обвинителя висел плакат с фигурой расиста
в зловещем балахоне. Человек стоял на
фоне полыхающего креста, чуть ниже виднелись буквы: ККК. Улыбчивого Роксбурга
сменил ведущий. Восьмое августа,
повторил он так, будто зритель должен был обвести эту дату кружком. Затем
молодая приятная женщина приступила к
чтению сводки погоды.
Кэйхолл выключил телевизор, подошел к решетке.
- Слышал, Сэм? - поинтересовался за стеной Гуллит.
- Да.
- Держись.
- Да.
- Есть ведь и светлые стороны.
- Это какие же?
- Держаться осталось всего четыре недели. - Джей-Би хмыкнул.
Сэм извлек из тонкой папки несколько листов бумаги, уселся на койку -
стульев в камере не было. Глаза его
заскользили по оставленному Адамом документу. Текст соглашения занимал полторы
страницы. Взяв карандаш, Кэйхолл
начал делать аккуратные пометки на полях. В чистой половинке добавил целый
параграф, внезапно осенившую его идею
изложил уже на обороте и принялся за второй лист. Поставив точку, внимательно
прочитал написанное - раз, другой,
третий. Затем Сэм осторожно снял с полки древнюю пишущую машинку, установил ее
на колени, заправил бумагу. В
камере зазвучал негромкий перестук клавиш.
Часы показывали десять минут седьмого, когда в коридор ступили двое
надзирателей. Тот, что был пониже, катил
перед собой тележку с четырнадцатью ячейками. У первой камеры тележка
остановилась, высокий надзиратель просунул в
специальную щель металлический поднос. Обитатель камеры, тощий кубинец, не
проронив ни слова, схватил поднос,
уселся на край койки и с жадностью давно не видевшего еды человека заработал
челюстями.
Завтрак состоял из шести блюд: пара жареных яиц, увесистый кусок бекона,
четыре тоста, два крошечных пакетика
яблочного джема, пластиковая бутылочка с апельсиновым соком и большой,
пластиковый же стакан кофе. Простое, но
сытное меню было утверждено федеральными властями.
Тележка переместилась к следующей камере. Еду заключенные всегда ждали с
нетерпением оголодавших псов.
- Вы опоздали на одиннадцать минут, - раздраженно буркнул сиделец,
забирая поднос.
- Можешь предъявить иск, - не повернув головы, бросил высокий.
- Я знаю свои права.
- Засунь их себе в задницу.
- Это уже оскорбление! Ты за него ответишь. Надзиратели двинулись дальше.
Подобные перебранки происходили
каждый день, им никто не удивлялся. Прибытие завтрака не отвлекло Сэма от
работы.
- Я так и знал, что ты будешь печатать, - сказал высокий, останавливаясь
перед щелью.
- Любовное послание. - Кэйхолл переместил машинку на одеяло, поднялся.
- Да хоть партитура "Севильского цирюльника". Но только поторопись, Сэм!
Шеф уже подумывает о твоем
прощальном ужине.
- Скажи, пусть приготовит пиццу. Нет, с пиццей он сядет в лужу. Что ж,
тогда сойдут бобы и тройка сосисок. - Сэм
принял поднос.
- Это твое последнее слово? До тебя здесь один заказал говяжий бифштекс и
королевских креветок, поверишь?
Королевские креветки в Парчмане!
- Заказ был выполнен?
- Нет. Парень потерял аппетит. Под конец питался исключительно валиумом.
- Недурной вкус.
- Тише! - оглушительно проорал из своей клетки Джей-Би.
Надзиратели с некоторой опаской приблизились к его решетке. Могучие руки
Гуллита грозно сжимали
металлические прутья.
- Какие мы сегодня игривые, - заметил кативший тележку.
- Почему вы, засранцы долбаные, не можете обойтись без трепа?! Думаете,
люди тут просыпаются лишь для того,
чтобы выслушать ваши идиотские анекдоты? Давай сюда мой завтрак и ступай прочь.
- Ради Бога, Джей-Би, сэр! Глубочайшие извинения. Мне казалось, вас
мучает одиночество.
- Ты ошибся. - Гуллит взял поднос и шагнул к койке.
- До чего ранимая душа! - Тележка покатилась к камере следующей жертвы
тюремного остроумия.
Сидя на постели, Сэм помешивал ложечкой горячий кофе. Яичница с беконом в
его утренний рацион не входила, а
джем и тосты можно будет съесть чуточку позже. Вместительный стакан с кофе он
привык растягивать до десяти, когда
наступало время солнечных ванн и физических упражнений.
Кэйхолл поставил на колени машинку. Работать, работать!
К половине десятого утра новый вариант соглашения был готов. Сэм имел все
основания гордиться собой:
конечный результат вполне мог считаться шедевром. Прожевывая хрустящий кусочек
тоста, Кэйхолл еще раз придирчиво
прочитал документ. Высокий слог, обилие непостижимых для дилетанта терминов,
цветистая фразеология
свидетельствовали о том, что автор текста без колебаний вступил бы в поединок с
профессиональным юристом.
В дальнем конце коридора хлопнула дверь, послышались неторопливые и
уверенные шаги. За решеткой камеры
выросла фигура Пакера.
- Адвокат уже здесь, Сэм. - Он снял с пояса наручники. Кэйхолл поднялся с
койки, поддернул боксерские трусы.
- Который сейчас час?
- Чуть больше половины десятого. А в чем дело?
- В десять у меня прогулка.
- Или она, или встреча с адвокатом. Выбирай. Размышляя, Сэм оделся в
красный спортивный костюм, вставил ноги
в резиновые тапочки. Процедура одевания не отнимала у сидельцев Скамьи много
времени.
- Могу я пойти на прогулку позже?
- Посмотрим.
- Она мне необходима.
- Знаю, Сэм, знаю. Шевелись.
- Мне без нее нельзя.
- Ясное дело. Как и всем остальным. Постараюсь что-нибудь придумать.
Кэйхолл провел расческой по прядям сальных волос, приблизился к
умывальнику. Пакер терпеливо ждал. Сэму
хотелось переброситься словечком с Джей-Би, но Гуллит уже спал. Большинство
заключенных Семнадцатого блока сразу
после завтрака предпочитали погрузиться в сон. Наблюдательный Пакер давно уже
вычислил, что средний сиделец
пребывал в состоянии сна от пятнадцати до шестнадцати часов в сутки: ему не
мешали ни жара, ни холод, ни включенный
за стеной соседа телевизор.
Сегодняшнее утро было непривычно тихим. Негромкое жужжание вентиляторов
не нарушал ни один человеческий
голос.
Подойдя к решетке, Сэм повернулся к сержанту спиной, сунул в узкую щель
кисти рук. Когда Пакер сцепил его
запястья наручниками, Кэйхолл сделал два шага, согнул колени и взял с постели
окончательно отредактированный
документ. Сержант кивнул невидимому стражу, тот нажал кнопку. Дверь камеры
поползла в сторону.
При перемещении по коридорам ноги заключенных обычно соединяли довольно
короткой металлической
цепочкой, и имей Пакер дело с более молодым сидельцем, он бы ни минуты не
сомневался. Но Сэм? Куда бежать
немощному старику? Подхватив Кэйхолла под локоть, Пакер вывел его из камеры. В
сопровождении еще одного охранника
они подошли к массивной железной двери. Сержант повернул в замочной скважине
ключ, потянул тяжелую створку на
себя. За перегородкой комнаты для посетителей сидел Адам. Пакер снял с Сэма
наручники.
Адвокат и его клиент остались наедине.
Адам внимательно прочел документ. Пробегая глазами текст во второй раз,
он сделал на полях несколько пометок;
местами стиль изложения вызывал улыбку. Ему приходилось видеть и более наивные
строки, выходившие из-под пера
маститых юристов. Язык Сэма отличался пафосом, к которому так любят прибегать
восторженные студентыпервокурсники.
Там, где можно было обойтись одним словом, Кэйхолл использовал
шесть. Его латынь приводила в ужас.
Отдельные параграфы вообще не имели смысла. И все же для непрофессионала работа
могла считаться почти
безукоризненной.
Состоявший изначально из двух страниц документ превратился в
четырехстраничный. В тексте Адам обнаружил
всего три опечатки.
- Героический труд, - сказал он, кладя листы на стол. Сэм пустил к
потолку струю дыма. - Но, по сути, это то же
самое соглашение.
- По сути, оно чертовски отличается от твоего, - поправил Кэйхолл.
Адам просмотрел свои пометки.
- Из текста следует, что тебя волнуют пять моментов: губернатор, книги,
телевизор, отказ от услуг адвоката и
свидетели процедуры.
- Меня волнует куча вещей. Ты же перечислил только безоговорочные
требования.
- Еще вчера я сказал, что с книгами и телевизором помочь тебе ничем не
смогу.
- О'кей. Дальше.
- Формулировка отказа от услуг юриста впечатляет. Ты считаешь себя вправе
в любое время и без всяких
объяснений выставить меня за дверь, даже не меня, а вообще всякого представителя
"Крейвиц энд Бэйн".
- В последний раз мне потребовалось много сил, чтобы избавиться от этих
еврейских выродков. Хочу
подстраховаться.
- Резонно.
- Мне плевать, резонно это, по-твоему, или нет. Данный пункт не подлежит
обсуждению.
- Ясно. И представлять твои интересы могу только я.
- Совершенно верно. Никто, кроме тебя, пусть и в руки не берет мое дело.
Хватит с меня иудеев, понял? То же
относится к черномазым и женщинам.
- Слушай, Сэм, мы же договорились называть их чернокожими.
- О, прости, ради Бога. Тогда речь должна идти об афроамериканцах,
иудоамериканцах и женоамериканцах. Мы с
тобой будем ирландоамериканцами и плюс белыми мужеамериканцами. Если тебе
потребуется помощь фирмы, постарайся
общаться лишь с германоамериканцами или италоамери-канцами. Примем в расчет
условия Чикаго и допустим некоторое
количество выходцев из Польши. Грамотно, а? Вполне в духе межэтнической культуры
и политкорректности, так?
- Как тебе угодно.
- Уже легче.
Адам поставил на полях документа галочку.
- Я приму твои требования.
- Еще бы. Если действительно хочешь работать. Только держись подальше от
нацмен
...Закладка в соц.сетях
