Жанр: Детектив
Игра по правилам
...и нудный вечер, хотя не обошлось и без смешного.
Большую часть времени я тихо просидел в сторонке на кресле Гревила, и
сновавшие мимо меня с деловым видом
люди, которые что-то измеряли, фотографировали, брали отпечатки пальцев и
выковыривали из стен пули, почти не
обращали на меня внимания.
Мне была задана масса вопросов, и этот предварительный допрос
закончился тем, что приходивший в себя Роллуэй
застонал. Хотя полицейские и не любят посторонних советов, они все-таки
прислушались к робко высказанному мною
предложению надеть на него наручники, пока он еще окончательно не очухался,
поскольку он тут же проявит свой боевой
характер. Он уже бесновался, поднявшись на ноги и что-то ворча, пока не понял,
где находится.
Когда стоявшие по обе стороны от него полицейские схватили его за руки,
он уставился на меня, пытаясь
сфокусировать свой взгляд. Я еще был на полу, но уже радовался тому, что с меня
убрали его вес. Он словно никак не мог
понять, в чем дело, и тем же невыразительным голосом, что и раньше, называл меня
скотиной и прочими менее
безобидными словами.
- Я знал, что от тебя надо ждать гадостей, - сказал он. В голове у него
еще недостаточно прояснилось, чтобы
попридержать язык. - Но тебе не придется давать показания, уж я позабочусь об
этом.
Полицейские флегматично выполнили формальности ареста, рассказали ему о
его правах и пообещали
медицинскую помощь по прибытии в полицейский участок. Я смотрел, как он,
спотыкаясь, удалился, и, усмехаясь,
вспомнил о принятом ранее решении ни в чем не обвинять его, тем более в убийстве
людей. Я же не знал, что он застрелил
Симза. Я совершенно не боялся его. А он, видимо, даже не предполагал, что я могу
не предпринять никаких действий по
обвинению его в использовании кокаина. Он готов был убить лишь для того, чтобы
предупредить это. А я даже и не
подозревал, что он крупный торговец, пока он сам не похвастался.
Пока вокруг меня полным ходом шло расследование, я размышлял, почему
представители наркомафии с такой
легкостью отнимали жизнь у других людей, так легко шли на преступление.
"Тот же Ваккаро, - думал я, - расстреливал из проходящих машин
летчиков, которые хотели с ним развязаться.
Может быть, у наркомагнатов это считается обычным наведением порядка, вроде
приборки? Все считали, что убийство
Симза не было беспрецедентным, и оказались правы".
Для типов вроде Роллуэя и Ваккаро жизни других людей стоили недорого,
ведь они так или иначе их рушили.
Выбрав наркобизнес и коррупцию своим поприщем, они сознательно и охотно
извлекали прибыль из гибели и крушения
бесчисленных жизней, намеренно обрекая молодых людей на горестный безвозвратный
путь. Я читал, что употребление
кокаина наносит ощутимый физический ущерб через два-три года. Поставщикам и
торговцам это было известно. Благодаря
этому торговля шла бесперебойно. Их жадность была отвратительной.
Из-за лежавшей в основе этого безнравственности и прогрессирующей
душевной тупости они сами были
подвержены гниению и наркомании. Роллуэй самоуничтожился, как и его жертвы.
Я удивлялся, откуда брались такие люди. Одно дело осуждать, но я просто
не понимал их. Они не были
случайными мошенниками, как Просс. Они были бездушными и жестокими. Как говорил
Эллиот Трелони, у большинства
преступников порочная логика. Если бы мне когда-нибудь вздумалось продолжить
тетрадь Гревила, я написал бы в ней
нечто вроде: "Пути нечестивцев неисповедимы для праведников". Или даже так: "Что
делает нечестивцев нечестивцами, а
праведников праведниками?" Нельзя верить простым ответам социологов.
Я вспомнил как-то услышанную мною старую историю. Скорпион попросил
лошадь перевезти его через бурный
поток. "Почему бы нет?" - ответила лошадь и пустилась вплавь со скорпионом на
спине. Где-то посередине скорпион
ударил лошадь своим жалом. Насмерть отравленная лошадь воскликнула:
"Мы же теперь утонем вместе! Зачем ты это сделал?" На что скорпион
ответил: "Я не могу иначе - у меня такая
натура".
Николасу Лоудеру было уже не суждено ни беспокоиться, ни удивляться; и
его восставшая совесть осталась чиста,
послужив причиной его смерти. "Сплошная ирония и несправедливость", - думал я,
чувствуя жалость к человеку, который
не смог молчаливо наблюдать мое убийство.
Было совершенно очевидно, что он пристрастился к кокаину. Возможно, он
был зависим от Роллуэя, возможно, тот
путем шантажа заставил его стать невольным соучастником в темных делах с
лошадьми. Он боялся, что я раскрою его, но в
конце концов зло оказалось не в нем, и Роллуэй понял это, понял, что не может
рассчитывать на полное молчание с его
стороны.
Через Лоудера Роллуэй узнал, где искать меня в воскресенье днем и через
него же нашел меня этим вечером в
среду. Лоудер, однако, не подставил меня сознательно. Он был использован своим
мнимым другом; а я не видел никакой
опасности в том, что сказал, что в воскресенье буду обедать с Майло и
Остермайерами и что буду готов обсудить цену за
Джемстоунз в доме Гревила.
Я совершенно не пытался как-то скрыться от Роллуэя, что бы он там ни
думал; я пытался скрыться от некоего
таинственного врага, опасного и неизвестного.
Сплошная ирония...
Я подумал о Марте и Харли и о напичканном кокаином Дазн Роузез. Я
попрошу их оставить лошадь и попробовать
его на соревнованиях и пообещаю им, что, если он так их ничем и не порадует, я
верну им деньги и отправлю его на
аукцион. Не давала покоя мысль о том, чем разразятся по поводу всего этого
жокейский клуб и пресса. "Вероятно, придется
уступить победу на йоркских скачках", - думал я.
А еще я думал о Клариссе, которая находилась в гостинице "Селфридж" и
старалась вести себя как ни в чем не
бывало, несмотря на то, что ее память была полна жестоких картин. Я надеялся,
что она позвонит своему Генри,
почувствует опору, продолжит тихо скорбеть о Гревиле и радоваться, что спасла
его брата. Я оставлю сигнал "Чародея" на
шестнадцать двадцать и каждый раз, услышав его, буду вспоминать о них обоих:
кому-то это покажется сентиментальным,
кто-то скажет, что вся их любовь со свиданиями - сплошной сентиментализм, но что
из этого? Они были счастливы, и я
разделяю их чувства.
В какой-то момент в доме появился некий полицейский чин в штатском,
который пользовался авторитетом и к
которому все обращались не иначе как "сэр".
Он представился старшим полицейским офицером Инголдом и попросил меня
подробно ответить на его вопросы, а
кого-то из подчиненных записать всю нашу беседу. Офицер был маленького роста,
проницательный, деловитый. Он
обдумывал каждый мой ответ, прежде чем задать свой следующий вопрос, словно
пропуская то, что я говорил, через какойто
свой внутренний компьютер; к тому же, что было мне на руку, он увлекался
скачками: выражал сожаление по поводу
смерти Николаев Лоудера и знал о моем существовании.
Я довольно откровенно рассказал ему все, что произошло, за исключением
лишь нескольких вещей: подробностей
того, как Роллуэй просил вернуть его трубку, присутствия Клариссы и страшного
отчаяния, охватившего меня за несколько
минут до ее прихода. Я несколько укоротил и упростил безнадежную схватку, сведя
ее к быстрому нокауту.
- Эти костыли, - поинтересовался он, - зачем они вам?
- С моей лодыжкой приключилась маленькая неприятность в Челтнеме.
- Когда это было?
- Почти две недели назад.
Он лишь кивнул. Ручки костылей были достаточно тяжелы, чтобы поразить
злодея, и он не стал искать других
объяснений.
С паузами и писаниной все это заняло немало времени. Я рассказал ему об
автоаварии неподалеку от Хангерфорда,
утверждал, что скорее всего, на мой взгляд, Симза убил именно Роллуэй. Я не
сомневался - они сравнят пули, извлеченные
хангерфордской полицией из "Даймлера" с только что выковырнутыми из стен и теми,
что, без сомнения, будут извлечены
из тела Николаев Лоудера. Я как бы невзначай поинтересовался, на какой машине
ездил Роллуэй, и сказал офицеру, что
хангерфордская полиция занимается поисками серой "Вольво".
После некоторой паузы на осмотр улицы был отправлен один из
полицейских. Он вернулся с круглыми от
удивления глазами и сообщил свою новость, на что ему было велено поставить возле
машины охрану и никого к ней не
подпускать.
К тому времени уже стемнело. Каждый раз, когда кто-то из полицейских
или других официальных лиц входил в
дом, раздавался механический лай и сверкали прожекторы. Меня это даже забавляло,
что свидетельствовало о моем
несколько бредовом состоянии, однако у полицейских скоро нервы не выдержали.
- Выключатели возле входной двери, - сказал я наконец одному из них. -
Стоит только повернуть все наверх.
Они послушались, и воцарилась тишина.
- Кто запустил горшком в телевизор? - поинтересовался офицер.
- Грабители. В прошлую субботу. Тут были двое ваших людей.
- Вам плохо? - неожиданно спросил он.
- Нет. Просто не могу прийти в себя.
Он кивнул. "Это было бы с каждым на моем месте", - подумал я.
Один из полицейских упомянул об угрозе Роллуэя, что мне не дожить до
того момента, когда нужно будет давать
свидетельские показания. Не исключено, что за этим что-то крылось.
Инголд внимательно посмотрел на меня.
- Вас это не тревожит?
- Постараюсь быть поосторожнее. Он едва улыбнулся.
- Как на лошадях? - Улыбка исчезла. - Вам бы лучше нанять кого-нибудь,
чтобы немного походил за вами.
Я кивнул в знак благодарности. "Брэд, - мелькнуло у меня в голове, -
будет в восторге".
Они унесли несчастного Николаев Лоудера.
"Я еще скажу о его мужестве, - решил я, - и по возможности постараюсь
спасти его репутацию. Ведь он, в конце
концов, подарил мне шанс остаться в живых".
Наконец полицейские решили опечатать гостиную, хотя офицер сказал, что
это делается лишь для проформы,
потому что все происшедшее, похоже, не вызывает никаких сомнений.
Протягивая мне костыли, он поинтересовался, куда я направляюсь.
- Наверх, спать, - ответил, я.
- Здесь? - Он был удивлен. - В этом доме?
- Это не дом, а крепость, - сказал я. - Если кто-то вдруг не опустит
подъемный мост.
Опечатав гостиную, они вышли на улицу, оставив меня в одиночестве во
вновь наступившей в холле тишине.
Сев на ступеньки, я ощутил свое жуткое состояние. Меня бил озноб. Я
чувствовал себя состарившимся и
поседевшим. Мне нужно было выпить что-нибудь горячее, чтобы согреться, но идти
на кухню не было ни сил, ни желания.
"Обойдусь тем, что налью себе горячей воды из-под крана в ванной", - подумал я.
В схватках почти всегда именно так и бывает: хуже всего не в момент
удара, а пару часов спустя, когда вовремя
сработавший естественный анестезирующий механизм тела постепенно уступает место
боли: замечательная продуманная
природой система, благодаря которой дикие звери имеют возможность убежать куданибудь
в безопасное место, спрятаться
и зализать свои раны. Человек в этом ничем не отличается. Нужно было время,
чтобы убежать, нужно было почувствовать
боль, чтобы понять, что что-то не так.
В момент максимального содержания адреналина - пан или пропал - я был
уверен, что даже могу побежать с такой
лодыжкой. Меня подвела механика, а не инстинкт или готовность. Два часа спустя
стало страшно от одной лишь мысли
просто стоять на этой ноге. От каждого движения перехватывало дух. Из-за этого я
сидел в кресле Гревила два долгих часа,
стараясь сосредоточиться на вопросах полицейских, чтобы как-то отвлечься от
боли.
Когда они ушли, притворяться было уже незачем. Как бы я ни пытался
внутренне противиться этому, как бы я ни
бесился мысленно, я знал, что кости и связки вновь оказались в прежнем плачевном
состоянии. Роллуэй опять мне все
переломал.., а до Хеннесси оставалось всего четыре с половиной недели.., и я,
будь оно неладно, все-таки собирался
выступить на этих соревнованиях на Дейтпаме и никому не собирался рассказывать о
небольшой сегодняшней потасовке, о
которой не было известно никому, кроме Роллуэя, а он не станет хвастаться.
Если я пару недель не буду появляться в Лэмборне, Майло не узнает. Дело
было не в том, что это его сильно бы
разволновало: просто, если он не будет знать, он никому не расскажет. Никто, так
или иначе, не ждет, что я буду выступать
в ближайшие четыре недели. Никто не придаст никакого значения тому, что две из
них я проведу в Лондоне, занимаясь
делами Гревила. Потом, как только смогу ходить, я поеду в Лэмборн и буду каждый
день тренироваться, делать
физиотерапию, возьму "Электровет".., все это возможно.., пара пустяков.
А пока предстояло подняться по лестнице.
Наверху в ванной Гревила в сумке с моими туалетными принадлежностями я
найду конвертик, полученный от
хирурга-ортопеда, лежавший в водонепроницаемом кармашке и путешествовавший со
мной. В конвертике - три маленькие
белые таблетки, по размеру меньше, чем аспирин, и на них - что-то похожее на мои
инициалы: ДФ 118. "Только как крайнее
средство", - предупреждал ортопед.
"Сегодня, по-моему, как раз тот случай", - решил я.
Я стал медленно подниматься по лестнице, присаживаясь, таща с собой
костыли. "Если я их выроню, - думал я, -
они соскользнут в самый низ. Не стану ронять".
Это были просто адские муки. Пытаясь взять себя в руки, я говорил себе,
что людям приходилось ползти по горам с
гораздо более тяжелыми увечьями и они бы не стали убиваться из-за одного
лестничного пролета. В конце концов лестница
закончилась, я сел на верхнюю ступеньку и, положив рядом костыли, вспомнил, что
ДФ 118 вовсе не залетят ко мне в рот,
как в сказке. Мне еще предстояло до них добраться.
Зажмурив глаза, я взялся обеими руками за свою перевязанную лодыжку. Я
чувствовал жар, чувствовал, как она
вновь распухает и пульсирует где-то в глубине.
"Проклятье, - думал я, - ну надо же, какое проклятье". Такая боль мне
уже была знакома, но от этого не
становилось легче. Я надеялся, что у Роллуэя тоже раскалывается голова.
Я зашел в ванную, пустил горячую воду, открыл дверцу аптечки, вытащил
свою сумочку и расстегнул "молнию".
"Одна таблетка - боли нет, - вспоминал я, - две таблетки - невесомость,
три - никаких ощущений".
Был соблазн выпить три таблетки, но я опасался, что, когда проснусь
утром, мне захочется повторить и я буду
сожалеть о сделанной глупости. Запив стаканом горячей воды одну таблетку, я стал
ждать чуда.
Происшедшее чудо было просто невероятным, но никак не было связано с
таблетками.
Я смотрел на свое серое лицо в зеркале, висевшем над раковиной.
"Улучшения приходится долго ждать, - думал я
некоторое время спустя. - Может быть, эта чертова таблетка не подействует?"
Терпение.
Надо выпить еще одну...
Нет. Терпение.
Я бессмысленно смотрел на то, что стояло в шкафчике. Тальк. Дезодорант.
Крем для бритья. Крем для бритья.
Почти все содержимое одной коробочки крема было размазано Джейсоном по зеркалу.
"Без запаха" было написано на
светло-голубой с серым коробочке.
"У Гревила была еще и электробритва, - бессвязно думал я. - Она лежала
на комоде. Я пользовался ею сегодня
утром. Ею бриться быстрее, но эффект менее продолжителен".
Проклятая таблетка не действовала.
Я с нетерпением посматривал на вторую.
Подожди еще.
Подумай о чем-нибудь другом.
Я взял вторую баночку с кремом для бритья, которая была ярко-красного с
оранжевым цвета, с надписью
"Душистый". Я потряс баночку и, сняв крышку, попробовал выдавить на зеркало
пену.
Никакого эффекта. Я еще потряс ее. Попробовал вновь. Ничего. "Сплошное
заблуждение, - думал я, - пустые
книжки, зеленые каменные шкатулки со скважинами, но без ключей. Вмурованные в
бетон сейфы, потайные ящики в
столах... Ничто нельзя принимать за чистую монету. Мысли Гревила - лабиринт...
Однако он не стал бы пользоваться
душистым кремом для бритья".
Я вертел крем для бритья и туда и сюда, пока нижняя часть не
повернулась у меня в руке. Я затаил дыхание, так как
не мог до конца в это поверить. Я продолжал крутить.., отвинчивать.
"Очередной пустой тайничок, - убеждал себя я. - Не теряй надежду". Я
отвинтил всю нижнюю часть баночки, и из
обложенной ватой лунки мне в руку выпал замшевый мешочек.
"Замечательно, - подумал я, - но бриллиантов там, конечно, нет".
Опираясь на костыли, я понес мешочек в спальню, сел на кровать Гревила
и струйкой высыпал на покрывало
тусклые на вид кусочки углерода размером с горошину.
Я чуть не перестал дышать. Время остановилось. Я не мог в это поверить.
После стольких...
Я пересчитал их дрожащими пальцами, раскладывая по пять.
Десять.., пятнадцать.., двадцать.., двадцать пять...
Двадцать пять означало, что у меня есть пятьдесят процентов. Половина
того, что купил Гревил. Половины будет
достаточно, чтобы отвести угрозу от "Саксони Фрэнклин". Я стал так отчаянно
благодарить судьбу, что готов был
разрыдаться.
Потом меня словно осенило, и я понял, где были остальные бриллианты.
Где они должны были быть. Гревил
действительно брал их с собой в Ипсуич, как он и говорил Проссу. Скорее всего он
брал их с собой в надежде отдать
партнеру, представителю "Маартен-Панье", чтобы тот отвез их в Антверпен на
обработку.
Я обыскал всю его машину и ничего не нашел, я держал бриллианты в своих
руках и не знал об этом.
Они были.., они должны быть.., в той другой красно-оранжевой баночке с
кремом для бритья, которая лежала в его
сумке, перекочевавшей под лестницу в дом матери Брэда, где было не менее
безопасно, чем в Форт-Ноксе. Она перенесла
все вещи Гревила из моей машины к себе домой, подальше от "подозрительных"
соседей. Я вспомнил, с какой гордостью
Брэд сказал тогда: "Мама знает, что делает..."
ДФ 118 начинал действовать, и боль слегка поутихла.
В неописуемой радости я перекатывал пальцами двадцать пять драгоценных
камешков и думал о том, с каким
облегчением мог бы сейчас вздохнуть Гревил. "Спи спокойно, дружище, - говорил я
ему, невольно улыбаясь, - я наконец
нашел их".
Он оставил мне свое дело, свой стол, свои хитроумные штуковины, своих
врагов, своих лошадей, свою любовницу.
Оставил мне "Саксони Фрэнклин", "Чародея", крем для бритья, Просперо Дженкса с
Николасом Лоудером, Дазн Роузез,
Клариссу.
Я унаследовал его жизнь и предал земле его прах, но в тот момент,
несмотря на всю боль и муки, я чувствовал себя
как никогда счастливым.
Закладка в соц.сетях
