Жанр: Детектив
Дорога скорби
...о уже одиннадцать,
когда прибыло большинство гостей. В три тридцать был фейерверк, потому что
по прогнозу позже обещали дождь, но всю ночь стояла ясная погода, слава Богу.
— Эллис попрощался, когда уезжал?
— Мой дорогой Сид, в эту ночь здесь было почти три сотни человек!
— Так вы не помните, когда уехал Эллис?
— Последний раз я видела его, когда он танцевал с этой неуклюжей девицей
Рэйвен. Бросьте, Сид. Я говорю с вами ради добрых прежних дней, но вы
только вредите себе.
— Возможно, нет.
Она коснулась моей руки.
— Я всегда буду рада видеть вас, на скачках и так далее.
— Спасибо, — сказал я.
— Да. Будьте так добры, выйдите сами. У бедного старого Стоуна разыгрался
артрит.
Она включила звук, чтобы посмотреть следующий заезд, и я ушел.
Неуклюжая девица Рэйвен, которая танцевала с Эллисом, оказалась
третьей дочерью эрла. Сама она укатила в Грецию на чью-то яхту, но ее сестра
(вторая дочь) утверждала, что Эллис танцевал после этого с десятком
других и не мне, Сиду Холли, упрекать его в этом.
Я поехал встретиться с мисс Ричардсон и миссис Бетани, совладелицами
Винвардского конезавода, где и обитал пострадавший жеребец, и, к своему
смущению, обнаружил там Джинни Квинт.
Все три женщины находились в офисе, который располагался отдельно от
одноэтажного жилого дома. Грум, выводивший годовалого жеребенка, безразлично
указал мне дорогу, и я подъехал к розоватому кирпичному зданию, не испытывая
никакого удовольствия от своей миссии, но и не ожидая торнадо.
Я постучал и вошел, как принято в подобных офисах, и оказался среди
обычного нагромождения столов, компьютеров, факсов, настенных диаграмм и
груд бумаги.
Прежде чем поехать сюда, я хорошо поработал, поэтому опознал мисс Ричардсон
в высокой крупной женщине с седеющими короткими кудряшками, в твидовом
жакете и поношенных брюках. Лет пятьдесят, определил я, к людям относится
презрительно. Миссис Бетани, пониже ростом, была менее властной копией
мисс Ричардсон и пользовалась репутацией человека, который готов всю
ночь провести в стойле жеребящейся лошади и привязанность которой к лошадям
удерживала на плаву все это хозяйство.
Этим женщинам не принадлежали ни два жеребца (они были собственностью
синдиката), ни кобылы — Винвардский конезавод был чем-то средним между
платной конюшней и племенным хозяйством. Они не могли допустить, чтобы несчастье
с жеребенком испортило им репутацию.
Джинни Квинт, сидевшая за одним из столов, в гневе вскочила, едва я
появился на пороге, и обрушила на меня накопленный вулканический поток словесной
лавы, от которого ноги мои приросли к полу, а язык присох к небу.
— Я верила тебе. Он умер бы ради тебя.
Я чувствовал, что мисс Ричардсон и миссис Бетани выслушивают все это
в изумлении, не зная, кто я такой и что я сделал, чтобы заслужить такую
встречу, но видел я только Джинни, чья долгая привязанность ко мне превратилась
в ненависть.
— Ты собираешься выступить в суде и попытаться отправить своего лучшего
друга в тюрьму... уничтожить его... свалить... растоптать... Ты предаешь
его. Ты недостоин жить.
Эмоции неприглядно исказили ее мягкие черты, слова летели плевками.
Ее собственный сын сделал это. Ее золотой обожаемый сын. В конце концов
он сделал из меня предателя, который может обойтись без поцелуя.
Я не сказал абсолютно ничего.
Я ощущал, — сильнее, чем обычно, — горькую уверенность в том, что
возмущаться бесполезно. Связанный тайной следствия, я не мог защищаться,
особенно потому, что пресса была склонна цепляться к моим возмущенным протестам
и клеймить их "хныканьем", "скулежом" и "пожалуйста, учитель, он
первый начал...".
После быстрой проверки адвокат подтвердил, что, хотя можно попытаться
привлечь к суду одну газету за клевету, привлечь их все невозможно. Шуточки
Эллиса не давали основания для судебного преследования, и, к несчастью, то,
что я не лишился работы, означало, что я не могу доказать, будто критика
повредила мне с финансовой точки зрения.
— Стисни зубы и терпи, — весело посоветовал он мне, и я заплатил
ему за совет, который сам себе давал каждый день.
Не было никакой надежды на то, что Джинни услышит хоть что-то, что я
могу сказать. Я невесело, но практично стал отступать, намереваясь вернуться
позже, чтобы поговорить с мисс Ричардсон и миссис Бетани, и обнаружил,
что дорогу мне преграждают двое плечистых молодцов, уже известных владелицам
конного завода в качестве полицейских.
— Сержант Смит, мадам, — сказал один из них мисс Ричардсон.
— Да, сержант?
— Мы кое-что нашли, спрятанное в живой изгороди вокруг поля, где была
ваша лошадь.
Никто не замечал моего присутствия, поэтому я тихо и незаметно остался
в офисе. Сержант Смит принес длинный узкий сверток, который положил на
один из столов.
— Скажите, пожалуйста, мадам, это ваша вещь?
Манеры у него были почти враждебные и обличительные. Казалось, он
ждет, что ему ответят "да".
— Что это? — спросила мисс Ричардсон без следа вины.
— Вот что, мадам, — сказал сержант с ноткой торжества и развернул
грязную тряпку, открывая пару длинных деревянных ручек, оканчивающихся тяжелыми
металлическими лезвиями. Секатор.
Мисс Ричардсон и миссис Бетани посмотрели на них, не пошевельнувшись.
Зато Джинни Квинт побледнела и упала в обморок.
ГЛАВА 8
Так мы жили в октябре, когда желтеющие листья облетают с деревьев.
Я сидел у постели Рэчел Фернс в огромном оранжевом клоунском парике,
с красным накладным носом и веселил больных детей, будучи сам в настроении,
далеком от веселья.
— Вы поранили руку? — спросила Рэчел.
— Ударился, — сказал я. Она кивнула. Линда удивилась.
— Когда что-то болит, — сказала Рэчел, — это видно По глазам.
Она слишком много знала о боли в свои девять лет.
— Мне пора идти, чтобы не утомлять тебя, — сказал я. Рэчел улыбнулась
без тени сомнения. У нее, как и у других ребятишек в принесенных мной
париках, вспышки активности были очень короткими. Посещение было ограничено
максимум десятью минутами. Я снял клоунский парик и поцеловал Рэчел в лоб.
— Пока, — сказал я.
— Вы вернетесь?
— Конечно.
Она удовлетворенно вздохнула, узнав, что я вернусь. Линда вслед за
мной вышла из палаты на больничный двор.
— Это ужасно, — сказала она. Было холодно. Я обнял ее. Обеими руками.
— Рэчел все время спрашивает о вас. Джо обнимает ее и плачет. Она обнимает
его и пытается утешить. Она — любимая папина дочка. Она любит его.
Но вы... вы ее друг. Вы заставляете ее смеяться, а не плакать. Она постоянно
спрашивает о вас — не о Джо.
— Я всегда буду приходить, если смогу.
Она тихо всхлипнула, уткнувшись мне в плечо, и выговорила:
— Бедная миссис Квинт.
— М-м.
— Я не сказала Рэчел об Эллисе...
— И не говорите, — сказал я.
— Я была груба с вами.
— Нет, ничуть.
— В газетах пишут о вас жуткие вещи. — Линда вздрогнула в моих объятиях.
— Я знаю, что вы не такой... Я сказала Джо, что верю вам насчет Эллиса
Квинта, и Джо думает, что я дура.
— Заботьтесь о Рэчел. Все остальное не имеет значения.
Она вернулась обратно в больницу, а я в унынии поехал в Лондон на машине
"Теле-Драйв".
И хотя я добрался почти на час раньше, чем планировал, решил не заезжать
на Пойнт-сквер, поскольку память о нападении Гордона Квинта была слишком
свежа, а сразу отправился в бар на Пиккадилли, где договорился встретиться
с Дэвисом Татумом. Улыбаясь на миллион, французская леди, командующая
в этом баре, организовала мне кофе и сандвич, пока я его ждал. Бар
выглядел так, как будто был создан для встреч за ленчем. Здесь было не более
шести столиков, бармен, разносящий напитки, и спокойная обстановка.
Я сидел за столиком в углу, спиной ко входу, хотя на самом деле приходили
немногие — большинство народу уходило после долгих разговоров и
ленча. Я принял ибупрофен и стал терпеливо ждать. В моей профессии иногда
приходилось часами ждать, пока хищники не покинут свои норы.
Дэвис опоздал и запыхался — явно бежал по лестнице, вместо того чтобы
воспользоваться лифтом. Он с присвистом дышал за моей спиной, потом обошел
столик кругом и опустил свои телеса на стул напротив меня.
Он наклонился вперед и протянул мне руку. Я сделал слабое движение
навстречу. Дэвис вскинул брови, но ничего не сказал.
Он представлял собой тот случай, когда необыкновенно быстрый разум
заключен в совершенно неподходящем теле. У него были толстые щеки, двойной
подбородок, заплывшие глаза и маленький рот. Темные гладкие волосы не редели
и не седели. Уши у него были прижаты к голове, шея — как у грузчика,
костюм в розовую полоску обтягивал обширный живот. Я подумал, что ему затруднительно
обозревать некоторые части своего тела. За исключением черепной
коробки природа слепила его кое-как.
— У меня плохие новости, — сказал он.
— Что еще произошло? — вздохнул я. Хороших новостей вообще было
немного.
— Эллис Квинт взял назад свое признание и вернулся к утверждению
"невиновен".
— Взял назад? — воскликнул я. — Как можно взять назад признание?
— Очень легко. — Дэвис усмехнулся. — Квинт говорит, что был вчера
потрясен смертью своей матери и что его слова о чувстве вины были неверно
истолкованы. Точнее, его адвокаты оправились от шока и передумали. Они явно
знают, что вы не смогли опровергнуть алиби Эллиса Квинта в ту ночь, когда
было совершено нападение на жеребца в Нортгемптоншире, и думают, что смогут
прекратить дело о жеребце Брэккенов, несмотря на "Лендровер" и подробные
свидетельские показания, так что они ведут дело к полному оправданию, а не
к психиатрическому лечению, и, должен вам с сожалением сказать, близки к
успеху.
Он мог не говорить мне, что моя репутация никогда не восстановится,
если Эллис выкрутится.
— Если бы я был государственным прокурором по этому делу, то меня бы
отстранили за разговоры со свидетелем. Как вам известно, я старший адвокат
палаты, в которой работает прокурор по делу Эллиса Квинта. Я виделся с ним
и обсуждал это дело. Я могу абсолютно свободно говорить с вами, хотя, вероятно,
некоторые могут счесть это неосторожностью.
Я улыбнулся.
— Ну тогда до свидания.
— Я не могу обсуждать с вами дело, по которому мне может случиться
допрашивать вас как свидетеля. Но, конечно, я не буду вас допрашивать. Кроме
того, мы можем разговаривать о чем-нибудь другом. Например, о последней
партии в гольф.
— Я не играю в гольф.
— Не будьте бестолковым, дружище. Вы хорошо схватываете.
Его глаза блеснули из-под нависших век.
— Я видел рапорт, который вы направили в Королевскую прокуратуру.
— В Королевскую прокуратуру?
— Вот именно. Я поговорил с одним своим приятелем. Я сказал, что ваш
рапорт поразил меня как своей основательностью, так и твоими выводами и
заключениями. Он сказал, что я не должен удивляться. Он сказал, что вся
верхушка Жокейского клуба прислушивается к каждому вашему слову. А примерно
год назад вы внесли ясность одновременно в два крупных дела, связанных со
скачками. Такого не забывают.
— В мае прошлого года, — сказал я. — Вы это имеете в виду?
— Полагаю, да. Он сказал, что у вас был помощник, которого больше не
видно. При вашей работе нужен помощник.
— Чико Барнс?
Он кивнул.
— Да. Что-то в этом роде.
— Он женился, — сказал я. — Его жене не нравится то, чем я занимаюсь,
так что он ушел. Он преподает дзюдо. Я продолжаю с ним встречаться --
он дает мне уроки дзюдо, но я не могу требовать от него другой помощи.
— Жаль.
— Да. Он был хорош. Отличный товарищ и способный.
— И его напугали. Вот почему он ушел.
Я был совершенно спокоен.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Я слышал. — сказал он, внимательно глядя мне в глаза, — что его
избили чем-то вроде цепи, чтобы он не помогал вам. Чтобы он вообще не занимался
расследованием. И это сработало.
— Он женился, — сказал я.
Дэвис Татум откинулся на спинку своего стула, который скрипнул под
его тяжестью.
— Я слышал, — сказал он, — что вам тоже досталось и во время доклада
руководители Жокейского клуба попросили вас снять рубашку. Говорят,
что они никогда ничего подобного не видели. У вас все тело, все плечи были
черными от синяков, в ужасных красных полосах. И вы, пряча это все под рубашкой,
спокойно объясняли им, как и почему на вас напали, и что один из
них, который все это и устроил, — негодяй.
— Кто вам все это рассказал?
— У меня есть уши.
Мысленно я непечатно выругался. Шесть человек, которые видели меня в
тот день без рубашки, обещали никогда об этом не рассказывать. Они хотели
скрыть ту мерзость, которую я обнаружил в их стенах, и ничто меня так не
радовало, как это молчание. Тогда мне было плохо. Я не хотел, чтобы мне об
этом постоянно напоминали.
— И где же вы это услышали? — спросил я.
— Не будьте ребенком, Сид. В клубах... в "Баксе", "Турфе", "Гэррике"...
там упоминают о таких случаях.
— И как часто... там об этом упоминают? Сколько раз вы слышали эту
историю?
Он помолчал, словно советовался с каким-то внутренним голосом, потом
сказал:
— Один раз.
— Кто вам рассказал?
— Я дал слово.
— Кто-то из Жокейского клуба?
— Я дал слово. Если бы вы дали слово, вы бы мне сказали?
— Нет.
Он кивнул.
— Я расспрашивал о вас. И вот что мне сказали. Сказали по секрету.
Если это вас так волнует — я больше ни от кого не слышал этой истории.
— Волнует. Это может подать пример другим подонкам.
— А что, на вас регулярно нападают?
— Нет. Физически меня с тех пор пальцем не тронули. — До вчерашнего
вечера, подумал я. — Если же говорить о моральных нападениях... Вы читаете
газеты?
— Это оскорбительно. — Дэвис Татум вертелся на своем стуле, пока не
подозвал бармена. — Джин с тоником, пожалуйста, а вам, Сид?
— Скотч. Воды побольше.
Бармен принес стаканы и поставил их на белые круглые подставки.
— За здоровье, — провозгласил Татум, поднимая свой стакан.
— За выживание, — ответил я и выпил и за то, и за другое.
Он поставил стакан и перешел наконец к делу:
— Мне нужен человек сообразительный, непугливый и способный быстро
сообразить в критических ситуациях.
— Таких нет.
— А как насчет вас? Я улыбнулся.
— Я тупой, большую часть времени страдаю от собственных комплексов,
и еще мне снятся кошмары. Вы получите совсем не то, на что рассчитываете.
— Я получу человека, который написал рапорт о Квинте.
Я смотрел в стакан и не поднимал взгляда на его лицо.
— Если вы собираетесь сделать маленькому ребенку что-то, что ему не
нравится, — сказал я, — например укол, вы сначала рассказываете ему, какой
он храбрый, и надеетесь, что он позволит сделать это и не будет сопротивляться.
Воцарилось молчание, затем он усмехнулся. Здесь был какой-то подвох.
— Так что это за работа? — обыденно спросил я. Он подождал, пока
четыре бизнесмена подойдут, закажут выпивку и удалятся со своими денежными
разговорами за дальний от нас столик.
— Вы знаете такого Оуэна Йоркшира? — спросил Татум. Для новоприбывших
он выглядел праздно, но только не для меня.
— Оуэн Йоркшир. — Я пошарил в памяти в поисках этого имени и нашел
одни догадки. — Владелец пары лошадей?
— Да. А еще он владелец "Топлайн фудс".
— "Топлайн"... спонсор скачек в Эйнтри? А Эллис Квинт был почетным
гостем на ленче, который давала "Топлайн" накануне Большого национального?
— Вот именно.
— Так в чем проблема?
— Надо проверить, не он ли манипулирует делом Квинта ради своей личной
выгоды.
— Я слышал, что за этим делом кто-то стоит, — задумчиво сказал я.
— Найдите, кто это и что им надо.
— Попытаюсь. Но почему я? Почему не полиция? Почему не "старина Интернет"?
Он прямо посмотрел на меня.
— Потому что вы включаете в свои услуги молчание.
— Я беру дорого, — сказал я.
— Аванс и дополнительное вознаграждение, — пообещал он.
— Кто платит? — Все будет идти через меня.
— И подразумевается, — сказал я, — что если будут результаты, то
они ваши. А предъявлять иск или нет — это тоже будет ваше дело.
Он кивнул.
— Если вы желаете знать, — сказал я, — когда дело дошло до Эллиса
Квинта, я вернул своему клиенту деньги, чтобы остановить его самому. Клиент
поначалу не поверил, что это сделал Эллис. Я сделал свой выбор. Должен сказать,
что вам придется пойти на этот риск.
Он наклонился вперед и протянул свою толстую руку.
— Пожмем друг другу руки, — сказал он и схватил мою с такой силой,
что я зашипел от боли. — В чем дело? — спросил он.
— Ни в чем.
Незачем ему знать слишком много, подумают я. Мое доброе имя было
превращено в лохмотья, сломанная кость болела, а в перспективе меня ждало
препарирование адвокатами Эллиса. Они мной займутся, точно так же, как Джонатаном,
моим приятелем с разноцветными волосами.
— Мистер Татум, — начал я.
— Дэвис. Мое имя Дэвис.
— Вы дадите мне гарантию, что не будете рассказывать об этом деле в
Жокейском и прочих клубах?
— Гарантию?
— Да.
— Но я же говорил вам... это к вашей чести.
— Это личное дело. Я не люблю шумихи.
Он задумчиво посмотрел на меня.
— Я даю вам гарантию.
Я хотел верить ему, но... Он был уж слишком клубный человек, завсегдатай
комнат с темными панелями, полных давно подорванных репутаций и смачно
повторяемых тайн: "Только тебе по секрету, старина".
— Сид.
— Да?
— Что бы ни писали газеты, те, к чьему мнению реально прислушиваются,
уважают вас.
— И кто же это?
— В клубах легко распространяются слухи, но в наши дни власть имущие
там не лгут.
— Власть имущие блуждают кругом, как северный магнитный полюс.
— Кто это сказал?
— Я.
— Нет, я имею в виду, вы это придумали?
— Понятия не имею.
— Власть в наши дни раздроблена, — сказал он.
Я добавил:
— И где есть власть, там необязательно появляться.
Он просиял, как будто сам это придумал. Тут у меня над ухом зашуршала
одежда и донесся цветочный аромат, молодая женщина придвинула к нашему столику
кресло и с торжествующим видом уселась.
— Вот так так, — сказала она. — Мистер Дэвис Татум и Сид Холли!
Какой сюрприз!
Я повернулся к озадаченному Татуму и сказал:
— Это мисс Индия Кэткарт, которая пишет для "Памп". Если вы ничего
не скажете, то прочитаете, что говорили то, чего никогда не думали, а если
что-то скажете, то пожалеете об этом.
— Сид, — насмешливо-печально сказала она, — вы не можете не грубить?
Татум возмущенно открыл рот, и я, опасаясь, что он бросится меня защищать,
покачал головой. Он посмотрел на меня, затем спросил самым беспристрастным
адвокатским тоном:
— Мисс Кэткарт, почему вы приехали сюда?
— Как почему? Чтобы встретиться с вами, конечно.
— Но почему?
Она перевела взгляд с него на меня и обратно. Выглядела она точно
так, как я помнил, — безупречная фарфоровая кожа, голубые глаза, четко
очерченные губы, черные блестящие волосы. Она была одета в коричневое и
красное с янтарными бусами.
— Разве это прилично, когда члена коллегии государственной прокуратуры
видят беседующим со свидетелем?
— Нет, — сказал Татум и спросил у меня: — Вы говорили ей, что мы
встречаемся здесь?
— Нет, конечно.
— Но тогда каким образом вы, мисс Кэткарт, оказались здесь?
— Я же вам сказала. Ради репортажа.
— В "Памп" знают, что я здесь? — спросил я.
С тенью недовольства она ответила:
— Я не ребенок. Я действую сама по себе, знаете ли. И как бы там ни
было, меня послала газета.
— Это в "Памп" вам сказали, что мы здесь? — спросил Татум.
— Мой редактор сказал мне пойти и посмотреть. И он был прав!
— Сид? — Татум поднял брови.
— Ага, это интересно.
— Кевин говорит, что вы ходили в школу в Ливерпуле, — сказала мне
Индия.
Озадаченный Татум спросил:
— Что вы сказали?
— Сид не сказал мне, где он учился, так я это выяснила, — объяснила
она и посмотрела на меня обвиняюще. — Вы говорите не как ливерпулец.
— Правда?
— У вас скорее итонское произношение. Откуда?
— Я способный подражатель, — ответил я. Если бы она и в самом деле
захотела, она могла выяснить также, что от шестнадцати до двадцати одного
года меня почти что усыновил один ньюмаркетский тренер (он-то в Итоне был),
который сделал из меня хорошего жокея, своим примером исправил мне речь и
научил, как жить, как вести себя и как распоряжаться деньгами, которые я
заработал. Он уже тогда был стар и давно умер. Я часто думал о нем. Он все
еще открывал передо мной двери.
— Кевин сказал мне, что вы были уличным ребенком, — продолжила Индия.
— Уличный — это положение, а не место.
— А мы колючие, правда?
Черт, подумал я. Я не позволю ей подстрекать себя. Я улыбнулся, что
ей не понравилось.
Татум, неодобрительно прислушивающийся к этому разговору, спросил:
— Кто такой этот Кевин?
— Он работает в "Памп", — сказал я ему.
— Кевин Миллс — ведущий репортер "Памп", — заявила Индия. — Он
помог Холли и получил по зубам.
— Это больно, — сухо прокомментировал Татум.
— Такой разговор ни к чему не приведет, — сказал я. — Индия, мистер
Татум не выступает обвинителем ни по одному процессу, в котором я свидетель,
и мы можем говорить обо всем, о чем нам угодно, включая гольф, о
котором мы говорили до вашего прихода.
— Вы не можете играть в гольф одной рукой.
Смутился Татум, не я. Я сказал:
— Смотреть гольф по телевизору можно без рук, ног и ушей. Откуда ваш
редактор взял, что нас можно найти здесь?
— Он не сказал. Это не имеет значения.
— Как раз в этом вся суть дела, — возразил Татум.
— Это интересно, — сказал я, — потому что все началось с "Памп",
которая подняла шум о покалеченных пони в Кенте. Поэтому я и связался с Кевином
Миллсом. Мы установили "горячую линию" под девизом из серии "Спасем
Asarum europaeum".
— Как вы сказали? — спросила Индия.
— Asarum europaeum, — удивленно повторил Татум. — Так в ботанике
называют копытень, полевой цветок.
— Откуда вы это узнали? — свирепо спросила она.
— Я участвовал во всем этом.
— Ох.
— Как бы то ни было, но стоило мне связать Эллиса Квинта, пусть даже
мимолетно, с покалеченными жеребцами и с пони Рэчел Фернс, как "Памп" резко
сменила направление и начала терзать меня на части в праведном гневе. И я
уж точно могу спросить вас, Индия, почему вы писали обо мне так жестоко?
Это ваша обычная манера? Вы так привыкли орудовать топором, что просто не
можете иначе? Я не ожидал доброжелательности, но вы... каждую неделю... доходили
до крайности.
Судя по виду, ей было неуютно. И она совершила то же самое, за что в
одной из еженедельных статеек обозвала меня "размазней": она начала оправдываться.
— Мой редактор дает мне указания. — Она почти склонила голову.
— Вы имеете в виду, он говорит вам, что писать?
— Да. Нет.
— Так да или нет?
Она переводила взгляд с меня на Татума и обратно. Потом сказала:
— Он требует, чтобы мои статьи вписывались в общую политику.
Я промолчал. Татум тоже. Индия с каким-то отчаянием произнесла:
— Только святые могли дать сжечь себя на костре.
Татум жестко сказал:
— Если я увижу какую-либо ложь или инсинуацию о моем разговоре с Сидом
Холли в свете предстоящего суда над Квинтом, я привлеку к суду также
лично вас, мисс Кэткарт, и буду настаивать на возмещении морального ущерба.
Так что сами выбирайте свой костер. Гореть вам так или иначе.
Я почти почувствовал к ней жалость. Она встала, ошеломленная, широко
открыв глаза.
— Скажите, что нас здесь не было, — посоветовал я. Я не смог понять
выражение ее застывшего лица. Она пошла прочь по направлению к лестнице.
— Смутили молодую даму, — заключил Татум. — Но откуда она — или
ее газета — узнала, что наша встреча произойдет здесь?
Я спросил:
— Вы ввели данные о том, куда направляетесь, в свой компьютер?
Он нахмурился:
— Я не делаю это сам. Это делает мой секретарь. У нас существует
система, которая в случае крайней необходимости может сообщить, где находятся
все партнеры. Она сообщает, где можно найти любого из нас. Я сказал
своему секретарю, что иду сюда, но не то, с кем я собираюсь встретиться.
Это по-прежнему необъяснимо...
Я вздохнул.
— Вчера вечером вы звонили мне на мой сотовый телефон.
— Да, и вы перезвонили мне.
— Кто-то прослушивает частоту моего телефона. Кто-то засек, что вы
звонили мне.
— Черт! Но вы же перезвонили мне. Они не слышали почти ничего.
— Вы назвали свое имя... Насколько защищен компьютер в вашем офисе?
— Мы меняем пароль каждые три месяца.
— Вы используете пароли, которые каждый может легко запомнить?
— Ну...
— Существуют люди, которые взламывают пароли просто ради шутки. А
другие выискивают тайны. Вы можете не поверить, насколько беспечно некоторые
фирмы обращаются со своей самой секретной информацией. Кто-то недавно
залез в мой собственный сетевой компьютер — в прошлом месяце. У меня есть
следящая программа, которая сообщила мне об этом. Ничего полезного хакеры
найти там не могли, поскольку я не держу в этом компьютере ничего личного.
Но сочетание сведений с моего сотового телефона и вашего офисного компьютера
должно было доказать возможность того, что вы встречаетесь именно со
мной, кто-то в "Памп" понял это. Поэтому они послали Индию сюда... и вот мы
здесь. И поскольку они добились успеха, мы теперь знаем, что они пытались.
— Это невероятно.
— Кто издает "Памп"? Кто определяет политику?
Татум задумчиво произнес:
— Редактор там — Джордж Годбар. Владелец — лорд Тилпит.
— Существует ли какая-либо связь с Эллисом Квинтом?
Он обдумал вопрос и покачал головой:
— Насколько мне известно — нет.
— Есть ли у лорда Тилпита интерес в телевизионной компании, которая
делает программу Эллиса Квинта? Думаю, мне стоит это выяснить.
Дэвис Татум улыбнулся.
Рассудив, что поскольку прошло уже почти тридцать часов с той минуты,
как Гордон Квинт набросился на меня на Пойнт-сквер, т
...Закладка в соц.сетях
