Жанр: Детектив
Дорога скорби
...етерпеливо Чарльз заметил:
— Компьютеры не по моей части.
— А мне пришлось научиться. — Я коротко усмехнулся. — Это не намного
сложнее скачек с препятствиями в Пламптоне в дождливый день.
— Все, что ты делаешь, поражает меня.
— Я хотел бы остаться жокеем.
— Да, я знаю. Но даже если бы все было хорошо, тебе все равно пришлось
бы вскоре оставить это дело, ведь так? Сколько тебе уже? Тридцать четыре?
Я кивнул. Скоро будет тридцать пять.
— Немногие жокеи продолжают выступать, став старше.
— Чарльз, вы делаете жизнь такой приятно простой.
— Ты приносишь больше пользы людям на своем нынешнем месте.
Чарльз имел обыкновение вести разговоры, вселяющие бодрость духа,
когда считал, что мне это нужно. Однажды он сказал о том, что я похож на
кирпичную стену, — когда замыкаюсь в себе и отгораживаюсь от всего света,
дела плохи. Может быть, он и прав. Но, по-моему, замкнуться в себе вовсе не
означает отрешиться от внешнего мира. Даже если окружающие думают иначе.
Дженни, моя любимая и ныне бывшая жена, сказала, что не сможет с этим
жить. Она хотела, чтобы я оставил скачки и стал помягче, а когда я не захотел-
или не смог, — мы разошлись. Она недавно снова вышла замуж, и на этот
раз связала свою жизнь не с тощим темноволосым клубком комплексов, склонным
к риску, а с мужчиной, который больше ей подходит, — надежным, седеющим,
приветливым и незакомплексованным человеком с рыцарским званием. Дженни,
воинственная и несчастливая миссис Холли, стала теперь безмятежно спокойной
леди Вингхем. Ее фотография с сэром Энтони, красивым и довольным, стояла в
серебряной рамке у Чарльза на столе рядом с телефоном.
— Как там Дженни? — вежливо спросил я.
— Прекрасно, — без выражения ответил Чарльз.
— Хорошо.
— По сравнению с тобой он человек скучный, — отметил Чарльз.
— Вам не следует так говорить.
— В своем собственном доме я могу говорить все, что мне заблагорассудится.
В согласии и взаимном удовольствии мы провели тихий вечер, течение
которого нарушили только пять вызовов по моему сотовому телефону: всем с
разной степенью безапелляционности требовалось узнать, где они могут найти
Сида Холли. Каждый раз я отвечал:
— Это справочная служба. Оставьте номер своего телефона, и мы передадим
ваше послание.
Все звонившие, кажется, работали в газетах, чем я был несколько озадачен.
— Не знаю, как они все разнюхали этот номер, — сказал я Чарльзу. --
Он нигде не значится. Я даю его только тем людям, с которыми работаю, чтобы
они могли связаться со мной днем и ночью, чьи звонки я не хочу пропускать.
Я говорю им, что это личная линия связи только для них. Этот номер не указан
на моей визитной карточке, его нет в моих записях. Я довольно часто переадресовываю
на этот номер звонки со своего домашнего телефона, но сегодня
я. этого не сделал из-за Гордона Квинта. Так откуда половина газетчиков
Лондона узнала номер?
— Как ты будешь это выяснять? — спросил Чарльз.
— Ну... думаю, что найму Сида Холли.
Чарльз засмеялся. Мне было немного не по себе. Кто-то прослушивал
этот номер, а теперь кто-то его разгласил. Не то чтобы мои телефонные разговоры
были совершенно секретными — я обзавелся номером с ограниченным
доступом почти единственно ради того, чтобы телефон не жужжал без необходимости
в самые ответственные моменты, — но теперь у меня было такое чувство,
что кто-то умышленно оказывает на меня давление. Кто-то влез в мой
компьютер — не очень глубоко, поскольку я знаю множество способов защиты.
Кто-то достает меня через электронику. Выслеживает.
Довольно — значит довольно. Пять репортеров — это слишком. Сид Холли,
как я сказал, займется расследованием этой загадки.
Миссис Кросс, домоправительница Чарльза, приготовила нам простой ужин
и хлопотала вокруг меня, как наседка. С некоторым чувством вины я иногда
находил ее заботы слишком назойливыми, но всегда посылал ей открытки ко дню
рождения.
Я рано отправился в постель и, как всегда, обнаружил, что миссис
Кросс зажгла в моей комнате свет, приготовила свежую пижаму и пушистые полотенца.
Какая жалость, что дневные неприятности нельзя забыть так легко.
Я разделся, почистил зубы и снял протез. Левая рука "кончалась" в четырех
дюймах ниже локтя — привычно, но все же до сих пор напоминает об утрате.
Правая рука при каждом движении болела нестерпимо. Черт бы все побрал,
подумал я и провалился в сон.
ГЛАВА 2
Утро не принесло облегчения. Я иногда пользовался услугами одной лондонской
частной фирмы, которая предоставляла автомобиль с шофером, для того
чтобы перевозить людей и вещи, которые я хотел укрыть от слишком любопытных
взглядов.
Поскольку обе руки у меня были не в порядке, я позвонил от Чарльза, с
его безопасного телефона, своим друзьям в "Теле-Драйв".
— Боб? Мне нужно попасть из места к северо-западу от Оксфорда в
Кент, в Кентербери. По дороге сделать пару коротких остановок, а примерно
во второй половине дня вернуться в Лондон. Это возможно?
— Давай адрес, — тут же сказал он. — Мы выезжаем.
Я позавтракал вместе с Чарльзом. Миссис Кросс на свой старомодный лад
накрыла стол — тосты, кофе, каша и омлет. Чарльз не представлял себе утра
без яиц. Он ел и смотрел, как я пью кофе, пользуясь только левой рукой.
Зная мою нелюбовь к объяснениям, он не делал никаких замечаний касательно
железных труб.
Он читал газету, которая, как он мне дал понять, сделала сенсацию из
смерти Джинни Квинт. Две колонки занимала фотография, на которой Джинни
улыбалась. Я постарался не думать о том, как она могла выглядеть после падения
с шестнадцатого этажа. Чарльз прочитал вслух:
— "Друзья говорят, что она была удручена предстоящим судом над сыном.
Ее муж, Гордон, отсутствует". Другими словами, репортеры не могут найти
его.
Суровое испытание прессой, подумал я. Мучение последних нескольких
дней.
— Как ты считаешь, Сид, — сказал Чарльз самым своим спокойным и
вежливым тоном, — ярость Гордона была преходящей или... э-э... маниакальной?
— Я считаю, — повторил я за ним, — что не стоит судить так поспешно.
Гордон, возможно, и сам этого не знает.
— Будь осторожен, Сид.
— Разумеется. — Я проанализировал впечатления, оставшиеся у меня от
коротких секунд нападения на Пойнт-сквер. — Не знаю, где была Джинни, когда
она выбросилась из окна, но не думаю, что Гордон был с ней. Я имею в виду
то, что, когда он напал на меня, он был одет так, как одевался во время
пребывания в деревне. Ботинки в грязи, вельветовые брюки, старая твидовая
куртка, голубая рубашка с открытым воротом. А металлическая труба, которой
он ударил меня... Это был не прут, а двухфутовый кусок стального столба,
вроде тех, на которые крепят сетчатые ограды. Я видел в нем дырки для проволоки.
Чарльз выглядел изумленным. Я продолжал:
— Думаю, что он был дома, в Беркшире, когда ему сказали о Джинни.
Если бы я поискал в окрестностях, то нашел бы "Лендровер" Гордона где-нибудь
поблизости от Пойнт-сквер.
Гордон Квинт, хотя и был землевладельцем, сам работал на своих акрах.
Он водил трактор, косил траву, вместе с работниками чинил изгороди, огораживал
пастбища и прореживал лес, наслаждаясь как самим физическим трудом,
так и удовлетворением от хорошо сделанной работы.
Я знал, что он к тому же любуется собой и ждет восхищения всех вокруг,
включая Джинни. Ему доставляло удовольствие быть радушным хозяином,
чтобы у его гостей не возникало сомнений в его превосходстве.
Человек, которого я видел на Пойнт-сквер, забыл все свои "помещичьи"
манеры и был грубым, жестоким, разъяренным — и странным образом куда более
естественным, чем тот Гордон, которого я помнил. Но пока я не узнаю наверняка,
каким еще образом может проявить себя эта сторона его натуры, я постараюсь
держаться подальше от труб и всех остальных сельскохозяйственных
приспособлений, которые имеются у него под рукой.
Я сказал Чарльзу, что позвонил в "Теле-Драйв" и они за мной приедут.
Он вскинул брови, и я объяснил ему, что вставлю цену в счет расходов. Каких
таких расходов? А текущих, сказал я.
— Миссис Фернс платит тебе? — нейтральным тоном спросил Чарльз.
— Уже нет.
— А кто тогда? — Ему нравилось, когда я получал прибыль. Я и получал,
но он редко верил этому.
— Я не голодаю, — сказал я, глотая кофе. --А вы не пробовали добавлять
три или четыре яйца в грибной суп? Получается грибной омлет, быстро и
не так чтобы плохо.
— Отвратительно, — сказал Чарльз.
— Все выглядит иначе, когда живешь один.
— Тебе нужно снова жениться. Как насчет той девушки, которая снимала
квартиру вместе с Дженни в Оксфорде?
— Лиза Макиннес?
— Да. Я думал, что вы состояли в любовной связи.
Любовных связей больше не заводят. Слова Чарльза опоздали на полвека.
Но хотя называлось это по-другому, само явление было вечным.
— Летний пикник, — сказал я. — Зимний мороз убил его.
— Почему?
— Она испытывала ко мне скорее любопытство, чем любовь.
Он это хорошо понимал. Дженни рассказывала своей подруге обо мне так
много и подробно и по большей части не в мою пользу, что — как я понял уже
потом — подруге захотелось проверить информацию лично. Это была легкая
пробежка от встречи до расставания. Приятно, но неглубоко.
Когда машина приехала, я поблагодарил Чарльза за то, что он приютил
меня.
— В любое время дня и ночи, — кивнул он. Мы расстались, как обычно,
без рукопожатия. Все сказали взгляды.
Предоставив водителю выбирать путь по городку Кингстаун в Суррее от
одной стоянки до другой, я купил шесть разноцветных париков в магазине подарков,
а в зоомагазине — золотую рыбку в пластиковой банке. Вооружившись
таким образом, я наконец прибыл к клинике для детей, больных раком, в которой
находилась Рэчел Фернс.
Линда встретила меня с блестящими от слез глазами, но ее дочь была
все еще жива. На самом деле во время одного из этих непредсказуемых колебаний,
которые делают лейкоз похожим на непрерывный переход от надежды к отчаянию,
Рэчел стало немного лучше. Она не спала — полусидела в постели и
обрадовалась моему приезду.
— Вы привезли золотую рыбку? — требовательно спросила она вместо
приветствия.
Я показал на банку, покачивавшуюся в моей искусственной руке. Линда
взяла ее, сняла водонепроницаемую крышку и показала дочери сверкающую черно-золотую
рыбку, которая кружила внутри. Рэчел смягчилась:
— Я назову ее Сид.
Некогда она была живым очаровательным ребенком со светлыми волосами,
если судить по фотографиям. Теперь остались только огромные глаза и лысая
головка. Апатия и анемия сделали ее пугающе хрупкой.
Когда ее мать впервые обратилась ко мне, чтобы я занялся расследованием
нападения на пони Рэчел, болезнь девочки была в стадии ремиссии, дракон
на время заснул. Рэчел стала для меня кем-то особенным, и я подарил ей
аквариум с лампочками, аэрацией, водорослями, готическим замком, песком и
сверкающими тропическими обитателями. Линда расплакалась. Рэчел часами наблюдала
за жизнью своих новых друзей — одни прятались по углам, другие распоряжались
всем. Половина рыбок носила имя Сид.
Аквариум стоял у Фернсов дома, в гостиной, и было неясно, увидит ли
Рэчел нового Сида в компании ему подобных.
Именно там, в удобной среднего размера комнате с дорогими современными
диванами, стеклянными столиками и цветными лампами от Тиффани, я впервые
встретился со своими клиентами, Линдой и Рэчел Фернс.
В комнате не было книг, только несколько журналов, посвященных моде и
лошадям. Светлые занавески в малиново-кремовую полоску, ковер с геометрическим
узором в серых и желтовато-коричневых тонах, светло-розовые обои.
Все это создавало впечатление некоторой несогласованности, что, вероятно,
отражало характер хозяев. Состояние Фернсов не относится к числу "старых",
решил я, но денег у них хватает.
Линда Фернс позвонила мне и упросила приехать. На пять или шесть пони
в округе были совершены варварские нападения, и один из этих пони принадлежал
ее дочери. Полиция не нашла вандалов, прошел уже месяц, а ее дочь все
еще очень подавлена, и — "пожалуйста, ну пожалуйста" — не смогу ли я приехать
и посмотреть, нельзя ли помочь.
— Мне сказали, что вы — моя единственная надежда. Я заплачу вам,
конечно, заплачу. Я заплачу вам сколько угодно, если вы поможете Рэчел. Ей
снятся кошмары. Пожалуйста!
Я назвал свой гонорар.
— Все, что угодно, — обрадовалась она.
Пока я не приехал в деревню неподалеку от Кентербери, она не сказала
мне, что Рэчел смертельно больна.
Когда я встретился с большеглазой лысой девочкой, она серьезно пожала
мне руку.
— Вы правда Сид Холли? — спросила она. Я кивнул.
— Мама сказала, что вы приедете. А папа сказал, что вы не работаете
для детей.
— Иногда работаю.
— У меня отрастают волосы, — сказал она, и я увидел редкие светленькие
завитки на бледном черепе.
— Я рад.
Она кивнула.
— Я частенько ношу парики, но они чешутся. Ничего, что я без парика?
— Ладно уж.
— У меня лейкоз, — спокойно сказала она.
— Вижу.
Рэчел изучала мое лицо — девочка выглядела старше своих лет, как и
все больные дети.
— Вы найдете того, кто убил Силвербоя, правда?
— Я попытаюсь, — сказал я. — Как его убили?
— Нет, нет, — вмешалась Линда. — Не спрашивайте ее. Я расскажу
вам. Она так волнуется. Просто скажите, что найдете этих свиней. Рэчел,
возьми Пеготти в садик и покажи ему цветы.
Пеготти, как выяснилось, был довольным толстощеким младенцем, упакованным
в коляску. Рэчел без возражений вывезла его в садик, и мы увидели в
окно, как она знакомит его с азалией. Линда Фернс посмотрела на них и заплакала.
— Ей нужна пересадка костного мозга, — сказала она, пытаясь справиться
с рыданиями. — Можно подумать, что это просто, но ей не смогли найти
ничего подходящего, даже в международном регистре "Энтони Нолан траст".
— Простите, — не к месту сказал я.
— С ее отцом мы в разводе, — сказала Линда без тени горечи. — Развелись
пять лет назад, и он снова женился. Такое бывает.
— Да.
Я приехал в дом Фернсов в начале июня, стоял солнечный день, напоенный
сладким запахом роз, — совсем не время для ужасов.
— Шайка вандалов, — сказала Линда с яростью, от которой содрогнулась
всем телом. — Они покалечили множество пони в Кенте... и у нас в округе...
бедные детишки входили в загоны и обнаруживали, что их любимые пони
изранены. Что это за сумасшедшие могли ослепить бедного беззащитного пони,
который никому не причинил никакого зла? Три пони были ослеплены, другим
воткнули ножи в задний проход. — Она смахнула слезы. — Рэчел была потрясена.
Все дети в округе безутешно плакали. А полиция не может найти тех,
кто это сделал.
— Силвербоя ослепили? — спросил я. — Нет... нет... хуже... Для Рэчел
это куда хуже. Она нашла его, понимаете... возле загона... — Линда
всхлипнула. — Рэчел хотела спать во временном стойле... на самом деле это
просто навес. Она хотела спать там, и чтобы Силвербой был привязан рядом, а
я ей не разрешила. Она больна уже почти три года. Это такая страшная болезнь,
и я чувствую себя такой беспомощной... — Она вытерла глаза салфеткой,
вынув ее из полупустой коробки. — Рэчел говорит, что это не моя вина,
но я знаю - она думает, что Силвербой остался бы жив, если бы я позволила
ей спать там.
— Что с ним случилось? — спросил я нейтральным тоном.
Линда жалко кивнула головой, не в силах говорить. Она была симпатичной
женщиной старше тридцати — стройная фигура, ухоженные короткие светлые
волосы, образец здоровой и красивой женщины с журнальной обложки. Только
тоска во взгляде и сотрясающая ее время от времени дрожь свидетельствовали
о постоянном напряжении.
— Рэчел пошла туда, — наконец сказала Линда. — Хотя было очень холодно
и начинался дождь... февраль... Она всегда ходила проверить, чтобы
его поилка была полной, чистой и вода не замерзала... Я одела ее потеплее,
закутала шарфом и надела теплую шерстяную шапку... Рэчел прибежала обратно
с криком... она кричала...
Я ждал, когда Линда справится с невыносимыми воспоминаниями.
— Рэчел нашла его ногу, — решительно выпалила Линда.
Наступила тишина — как отголосок оглушающего неверия того страшного
утра.
— Это было во всех газетах.
Я кивнул. Я читал — несколько месяцев назад — об ослепленных пони в
Кенте. Я тогда был занят и потому невнимателен — не запомнил ни имен, ни
деталей, даже не отметил, что у одного пони отсекли ногу.
— После того как вы позвонили мне, — сказал я, — я выяснил, что не
только здесь, в Кенте, было совершено примерно полдюжины актов вандализма
против пони и лошадей на пастбищах.
— Я читала о случае с лошадью в Ланкашире, но спрятала газету, чтобы
Рэчел ее не увидела. Каждый раз, когда ей что-то напоминает о Силвербое, ей
неделями снятся кошмары. Она просыпается вся в слезах. Прибегает ко мне в
постель, дрожит и плачет. Пожалуйста, ну пожалуйста, выясните, зачем...
найдите, кто... Она так больна... и хотя сейчас у нее ремиссия и она может
жить нормально, это почти наверняка ненадолго. Врачи говорят, что ей нужна
пересадка.
Я спросил:
— Рэчел знает каких-нибудь других детей, у которых пострадали пони?
Линда покачала головой.
— Полагаю, большинство из них — члены Пони-клуба, но Рэчел не очень
хорошо себя чувствует, чтобы посещать его. Она любила Силвербоя — его подарил
ей отец, — но все, что она могла, это сидеть в седле, когда мы водили
его под уздцы. Он был милым спокойным пони, очень симпатичным — серый с
дымчатой гривой. Рэчел назвала его Силвербой, Серебряный, но у него было
длинное имя, записанное в родословной. Ей нужно было кого-то любить, понимаете,
и она так хотела пони.
— Вы сохранили какие-нибудь газеты, которые писали о Силвербое и
других пострадавших пони? Я могу взглянуть на них?
— Да, — неуверенно ответила она. --Но я не вижу, чем это может помочь.
Полиции не помогло.
— Эти газеты дадут нам отправную точку, — сказал я.
— Ну тогда ладно.
Она вышла из комнаты и вскоре вернулась, неся маленький синий кейс,
размеры которого как раз позволяли уместить его под сиденьем в самолете.
— Все здесь, — сказала она, протягивая мне кейс. — Включая запись
телепрограммы, на которой были мы с Рэчел. Не потеряйте, ладно? Мы никогда
ее не показываем, но я не хотела бы ее потерять. — Она сморгнула слезинку.
— Это был единственный проблеск в том кошмаре. Эллис Квинт приехал, чтобы
встретиться с детьми, и был очень мил. Рэчел его любит. Он такой замечательный.
— Я его довольно хорошо знаю, — сказал я. — Если кто умеет утешать
детей, так это он.
— Он действительно приятный человек.
Я взял синий кейс, заключающий в себе тяжесть множества маленьких
трагедий, в Лондон и провел несколько часов, с негодованием читая рассказы
о нанесенных пони увечьях, которые должны были просто сводить с ума обнаруживших
их детей. Двадцатиминутная видеозапись показывала Эллиса Квинта во
всем блеске — мягкий, сострадательный целитель невыносимых печалей, чувствительный,
заботливый комментатор, побуждающий полицию отнестись к этим
преступлениям серьезно, как к убийствам. Я подумал - как хорошо он умеет
добиваться нужной реакции зрителей. Он обнимал Рэчел и говорил с ней без
сентиментальности и до самого конца программы, когда детей уже не было на
экране, не сказал ничего о том, что для Рэчел Фернс утрата пони — это еще
один нестерпимый удар в ее жизни, и без того тяжелой. Для участия в программе
Рэчел выбрала симпатичный светлый парик, в котором выглядела так же,
как и до химиотерапии. Как завершающий драматический штрих Эллис показал на
несколько секунд фотографию безволосой и хрупкой Рэчел - опустошающе горький
финал.
Я не видел программу, когда она выходила в эфир в марте — я был тогда
в Америке и пытался разыскать вскрывающегося владельца лошади, который
не уплатил по совершенно чудовищному счету. Так или иначе, я не видел многих
программ Эллиса — его двадцатиминутное шоу показывали два раза в неделю
в составе часовой программы спортивных новостей, так что Эллис появлялся
на экране слишком часто, чтобы каждое его явление приветствовать фанфарами.
Встретив Эллиса на скачках, как обычно, я рассказал ему о звонке Линды
Фернс и спросил, не разузнал ли он чего нового о кентских пони.
— Сид, дружище, — улыбнулся он, — все это было несколько месяцев
назад, так?
— Пони калечили в январе и феврале, а твоя программа вышла в марте.
— А сейчас у нас июнь, верно? — Он покачал головой без огорчения
или удивления. — Ты же знаешь, на что похожа моя жизнь. У меня есть специальные
люди, которые разыскивают для меня разные истории. Телевидение --
это ненасытная прорва. Конечно, если бы с этими пони что-нибудь прояснилось,
я бы сказал и непременно сделал бы продолжение, но мне ничего не известно.
— Рэчел Фернс, девочке, больной лейкозом, до сих пор снятся кошмары.
— Бедная девочка.
— Она сказала, что ты был очень добр.
— Ну... — он мотнул головой, — это не так уж сложно. Честно говоря,
та программа сделала чудеса с моим рейтингом. Сид, ты знаешь что-нибудь
об этом скандале с букмекерами, который я предполагаю выставить на всеобщее
обозрение на следующей неделе?
— Вообще ничего, — с сожалением сказал я. — Но, Эллис, возвращаясь
к этим нападениям, — ты не следил за другими несчастными случаями с чистокровными
жеребятами и двухлетками?
Он легко пожал плечами.
— Мои агенты считают, что эти случаи достойны лишь пары упоминаний.
Это дело подражателей. Я имею в виду — тут нет ничего столь же сильного,
как эта история о детях. — Он усмехнулся. — Ничего, что задевает за душу.
— Ты циник, — сказал я.
— Да разве все мы не циники?
Мы много лет были близкими друзьями, Эллис и я. Мы состязались на
скачках, он — как одаренный любитель, я — как преданный делу профи, но в
нас обоих был тот внутренний огонь, который делает скачки с препятствиями
на полудиких лошадях со скоростью тридцать миль в час вполне приемлемым
способом проводить время.
Подумав о том, что раз за три или четыре месяца ни полиция, ни программа
Эллиса Квинта не добились результатов, я тоже могу потерпеть неудачу
в поисках вандалов, я тем не менее сделал все возможное, чтобы отработать
свой гонорар, и зашел с другого боку — стал задавать вопросы не владельцам
пони, а журналистам, которые писали об этом в газетах.
Я методически опрашивал их по телефону, начав с местных кентских газет
и перейдя затем к репортерам ежедневных лондонских газет. Большинство
ответов были одинаковыми: история стала известна из сообщения агентства новостей,
которое снабжает все газеты информационными сводками. Продолжения и
интерпретация — это уже дело самой газеты.
Из всех газет, которые дала мне Линда Фернс, "Памп" раздула это дело
самым отвратительным образом, и после примерно шести звонков я наткнулся на
человека, который буквально прожигал дырки в страницах своим пылом. Это был
Кевин Миллс, главный репортер "Памп".
— Выпить кружечку? Почему бы и нет, — откликнулся он на мое приглашение.
Он встретился со мной в пабе (хорошо, когда кругом тебя никто не знает)
и рассказал мне, что сам лично ездил в Кент ради этой истории. Он взял
интервью у всех детей и их родителей, а еще у одной свирепой дамы, которая
возглавляла отделение Пони-клуба, и так надоел полиции, что они вышвырнули
его вон.
— Поразительно, — сказал он, попивая джин с тоником, — никто не
заметил ничего. Все эти пони были на пастбищах, на всех совершено нападение
в какой-то момент между закатом и восходом, что дает вандалам в январе и
феврале несколько часов на то, чтобы сделать свое дело и удрать.
— Но ведь ночью темно, — сказал я.
Он покачал головой.
— Все нападения происходили в светлые ночи, близко к полнолунию и в
само полнолуние каждого месяца.
— И сколько их было, ты не помнишь?
— В январе сразу четыре. Два пони были ослеплены. Еще было две кобылы
с резаными ножевыми ранами в их... ну, в родильном проходе, как заставил
меня написать наш разборчивый редактор.
— А в феврале?
— Один ослеплен, еще две порезанных кобылы, одна отсеченная нога.
Бедная девочка нашла эту ногу рядом с поилкой, из которой пил ее пони. Эллис
Квинт сделал об этом великолепную телепрограмму. Ты ее не видел?
— Я был в Америке, но слышал о ней.
— Анонсы этой программы шли всю неделю. Ее смотрела почти вся страна.
Она вызвала чудовищную волну. Этот пони был последним пострадавшим в
Кенте, насколько мне известно. Полиция думает, что это была местная банда
подонков, которые почуяли, куда ветер дует. А люди перестали выпускать пони
на неохраняемые пастбища, понятно?
Я заказал ему еще выпивку. Кевин был человеком средних лет, наполовину
облысевшим, с небольшим брюшком. Он утер тыльной стороной ладони свои
усы и сказал, что за свою карьеру брал интервью у стольких родителей изнасилованных
и убитых девочек, что делать материал о пони было большим облегчением.
Я спросил его о подражаниях — последующих нападениях на чистокровных
лошадей в других местах, не только в Кенте.
— Подражание? — переспросил он. — Это они так говорят.
— А что?
— Все остальные были не такими кучными, как в Кенте. Насколько мне
известно — а могли быть и другие, — было еще пять очень молодых лошадей,
жеребят и годовичков, с которыми происходили отвратительные вещи, но ни
один из них не был ослеплен. Одному рассекли морду. Кобыл среди них не было.
Но... — Он заколебался.
Уверен в истинности фактов, подумают я, но не в моей реакции на них.
— Продолжай.
— Понимаешь, там были три двухлетки, и у каждой из них была отрублена
нога.
Я почувствовал то же отвращение, которое видел у него на лице.
— Один жеребец в марте, — сказал он. — Один в апреле. Один в мае.
— И не в полн
...Закладка в соц.сетях
