Жанр: Детектив
Бурный финиш
...еловеком с такими же большими пушистыми усами. Усы были одни и те же, но
вот люди, пожалуй, могли быть разными.
- А что тогда отмочил Билли?
- На пути туда вылил мне на голову сладкий кофе, и почти всю дорогу я отмывался в
уборной. А на обратном пути он огрел меня цепью, и я большую часть пути просидел у
бортинженера, чтобы избежать настоящей драки.
- Больше ничего не случилось? - спросила Габриэлла, грустно глядя на меня.
Я покачал головой:
- На прошлой неделе я летел в Нью-Йорк. Я заявил Ярдману, что, если Билли посмеет
хоть пальцем меня тронуть, я тут же увольняюсь. Туда мы летели нормально. Но на обратном
пути с нами летел человек, который явно не имел никакого отношения к лошадям. На нем была
одежда для верховой езды, но он чувствовал себя в ней крайне неуютно. Я подумал, что он
родственник кого-то из хозяев лошадей и просто решил бесплатно пересечь Атлантику. Но я
мало с ним разговаривал, потому что почти всю дорогу в самолете проспал. Десять часов. Я
редко так устаю, но я тогда решил, что это, возможно, потому, что за шесть дней я четвертый
раз лечу через Атлантику.
- А может, тебе подсунули таблетку? - предположила Габриэлла.
- Не исключено. Вскоре после взлета Альф принес мне кофе. В одном из боксов был
нервный жеребенок, и я пытался его успокоить. Не исключено...
- А кто такой Альф?
- Глухой конюх, который всегда летает с Билли.
- Так ты думаешь, тебе подложили в кофе снотворное?
- Все может быть. Я и потом все время хотел спать. Даже дома заснул в ванной.
- Все это очень серьезно, - сказала Габриэлла.
- И сегодня с нами чужой человек. Его тоже зовут Джон. Вроде бы я вижу его впервые, и
все-таки... Я стал смотреть на него, пытаясь понять, где же мы могли встречаться. Но тут
появился Билли и ударил меня по ноге. Я ответил ему тем же, но после этого перестал думать
на эту тему.
- Ну а теперь что ты думаешь?
- Во-первых, у него странные для конюха руки. У конюхов руки грубые, обветренные -
им приходится мыть лошадей в любую погоду и выполнять другую тяжелую работу. У него же
руки гладкие, с хорошо подстриженными ногтями.
Габриэлла взяла меня за руку и провела пальчиками по тем местам, где стали
образовываться мозоли после тоге, как я оставил канцелярскую работу.
- Значит, они вовсе не похожи на твои, да?
- Не похожи, но дело в другом. В выражении его лица. Я смотрел на него, как раз когда
он вдруг проснулся. Я помню этот момент, несмотря на Билли. Меня поразило выражение его
лица. Как бы тебе его описать... О! - воскликнул я, смеясь над собственной
недогадливостью. - Ну конечно. Он учился в той же школе, что и я.
- Значит, вы знакомы? Вы знали друг друга по школе?
- Нет, он постарше. Он окончил ее лет на пять раньше меня. Но взгляд... Именно так
смотрели ученики - не самые симпатичные, те, кто был свято убежден, что они подарок
человечеству, а все остальные - на много ступеней ниже. Он из таких. И уж явно не конюх. Он
держался так, словно его грубая одежда была оскорблением его достоинства.
- Но ты же не носишь одежду конюха, - возразила Габриэлла, - значит, и он мог
одеться, как считал нужным. Это же необязательно.
- Не совсем так. Альф носит брюки для верховой езды, Билли - джинсы. Двое других
конюхов, Тимми и Конкер, носят бриджи - в них удобно работать. Это своего рода форма.
Никто не заподозрит неладное, если человек, прибывающий с партией лошадей, одет как
конюх.
- Это верно.
- И с паспортами никакой мороки. Обрати внимание, как просто я к тебе сегодня вышел
- через служебный выход. Если ты работаешь с авиакомпанией, то в аэропортах, особенно
маленьких, к тебе не будет никаких придирок. В большинстве из них ты просто проходишь
через грузовое отделение и на тебя никто не обращает никакого внимания. У американцев
наибольшие строгости, но и они привыкли к нам.
- Но все-таки ваши паспорта проверяют, - возразила Габриэлла.
Я вытащил свой паспорт, утративший свою безукоризненную чистоту за последние три
месяца и порядком помятый.
- Видишь, он истрепался больше от того, что я ношу его в кармане, но в нем не так уж
много штампов. Да, конечно, вот американская виза. Но в Милане мне поставили штамп, лишь
когда я прилетел обычным пассажирским рейсом. Во Франции мне ни разу не ставили штамп,
хотя я там успел побывать много раз. Разумеется, в паспорт заглядывали, но очень бегло. В
общем-то, при таких условиях можно кататься и с поддельным паспортом и лаже вообще без
паспорта. Один летчик рассказывал мне, что как-то три недели летал по всему белому свету
вообще без паспорта, и ничего, сошло...
- Люди, работающие в авиакомпаниях, просто рехнулись бы, если бы им устраивали
такую же проверку паспортов, как и всем остальным, - сказала Габриэлла.
- Да, обычно в этом нет необходимости. И вообще, не так-то просто прокатиться в один
конец, даже в качестве работника фирмы. Просто невозможно, если у тебя нет связей. Если
кому-то вдруг захотелось без помех прокатиться в другую страну, ему будет трудно попасть на
борт самолета, который везет лошадей. Но если транспортное агентство или кто-то из его
сотрудников готовы организовать нелегальный экспорт людей, наряду с лошадьми, тогда все
делается проще простого.
- Но что это за люди?
- Ну, Билли, конечно, вряд ли рекламирует свою деятельность в газетах, но в клиентах у
него явно нет недостатка.
- Мошенники? - спросила Габриэлла.
Я повертел в руках банкнот, потом былинки.
- Почему вдруг сено? - в свою очередь, задал я вопрос.
- Может, он нашел деньги в сене, - сказала Габриэлла, пожимая плечами.
- Ну конечно! - воскликнул я. - Ты абсолютно права! В сетках для сена, куда и не
думают заглядывать таможенники. Может, они переправляют контрабандой не только людей,
но и валюту?
Я рассказал Габриэлле, как Билли наполнил вместо меня сетку с сеном и как это меня
тогда поразило.
- Но, Генри, милый, я не понимаю совсем другого. Почему тебя не удивили все эти
пакости Билли? Мне бы это показалось очень странным. Я бы устроила большой шум... -
Габриэлла говорила с удивлением и огорчением в голосе.
- Я просто решил, что все это из-за того, что я...
- Ты - что? - не поняла она.
- Потому что я принадлежу, - продолжил я с улыбкой, - к тому слою общества,
который он хотел бы истребить.
- Генри! Что это за слой?
- Как тебе сказать... Ну, у вас в Италии и по сей день есть графы и графини...
- А ты что... граф?
- Вроде бы. Да, граф.
- Вроде бы граф, - неуверенно отозвалась она, готовая рассмеяться шутке, подозревая,
что я ее разыгрываю.
- Поведение Билли по отношению ко мне не удивило меня, потому что я знал: он
ненавидит меня лютой ненавистью за мой титул.
- Тогда все становится на свои места. - Габриэлла ухитрилась одновременно и
улыбнуться, и нахмуриться, отчего сделалась очаровательной. - Но если ты граф, то почему,
скажи на милость, ты возишься с лошадьми?
- А ты сама попробуй мне это объяснить.
Она внимательно на меня посмотрела, потом обняла за шею и, прижавшись щекой к щеке,
прошептала:
- Тебе недостаточно иметь титул. Тебе надо... Надо доказать миру, что ты... - Она
порылась в своем французском запасе слов и сказала: - Что ты... настоящий!
Я издал глубокий вздох, в котором смешались любовь и облегчение, и поцеловал ее туда,
где над ухом свисала темная прядь.
- Моя жена будет графиней, - сказал я. - Как тебе это?
- Пожалуй, я могла бы это вынести.
- А меня? Меня ты могла бы выносить? Всю жизнь?
- Да. Я люблю тебя, - прошептала она мне в ухо. - Только, Генри...
- Да? "Только" - что?
- Оставайся и дальше настоящим. Ты не перестанешь быть настоящим?
- Нет, - грустно сказал я.
Она отступила на шаг, мотая головой:
- Я сказала глупость. Даже если я так быстро усомнилась, это значит, что тебе постоянно
приходится что-то доказывать остальным.
- Постоянно, - согласился я.
- И все же тебе не следует заходить так далеко. - Сердце у меня вдруг защемило. -
Тебе вовсе нет необходимости делать мне предложение.
У меня екнуло сердце.
- Далеко не всем делают предложения на заднем дворе пекарни у помойки, -
пробормотала Габриэлла. Ее губы задрожали и растянулись в кривую улыбку, от которой у
меня внутри все содрогнулось.
- Милая... - сказал я.
- Генри, - сказала она, - меня просто распирает от счастья.
Я поцеловал ее, и меня охватило, похоже, такое же чувство, что и Габриэллу. Прошло еще
полминуты, и наваждение кончилось. Я вспомнил о Саймоне.
- Что такое? - спросила Габриэлла, увидев, что я вдруг выпрямился.
- Время...
- А!
- И Саймон...
- Мне страшно за него, - прошептала Габриэлла.
- Мне тоже.
Она взяла листок у меня из рук и посмотрела на него.
- Мы делаем все, чтобы не сказать правды - что все это означает.
- Да, - тихо согласился я.
- Вот и скажи, пожалуйста, сам.
- Это была та весточка, которую он мог оставить. Причем единственным способом. - Я
замолчал и пристально посмотрел в ее серьезные глаза. После секундной паузы я закончил: -
Его больше нет в живых.
- Может, он попал в тюрьму, - растерянно сказала Габриэлла.
Я покачал головой:
- Саймон уже третий, кто вот так исчез. Был некто Баллард, организовывавший
транспортировку лошадей отсюда, потом Питерс - у него была как раз моя работа. Теперь они
оба исчезли. Баллард пропал год назад. Они как в воду канули.
- Этот Билли... - медленно начала Габриэлла.
- Этот Билли, - продолжил я, - молод, жесток и носит под мышкой заряженный
револьвер.
- Пожалуйста, не возвращайся с ними.
- Я в безопасности - пока я буду помалкивать. - Я забрал у Габриэллы отчаянное
послание Саймона, скрепил булавкой банкнот и записку, собрал былинки сена и положил все
это в бумажник. - Я вернусь в Англию и там разберусь, к кому мне следует обратиться.
- В полицию, - сказала Габриэлла.
- Не уверен.
Я вспомнил о югославской купюре и о словах Габриэллы, сказанных ею в первый наш
вечер вместе: "Коммунисты начинаются в Триесте". У меня было чувство человека, ненароком
оступившегося и угодившего в кротовую нору, где он обнаружил целую тайную сеть
подземных ходов. Было маловероятно, что те, с кем меня свела судьба, были самыми
заурядными мошенниками. Это были курьеры, агенты... и бог знает, на кого они могли
работать. Удивительно, что я так близко соприкоснулся с людьми, о существовании которых
только догадывался, но тем не менее и не надеялся увидеть воочию. Впрочем, соседи Питера и
Хелен Крогер в Кранли-Драйв, наверное, тоже были бы сильно удивлены.
- Билли, скорее всего, уже выгрузил то, что доставил в сетке, - сказал я, - хотя я,
конечно, вернусь и...
- Нет, - горячо перебила меня Габриэлла. - Не ищи. Именно это, наверное, и сделал
Саймон. Обнаружил деньги. А Билли увидел.
- Наверное, так оно и случилось. А в тот раз полетели еще двое конюхов, которых я
ранее не встречал. Где-то в полете Саймон обнаружил то, на что я не обращал внимания. Как
это случилось, что он потом сделал? Может, потому, что там оказался один лишний человек,
может, потому, что Билли не удалось отвлечь его внимание теми способами, что сработали в
моем случае, а может, из-за их личных взаимоотношений, о чем мне не было известно. Так или
иначе, Саймон понял, чем занимается Билли, и Билли это тоже понял. Саймон, наверное,
вспомнил в конце полета, что Баллард и Питерс исчезли безвозвратно и что у него нет
возможности посадить Билли, юного подонка с револьвером, в тюрьму. Саймон смог улучить
несколько минут в туалете. Карандаша под рукой не оказалось. Только булавки и флакон,
который я вручил ему в офисе авиакомпании. Флакон с именем Габриэллы, о существовании
которой Билли и не подозревал. Таблетки - в унитаз! Банкнот и бумажку со странным
посланием - во флакон. Сделал это и ушел навсегда!
- Только, пожалуйста, не копайся в сене, - еще раз повторила Габриэлла.
- Нет, нет, - согласился я. - Лучше пусть это сделает официальное лицо в следующий
раз, когда полетит Билли.
Габриэлла облегченно вздохнула:
- Мне бы очень не хотелось, чтобы ты исчез.
- Этого не будет, - успокоил ее я. - Большую часть пути я проведу в обществе
Патрика и человека, который купил куклу. А потом, когда мы прилетим, я тебе позвоню, чтобы
ты не волновалась. Устраивает?
- Это будет здорово, - отозвалась Габриэлла. - Я сразу перестану волноваться.
- Лучше и не начинай, - сказал я. - Все будет отлично. Боги Древнего Рима, наверное,
хохотали до упаду, слушая наши рассуждения.
Глава 12
Мы прошли через булочную и оказались на улице. Я понял, что придется очень
постараться, чтобы не опоздать.
- Нам надо взять такси, - сказал я.
Габриэлла покачала головой:
- Здесь его не поймать. Лучше доехать на трамвае до центра, а там уже сесть в такси.
- Ладно, - согласился я. - Трамвай или такси - неважно. Поедем на том, что придет
раньше.
Трамваи ходили по большому проспекту, на который выходил этот тихий переулок. Мы
прибавили ходу.
- Я и не подозревала, что уже так поздно, - сказала Габриэлла, увидев уличные часы,
обе стрелки которых показывали на северо-восток.
- И эти еще отстают, - сказал я. - Сейчас четверть.
На проспекте показался длинный зелено-кремовый трамвай.
- Бежим! - крикнула Габриэлла. - Остановка за углом. Надо успеть.
Мы побежали, держась за руки. До угла оставалось шагов десять, не больше.
Внезапно Габриэлла вскрикнула и споткнулась. Я дернул ее за руку, она прижалась ко
мне. Вдруг я почувствовал острую боль в боку. Мы оба упали на мостовую - я первым, чтобы
уберечь ее от удара.
Двое-трое прохожих остановились, стали помогать нам подняться. Но Габриэлла лежала
неподвижно. Я увидел маленькую дырочку на спине ее пальто, почти по центру. Цепенея, я
опустился на колени рядом с ней. Затем я засунул левую руку внутрь пиджака, дотронулся до
пылающего правого бока, а когда снова вынул руку, она была вся в крови.
- Нет, - только и произнес я. - Нет...
Склонившись над Габриэллой, я перевернул ее на спину, взял на руки. Глаза ее были
открыты. Они остановились на мне.
- Генри, - прошептала она. - Я... не могу дышать.
Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Я отчаянно вглядывался в их озадаченные
лица.
- Доктор, - сказал я. - Медико! - Нет, это кажется, по-испански.
- Si, si, - сказал мальчик, стоявший у моего локтя. - Undottore .
В толпе возникли шевеление и переговоры. Я понял только одно слово "Inglese",
англичанин, говорили они, и я кивнул. Я осторожно распахнул коричневое замшевое пальто
Габриэллы. В правой части была большая рваная дыра с темными краями. Черное платье было
мокрым от крови. Я неистово замахал рукой, чтобы собравшиеся отошли, и они в самом деле
отодвинулись на шаг.
Женщина, по виду мать семейства, вытащила из сумочки ножницы и присела с другого
бока Габриэллы. Жестом она попросила меня снова распахнуть пальто девушки и, когда я это
сделал, стала разрезать ей платье. Она действовала очень осторожно, и все же Габриэлла
зашевелилась в моих объятиях и приглушенно застонала.
- Тише, любимая, - сказал я. - Все будет хорошо.
- Генри... - прошептала она и закрыла глаза.
С разрывающимся сердцем я держал ее на руках, а женщина, споро работая ножницами,
наконец вырезала большой кусок ее платья. Когда она увидела, что там, под платьем, ее
крупное лицо исполнилось сочувствием, и она покачала головой.
- Signore, mi displace molto, - обратилась она ко мне. - Molto .
Из верхнего кармана пиджака я извлек чистый белый платок, вывернул его на другую
сторону и прикрыл им страшную рану. На выходе пуля раздробила ребро, и его осколки
виднелись в кровоточащем отверстии под грудью. У белого лифчика снизу появилась красная
кайма. Я снова прикрыл Габриэллу пальто, чтобы она не замерзла. Я с ужасом думал, что она
может умереть до появления доктора.
Возле нас появился карабинер в начищенных сапогах и зеленоватых защитных брюках, но
я сильно сомневался, что заговорил бы с ним, даже если бы он знал по-английски. Собравшиеся
начали ему что-то тихо говорить, и он оставил меня в покое.
Габриэлла снова открыла глаза. Лицо ее было серым и в испарине от страшной боли.
- Генри...
- Я здесь.
- Не могу дышать...
Я слегка приподнял ее так, что она оказалась в полусидячем положении, опираясь на мою
руку и колено. Но это движение отняло у нее слишком много сил. Лицо ее стало еще бледнее.
Из открытого рта вырывалось учащенное дыхание.
- Не бросай меня...
- Нет, милая, не брошу, - сказал я. - Тише...
- Что случилось?
- В тебя стреляли.
- Стреляли? - Это ее не удивило. - Билли?
- Не знаю, я не видел. Не говори ничего. Скоро будет доктор.
- Генри... - Силы оставляли ее, кожа приобрела мертвенный оттенок. - Генри, я тебя
люблю.
Она снова закрыла глаза, но сознания не потеряла. Левая рука Габриэллы судорожно
подергивалась, страдальческие морщины на лице сделались глубже.
Я бы отдал все на свете, чтобы она опять стала здоровой, чтобы ее отпустила боль.
Прибыл доктор. Он был молод и потому еще не забыл, чему его учили. У него были
густые черные волосы и худые ловкие руки. Только это мне в нем и запомнилось.
Он склонился над Габриэллой, быстро заглянул под мой платок и обернулся к
полицейскому.
Я услышал слова "auto ambulanza" и "pallotta" . Собравшиеся наперебой сообщали
необходимую информацию.
Молодой врач снова опустился на колено и пощупал пульс Габриэллы. Она приоткрыла
глаза.
- Генри.
- Я здесь. Молчи.
- М-м...
Молодой врач сказал ей что-то утешающим тоном, она слабо ответила: "Si". Он раскрыл
свой чемоданчик и ловко собрал шприц для инъекции, затем проделал дырку в ее чулке, протер
кожу спиртом и сделал укол в бедро. Снова пощупал пульс и сказал что-то успокаивающее. Я
видел, что он ее ободряет, но меня это мало утешало.
Вскоре Габриэлла открыла глаза пошире, и на ее влажном лице появилась судорожная
улыбка.
- Лучше, - сказала она еле слышно.
Но она на глазах теряла дыхание, и никаких улучшений я не заметил, разве что, возможно,
боль немного утихла.
- Ну и хорошо, - улыбнулся я в ответ. - Тебя отвезут в больницу, и все будет в
порядке.
Габриэлла еле заметно кивнула. Врач по-прежнему держал ее руку, следил за пульсом по
часам.
Подкатили две машины и, взвизгнув шинами, остановились. Полицейский "Ситроен" и
машина "Скорой помощи". Из первой появились два карабинера, явно в чинах, а из второй -
санитары с носилками. Вместе с доктором они осторожно забрали Габриэллу из моих объятий и
уложили на носилки. Под голову ей положили одеяло, чтобы было удобнее лежать. Доктор
проводил взглядом дырочку в спине. Он и не попытался снять с Габриэллы пальто.
Один из полицейских спросил меня:
- Вы, кажется, говорите по-французски?
- Да, - ответил я, вставая. Только теперь я понял, какая здесь твердая мостовая. Нога,
которую я согнул в колене, успела онеметь.
- Имя и адрес молодой дамы?
Я сообщил, он записал.
- А ваши?
Я сообщил.
- Что тут случилось? - спросил он.
- Мы бежали, чтобы успеть на трамвай. Кто-то выстрелил нам в спину. Вот отсюда. - Я
показал на переулок.
- Кто же?
- Я не видел. - Санитары подняли носилки с Габриэллой, я поспешно сказал: - Я
поеду с ней.
Но полицейский покачал головой:
- Попозже. Сейчас вы должны поехать с нами и рассказать все, что случилось.
- Я не оставлю ее. - Я не мог допустить, чтобы Габриэллу вот так увезли. Я быстро
шагнул к доктору, взял его за руку.
- Глядите, - сказал я, распахивая пиджак.
Он взглянул и стал вытаскивать мою рубашку из брюк, чтобы разобраться, что случилось.
По нижнему ребру у меня тянулась кровавая полоса длиной дюймов пять. Неглубокая, но
горела, как ожог. Доктор пояснил полицейским, что это означает.
- Ладно, - сказал тот полицейский, что говорил по-французски. - Поезжайте, пусть
вам сделают перевязку. - Он записал адрес на страничке блокнота и, вырвав, дал мне. - А
потом к нам, ясно?
- Договорились.
- Паспорт при вас?
Я вынул паспорт, отдал ему и положил в бумажник листок с адресом. Доктор кивком
велел мне садиться в машину "Скорой помощи", что я и сделал.
- Погодите, - сказал полицейский, когда санитары уже закрывали двери. - Пуля,
значит, попала в девушку, а потом задела и вас?
- Нет, - сказал я. - В нас стреляли дважды. Сначала в нее, потом в меня.
- Мы их будем искать, - пообещал полицейский.
Габриэлла была жива, когда мы подъехали к больнице, была жива, когда ее перенесли
прямо с носилками на каталку, была жива, когда один из санитаров "Скорой" объяснял
доктору, что случилось, и когда этот доктор и его помощник, так и не сняв носового платка с
раны, проверили ее состояние, после чего быстро увезли. Второй доктор, коренастый мужчина
с плечами боксера, остался и задал мне какой-то вопрос.
- Inglese, - отвечал я. - Non parlo italiana .
- Вам придется подождать, - сказал он по-английски. У него был сильный акцент, но, к
счастью, мы могли как-то объясняться.
Он привел меня в узкую комнату, где стояла узкая кровать. Жестом велев мне садиться,
врач вышел и вскоре вернулся с медсестрой, у которой в руках были какие-то бумаги.
- Как вас зовут? - спросил меня доктор.
Я сообщил свои имя, адрес, возраст, после чего медсестра ободряюще мне улыбнулась и
ушла, а вскоре вернулась с каталкой, инструментами и запиской.
- Звонили карабинеры. Просили, чтобы вы побывали у них до четырех часов.
Я посмотрел на часы. Я совершенно забыл о времени. Оказалось, не прошло и часа с того
момента, когда мы с Габриэллой бежали за трамваем. С тех пор я прожил несколько эпох.
- Понял, - сказал я.
- Пожалуйста, снимите пиджак, - попросил доктор.
Я встал, снял пиджак, высвободил правую руку из рубашки. Врач наложил два бинта -
один марлевый, чем-то пропитанный, а другой проложенный ватой - и прикрепил их
пластырем. Я снова вдел руку в рукав рубашки.
- Ну как, что-нибудь чувствуете? - спросил он.
- Нет.
Его это удивило. Потом его лицо стало озабоченным.
- Е sua moglie? - спросил он.
Я не понял.
- Извините. Я спросил: она ваша жена?
- Я ее люблю, - сказал я. Мысль о том, что я могу потерять Габриэллу, казалась
невыносимой. На глазах у меня выступили слезы. - Я ее люблю! - повторил я.
- Да, - доктор сочувственно кивнул. Он принадлежал к нации, где чопорность и
сдержанность не считались достоинствами. - Погодите. Мы вам скажем... - Он оборвал себя
на полуслове и вышел, а я остался гадать, почему он осекся: потому ли, что не хотел сказать
мне, что она умирает, или просто не мог выразить по-английски то, что хотел.
Я прождал час и никогда бы не согласился на такое ожидание еще раз. Затем появился
другой доктор, высокий, седой, с красивым худым лицом.
- Вы хотите знать о синьоре Барзини? - Он говорил по-английски без акцента, голос у
него был ровный, дикция четкая.
Я кивнул, не будучи в состоянии говорить.
- Мы прочистили рану и сделали перевязку. Пуля пробила легкое, а на выходе сломала
ребро. Легкое вышло из строя. Воздух и кровь попали в грудную клетку. Пришлось удалить
кровь и воздух, чтобы легкое снова могло работать. Нам это удалось. - Он говорил сухо,
профессионально.
- Я могу на нее взглянуть?
- Позже, - сказал он без колебаний. - Сейчас она без сознания. Действует наркоз. Она
в послеоперационном блоке. Позже.
- А что будет дальше?
- Тут, конечно, могут быть разные осложнения, - сказал он, - но при хорошем лечении
и уходе она поправится. Пуля не задела ничего жизненно важного - иначе девушка умерла бы
прямо на улице.
- Мне показалось, что ей стало хуже, - заметил я.
- В каком-то смысле вы правы, - терпеливо отозвался доктор. - Рана была
болезненной, у нее было внутреннее кровотечение и, кроме того, шок. Как вам, наверное,
известно, это состояние порой не менее опасно, чем само повреждение.
Я судорожно сглотнул и кивнул.
- Мы знаем, что делать в таких случаях. Она молода и здорова, это, конечно, плюс. Но
могут быть осложнения, и ей придется терпеть боль. Пока я не могу дать вам никаких гарантий.
Еще рано. Но что касается надежды - надежда, безусловно, есть.
- Спасибо, - глухо сказал я, - за то, что были со мной откровенны.
- Вас зовут Генри? - спросил он с улыбкой.
- Да.
- Она у вас очень храбрая.
Если я не могу пока ее увидеть, размышлял я, тогда надо ехать в полицию. Они просили
быть там до четырех, а уже двадцать минут пятого, но, в конце концов, это неважно. Я
настолько не привык размышлять категориями того странного темного мира, с которым
столкнулся, что совершенно забыл про элементарную осторожность. Переживая за Габриэллу, я
как-то упустил из виду, что если уж меня отыскали и попытались убить в далеком пустынном
переулке, то, выйдя из госпиталя, я снова подвергаю себя опасности.
Во дворе больницы стояло такси. Водитель читал газету. Я помахал ему рукой, и он,
сложив газету, завел мотор и подъехал ко мне. Я дал ему листок с адресом, который получил от
карабинеров, он равнодушно поглядел и кивнул. Я открыл заднюю дверь и стал залезать. Он
вежливо ждал, чуть повернув голову, пока я устроюсь, затем мягко двинул машину вперед.
Выехав из ворот больницы, он свернул направо, на аллею, шедшую вдоль ограды, и, проехав
ярдов пятьдесят, остановился. От одного из деревьев, что росли у обочины, отделилась фигура.
Человек, резко распахнув дверцу, оказался в машине.
Он свирепо скалился, не в силах сдержать торжества. В руке у него возник револьвер с
глушителем.
Малыш Билли.
- Что-то ты, сволочь, задержался, - сказал он.
Я посмотрел на него, стараясь за напускным равнодушием скрыть потрясение. Он же,
сунув мне револьвер под ребра, примерно туда, где оставила след пуля, сказал водителю:
- Поторапливайся, Витторио! Его долбаная светлость опаздывает.
Такси поехало, мягко набирая скорость.
- Мы же сказали: в четыре, - широко осклабясь, говорил Билли. - Разве тебе не
передавали?
- Мне звонили из полиции, - слабо отозвался я.
- Ты слышишь, Витторио! - захохотал Билли. - В больнице решили, что мы из
полиции. Здорово, да?
Я отвернулся к окну.
- Только попробуй, - предупредил Билли. - Только попробуй открыть дверь, сразу
получишь пулю.
Я посмотрел на него.
- Да, да, - хохотнул он, - небось не нравится выполнять мои приказания? Ничего, не
развалишься. И учти, э
...Закладка в соц.сетях
