Жанр: Детектив
Бурный финиш
...инка не
стоила выделки. Затем они перешли на проблему налогов, и я вовсе утратил нить беседы, тем
более что впереди появились низкие облака, а я по просьбе пассажиров летел на высоте три
тысячи футов, чтобы они могли любоваться пейзажем.
Я стал забирать вверх - во избежание столкновений нужно было лететь на определенных
высотах в зависимости от избранного курса. В моем случае при курсе на северо-запад я мог
выбирать: четыре тысячи пятьсот, шесть тысяч пятьсот, восемь тысяч пятьсот и так далее.
Один из пассажиров поинтересовался, почему мы набираем высоту, а заодно спросил мою
фамилию.
- Грей, - отозвался я.
- Так куда же мы летим, Грей, на Марс?
- Высокие горы, низкие облака, - улыбнувшись, пояснил я.
- Боже! - воскликнул самый грузный и пожилой из магнатов, похлопывая меня по
плечу. - Я бы дорого дал за такую лаконичность на наших совещаниях.
Они были в хорошей форме: и наслаждались отдыхом, и не теряли времени зря. Аромат
виски заглушал все остальные, обычные для маленького самолета запахи, потом я почуял запах
дорогой сигары. Мои пассажиры со вкусом путешествовали, знали толк в полетах, и, дабы
поддержать репутацию Тома, да и свою собственную, я аккуратно приземлился в Глениглзе,
посадив самолет, как пушинку.
Они поиграли в гольф, выпили и закусили, а потом повторили программу. Я совершил
прогулку в горы, а после ленча взял номер в отеле и лег спать. День складывался удачно.
В половине одиннадцатого мне позвонил администратор и сказал, что пассажиры готовы
лететь обратно. Вылетели мы в одиннадцать.
Бизнесмены, сытые и опьяневшие, тихо толковали - уже не о деле, а о жизни. Старший
жаловался на сложности в связи с покупкой виллы на Коста-дель-Соль: британское
правительство установило потолок в две тысячи фунтов на расходы, связанные с пребыванием
за границей, а на две тысячи, жаловался он, не купить даже кранов для ванн на вилле. Человек,
сидевший у меня за спиной, спросил, где можно нанять приличную яхту на Эгейском море, и
его друзья дали ему исчерпывающую информацию. Третий сказал, что его жена уже два месяца
в Гштадте и пора бы ей вернуться - на Пасху они собрались в Нассау. Слушая их разговоры, я
почувствовал себя жалким нищим.
Мы благополучно приземлились в Ковентри. Они попрощались со мной за руку,
поблагодарили за хороший полет, зевая, выбрались из самолета и двинулись, поеживаясь от
прохлады, к ожидавшему их "Роллс-Ройсу".
Я же совершил небольшой перелет до Фенланда. Том, как и обещал, находился на
контрольно-диспетчерском пункте, чтобы обеспечить мое приземление. Он крикнул мне из
окна, чтобы я шел к нему. В ожидании самолета из Ле-Туке он угостил меня кофе из термоса.
Самолет должен был прилететь через час - раньше, чем предполагалось. Похоже, клиентам
сильно не везло, и компания решила уносить ноги, пока окончательно не проигралась.
- С твоими порядок? - спросил меня Том.
- Они вроде бы довольны, - сказал я, занося детали полета в его журнал, а потом
переписывая в собственный.
- Ты, наверное, хочешь вместо платы летные часы, а? - спросил он.
- Как ты догадался? - улыбнулся я в ответ.
- Почему бы тебе не перейти ко мне на постоянную работу?
Я положил ручку, скрестил руки на затылке и откинулся на деревянную спинку стула.
- Еще рано. Может, годика через три-четыре.
- Ты мне нужен сейчас. "Нужен". Приятное слово.
- Не знаю... Надо еще подумать.
- Ну, это уже кое-что. - Том взъерошил редеющие волосы и провел руками по лицу. Он
устал. - Сандвич не желаешь?
Я взял один. Ветчина с французской горчицей. Ветчину делала жена Тома, мастерица на
все руки. Это вам не еда из столовой. Приготовленная с пивом, сочная, толсто нарезанная
ветчина была восхитительной. Мы ели молча, попивая крепкий горячий кофе.
За стеклянными стенами контрольного пункта небо стало черным. Облака скрывали
звезды. Ветер крепчал, давление падало. Холодало. Похоже, надвигалась непогода.
Том проверил свои приборы, нахмурился и, откинувшись на спинку стула, стал вертеть в
руке карандаш.
- Все правильно предсказали. Завтра будет снег.
Я сочувственно хмыкнул. Снег означал отмену полетов и брешь в его доходах.
- Что поделаешь, февраль, - вздохнул Том.
Я согласно кивнул, думая, отложат ли из-за снега скачки в Стрэтфорде в четверг.
Интересно, насколько погода мешает планам Ярдмана? И еще я подумал о том, что Дженни
Уэллс варит хороший кофе, а Том - нормальный, разумный человек. Спокойные, обычные
размышления.
Я не знал, что провожу последний спокойный вечер.
Когда на следующее утро в восемь мы вылетали из Гатвика, небо было оранжево-серым,
еще не просыпавшийся снег висел в тучах, как икра в лягушачьем брюхе. Уходя от
надвигающейся непогоды, мы везли в Милан восемь маток. К моему облегчению, Тимми и
Конкер вернулись к работе, но, судя по тому, что я от них услышал, каникулы не принесли им
радости. Я слышал, как Конкер, маленький человечек, отец семи хулиганов, жаловался, что все
эти дни только готовил и мыл посуду, пока его жена валялась в постели якобы с гриппом.
Тимми выразил свое сочувствие характерным для него громким фырканьем. У этого
коренастого черноволосого валлийца были бесконечные катары верхних дыхательных путей, он
очень страдал от них, и все вокруг тоже. Из-за носоглотки, упрямо повторял он после
очередного приступа кашля и харканья, он бросил работу шахтера, хотя это было
потомственной профессией. Февральские каникулы, по его убеждению, действительно
принесли мало радости.
- И какой же у вас отпуск? - спросил я, налаживая трос.
- Одна неделя в два месяца, - отозвался Конкер. - Черт, не говорите только, что вы не
поинтересовались этим, когда нанимались на работу.
- Увы, не поинтересовался.
- Значит, из вас выжмут все соки, - серьезно сказал Конкер. - Когда нанимаешься на
работу, надо четко оговаривать все: зарплату, сверхурочные, оплаченный отпуск, премии,
пенсионные и все такое прочее. Если ты не будешь защищать свои права, никто этого за тебя не
сделает. Тут профсоюза нет, разве что профсоюз сельскохозяйственных рабочих, если он вас
устраивает - меня лично нет. Старик Ярдман ничего не делает даром, учтите. Если хотите
иметь отпуск, оговорите это с ним, а то не получите ни одного свободного денечка. Я точно
говорю.
- Спасибо... Надо будет поговорить.
- Имейте в виду, - добавил Тимми в своей мягкой валлийской манере. - У нас бывают
и другие выходные. Мистер Ярдман не заставляет делать больше двух перелетов в неделю, что
правда, то правда. Разве что ты сам готов лететь.
- Ясно, - отозвался я. - А если вы не хотите лететь, то летят Билли и Альф, так?
- В общем-то да, - сказал Тимми, закрепив окончательно брусья бокса и вытерев руки о
штаны.
Я вспомнил, как Саймон говорил, что мой предшественник Питерс очень любил качать
права. Похоже, своим антиэксплуататорским пылом Конкер заразился именно от него. На
самом деле я понимал, что у них со свободным временем дело обстоит очень даже неплохо.
Разумеется, доставка груза туда и обратно за один день означала часов двенадцать работы, но
две такие поездки за семь дней вовсе не были каторгой. Интереса ради я стал подсчитывать,
сколько я работаю в неделю, и никак не выходило больше сорока часов. "Они сами не
понимают, как им повезло", - подумал я с усмешкой и помахал рукой работникам, чтобы они
убрали трап.
В самолете было шумно и тесно. Проходы вокруг боксов были такими узкими, что двоим
никак было не разминуться. Кроме того, передвигаться взад и вперед можно было, лишь
согнувшись в три погибели. Самолет, как правило, выполнял пассажирские рейсы, и справа и
слева имелись низкие полки для багажа. Полки, правда, откидывались, но задвижки плохо их
держали, и потому гораздо проще было оставлять их опушенными, чем рисковать в любой
момент получить полкой по голове. В сочетании с цепями, протянувшимися во все стороны на
высоте лодыжек, это создавало самые плохие условия работы за всю мою недолгую карьеру. Но
Конкер, как ни странно, не жаловался. Похоже, ему не случалось летать с Питерсом на "ДС-4".
После взлета, убедившись, что лошади в порядке и не волнуются, мы отправились выпить
кофе. Бортинженер, высокий худой человек, имевший привычку, задавая вопрос, быстро
поднимать и опускать бровь, разливал кофе в пластмассовые стаканчики. Он уже наполнил два,
на которых фломастером было выведено: "Патрик" и "Боб", и отнес их в кабину командиру и
второму пилоту. Затем, спросив наши имена, написал их на стаканчиках.
- У нас их не такой большой запас, чтобы каждый раз выбрасывать, - пояснил он,
протягивая мне стаканчик с надписью: "Генри". - Сахар? - Он вынул мешок с двумя
фунтами гранулированного сахарного песка и красную пластмассовую ложку. - Я знаю, как
вы пьете кофе. Командир тоже пьет с сахаром.
Мы пили горячую коричневую жидкость. Кофе там и не пахло, но если принять во
внимание, что этот неизвестный напиток утолял жажду, было неплохо.
Вокруг все дребезжало от вибрации и рева моторов, кофе плескался в стаканчиках.
Бортинженер осторожно прихлебывал из стаканчика с надписью: "Майк".
- Хороший груз везете, - заметил он. - Будущих мамаш, значит?
Конкер, Тимми и я одновременно кивнули.
- Они итальянские?
Теперь мы одновременно покачали головами. Ну просто номер на эстраде.
- Откуда они?
- Английские матки, которых будут спаривать с итальянскими производителями, -
пустился в пояснения Конкер, который одно время работал на племенном заводе и был бы
просто счастлив, если бы одна из кобыл преждевременно ожеребилась прямо в самолете.
- Хватит меня разыгрывать, - сказал бортинженер.
- Я правду говорю, - возразил Конкер. - Им придется жеребиться на том заводе, где
им предстоит следующая случка.
- Почему это? - Бровь механика снова задергалась.
- Потому что период беременности у лошадей - одиннадцать месяцев. А кобыла
приносит жеребенка раз в год, так? Стало быть, остаются всего четыре недели между родами и
зачатием, верно?! Ну а четырехнедельного жеребенка нельзя ташить по холоду за сотни миль.
Стало быть, там, где кобыла рожает одного, она и зачинает другого, понятно?
- Понятно, - сказал бортинженер. - Вполне понятно.
- Эта вот, - сказал Конкер, указывая на красивую коричневую шелковистую голову в
переднем боксе - из-за общей тесноты она была чуть ли не над нами, - эта вот отправляется
на случку с Мольведо.
- Откуда ты знаешь? - спросил бортинженер.
- Мне сказал шофер, который ее привез.
Появился второй пилот и сказал, что командир корабля просит налить еще кофе.
- Уже! Это не человек, а танкер какой-то! - Бортинженер подлил еще кофе в стакан,
помеченный: "Патрик".
- Вы не отнесете? - попросил второй пилот, протягивая мне стакан. - А то у меня тут
одно важное дело. - Согнувшись, он проскочил под носом любопытной будущей супруги
Мольведо и двинулся, переступая через тросы, к уборной.
Я отнес дымящийся кофе в кабину пилота. Командир в белоснежной рубашке и без
пиджака, несмотря на мороз за бортом, вяло протянул руку за стаканом и поблагодарил кивком.
Я на секунду задержался, оглядывая приборы, а он жестом пригласил меня придвинуться к
нему - грохот стоял такой, что заглушал все слова.
- Вы начальник над лошадьми?
- Да.
- Хотите присесть? - Он показал на пустое кресло второго пилота.
- С удовольствием.
Он изобразил рукой "добро пожаловать", и я скользнул в удобное пилотское кресло рядом
с ним. Кабина была тесная, учитывая, сколько в ней всего находилось, а также старая и
обшарпанная. Но я почувствовал себя в ней как дома.
Я с интересом осматривал приборы. Мне никогда не приходилось водить
четырехмоторные самолеты по той простой причине, что в Фенланде имелись только одно- и
двухмоторные. Даже маленькие двухмоторные машины вроде "Ацтека", на котором я на днях
летал в Глениглз, стоили дорого - летный час обходился в тридцать пять фунтов. Я сильно
сомневался, что накоплю достаточно денег, чтобы поднять в воздух большую машину, даже
если у меня появится необходимый для этого опыт. Да и вообще, один человек не может просто
так взять и взмыть в небо на настоящем авиалайнере. Тем не менее я был рад пополнить свой
запас знаний.
Патрик жестом велел мне надеть наушники с микрофоном, висевшие на полукруглом
штурвале. Я надел, и он начал объяснять, для чего все эти диски и приборы. Это был первый
летчик за все время моей работы у Ярдмана, который взял на себя труд рассказать мне, что к
чему. Я слушал, благодарно кивал и не говорил, что большая часть того, что он объясняет, мне
давно и хорошо известна.
Патрик был крупным мужчиной лет тридцати, с прямыми рыжеватыми волосами,
театрально торчавшими утиными хвостиками на затылке, и светло-янтарными глазами, как у
кошки. Уголки его губ загибались кверху, отчего на его лице постоянно было нечто
напоминающее улыбку, даже когда он и не думал улыбаться. Казалось, все в мире его радовало,
и зло было раз и навсегда побеждено. В дальнейшем я имел возможность убедиться, что это
первое впечатление не было обманчивым. Патрик верил в добро, даже когда зло смотрело на
него в упор. У него была ни на чем не основанная вера в хорошее в человеке, словно у
инспектора по делам досрочно освобожденных. Но в те первые полчаса я лишь понял, что
Патрик - спокойный, внимательный, уверенный в себе и надежный пилот. Он настроился на
частоту радиомаяка в Дьепе, попутно объясняя мне, что делает, потом принял сводку погоды и
взял курс на Париж.
- Мы долетим до Средиземного моря и пойдем вдоль побережья, - пояснил он мне. -
Над Альпами большая облачность, и нет смысла лететь напрямик. Самолет не герметизирован,
и мы не можем идти на большой высоте. В принципе, мы не должны превышать десять тысяч
футов, хотя и четырнадцать ничего, если у вас нормальное сердце. Но в такую погоду и
четырнадцати может оказаться недостаточно, поэтому придется сделать крюк.
Я одобрительно кивнул, а он взглянул второй раз за десять минут, как работает
антиобледенитель, и сказал:
- Наша птичка может лететь, только если льда на ней не больше, чем четверть тонны. А
антиобледенители на прошлой неделе пришлось ремонтировать. - И с улыбкой добавил: - Но
теперь порядок. Я проверял их раз шесть, и они работают как положено.
Он отломил банан из связки за приборной доской и очистил его. Затем спокойно
приоткрыл окно на несколько дюймов и выкинул кожуру. Я одобрительно усмехнулся. Патрик
мне нравился.
Вернулся второй пилот. Я уступил ему место и до конца полета оставался с лошадьми.
Францию мы миновали без приключений. Долетев до Дижона, повернули на юг и
полетели над долиной реки Роны. У Сен-Тропеза свернули на восток, а над Альбенгой - на
север и совершили посадку в миланском аэропорту Мальпенса ровно через четыре часа после
вылета из Гатвика.
В Италии было холодно. Когда двери отворились и нас обдало ледяным воздухом -
температура снаружи была градусов на тридцать ниже, - мы увидели, как работники в
голубом стали подкатывать роскошный трап, а от здания аэропорта к нам направились три
таможенника. Они поднялись по трапу, и старший из них сказал что-то по-итальянски.
- Non parlo italiano , - произнес я единственную известную мне фразу на этом языке, от
которой было мало толку.
- Non importa , - сказал он, взяв у меня документы маток, и двое его помощников стали
переходить от лошади к лошади, вслух произнося описание каждой из них.
Все было в порядке. Таможенник вернул мне документы с вежливым поклоном и увел за
собой две свои тени. Снова мы занялись привычной выгрузкой четвероногого товара в
автофургоны, причем Конкер вовсю суетился вокруг кобылы, спешившей к Мольведо.
В нашем распоряжении был час до погрузки аналогичных пассажиров, путешествующих в
обратном направлении с теми же целями, и мы с Тимми и Конкером отправились в здание
аэропорта, чтобы поесть. У дверей нас встретил Патрик, выглядевший весьма официально в
синем кителе с золотыми шевронами и погонами.
- Сегодня мы обратно не полетим, - сказал он, - так что вы, ребята, можете не
торопиться.
- А в чем дело? - спросил Тимми, громко сопя.
- Снежная буря. Не успели мы вылететь, как начался такой снегопад, словно прорвали
перину. Засыпало весь юг Англии, и над Ла-Маншем то же самое. Давление так упало, что
барометр зашкаливает. Короче, инструкции - оставаться здесь.
- Ох уж эти макароны, - философски заметил Конкер. - От них в животе беспорядок.
Он и Тимми отправились подкрепиться, а Патрик показал мне, откуда я могу дать
телеграмму Ярдману и хозяевам лошадей, чтобы сообщить о задержке. Затем мы вернулись к
самолету. Патрик забрал свою сумку, а я завернул обратно прибывшую партию итальянских
кобыл. Когда я закончил все свои дела, Патрик помог мне запереть двойные двери, после чего
мы прошли по разобранным боксам через салон и спустились по лесенке возле кабины.
- Где ты собираешься ночевать? - спросил меня Патрик.
- В отеле, наверное.
- Если хочешь, поехали со мной. Когда я застреваю в Милане, то ночую в одной семье, у
них комната на двоих.
Как всегда, я испытывал сильное желание побыть одному, но, вспомнив, что я даже
толком не в состоянии заказать по-итальянски номер в отеле и из развлечений могу
рассчитывать лишь на осмотр памятников архитектуры, поблагодарил и принял предложение.
- Тебе у них понравится, - уверил меня Патрик.
Мы прошли ярдов двести молча, затем он спросил:
- Правда, что ты виконт?
- Я "Боинг".
Он хмыкнул и добавил:
- Если быть точным, то этот маленький валлиец назвал тебя "чертов виконт".
- Для тебя это существенно, виконт я или нет?
- Абсолютно несущественно.
- Тогда все в порядке.
- Так ты виконт?
- В общем, да.
Через стеклянные двери мы вошли в аэропорт. Это было просторное помещение с
каменным полом и стеклянными стенами.
Вдоль одной из стен тянулся прилавок с разными товарами, в основном сувенирами. Они
были и в витринах, и на полках по всей стене. Там были шелковые галстуки, куклы в
национальных костюмах, книги, открытки с местными видами. Хозяйничала здесь высокая
темноволосая девушка в темном платье. При виде Патрика лицо ее засветилось.
- Привет, Патрик! - крикнула она. - Как дела?
Он ответил ей по-итальянски, а затем, словно поразмыслив, махнул мне рукой.
- Габриэлла... Генри, - представил он нас, а потом что-то спросил ее по-итальянски.
Она пристально посмотрела на меня и ответила:
- Si, Henry anche .
- Ну и договорились, - сказал Патрик.
- Ты хочешь сказать, что мы остановимся у Габриэллы? - осведомился я.
Он напрягся:
- Ты возражаешь?
Я посмотрел на Габриэллу, а она - на меня.
- Я думаю, что это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, - ответил я.
Только через десять минут, в течение которых она трещала с Патриком, я вдруг осознал,
что не говорю по-итальянски, а единственное английское слово, которое знает Габриэлла, это
"хэлло".
Глава 6
Это было как вспышка молнии! Между двумя ударами сердца мне вдруг стало ясно, что
имели в виду лирические поэты всех времен и народов. Я наконец понял, почему римлянин
Антоний забыл всякую гордость, увидев Клеопатру, почему троянец Парис похитил Елену, что
и вызвало десятилетнюю войну, почему Леандр утонул, в очередной раз переплывая
Дарданеллы, чтобы увидеть Геро. Удаленность от дома, необычность и загадочность ситуации
- все это делало свое дело. В соседку, например, так не влюбишься. С другой стороны, это
никак не объясняло, почему любовь подступила ко мне именно сейчас, почему именно эта
девушка заставила так играть мою кровь. Я стоял на холодном камне, испытывая такое чувство,
словно меня поразила молния. Мир покачнулся, а воздух заискрился. Февральский серый денек
стал ослепительно ярким, и все из-за девушки, которая продавала сувениры туристам.
Как ни странно, с ней случилось то же самое. Возможно, все дело в том, что любовь
поразила нас одновременно. Точно сказать не могу. Но я увидел, как ее глаза заблестели, как
она повеселела, решил, что все это в мою честь. Мои сдержанные манеры и русые волосы редко
приводили девушек в восторг, и поскольку я никогда не ставил себе цели производить на них
неизгладимое впечатление, тем реже мне это удавалось. Даже те, кто хотел выйти замуж за мой
титул, порой были не прочь зевнуть в моем присутствии. Что сделало реакцию Габриэллы
вдвойне неотразимой.
- Господи! - весело воскликнул Патрик, когда она не ответила на дважды повторенный
им вопрос. - Может, вы перестанете таращиться друг на друга?
- Габриэлла, - сказал я.
- Si?
- Габриэлла...
Патрик засмеялся и сказал:
- Ну, так вы далеко не уйдете.
- Paries francais? - тревожно осведомилась Габриэлла.
- Говоришь по-французски? - перевел Патрик.
- Да, - сказал я с облегчением и засмеялся. - Более или менее.
Поскольку мы были избавлены от необходимости соблюдать стилистические тонкости
французского диалога, а также зная наперед, что рано или поздно мы все равно этим закончим,
мы сразу перешли на "ты". Патрик немного послушал нас, рассмеялся и сообщил на трех
языках, что мы психи.
Что я стал психом, на этот счет сомнений не было. Патрик прекрасно выдержал наше
безумие - мы сидели в ресторанчике, и он рассказывал мне о Габриэлле и ее семье. Из-за
нашего столика было видно, как она передвигается вдоль длинного прилавка, продавая
безделушки. Она вся состояла из выпуклостей и округлостей, и это, по контрасту с плоскими
бедрами, плоскими животами и плоской грудью многих дебютанток, гостивших у нас по
уик-эндам, согревало, как костер в снежную ночь. Ее овальное бледное лицо напоминало мне
портреты художников Средневековья - тот же тип лица, сохранившийся за многие столетия.
Лицо ее, за исключением тех моментов, когда она улыбалась, оставалось таким
невозмутимо-спокойным, что могло даже показаться недружелюбным.
После того как она смутила нескольких застенчивых покупателей своей отстраненной
манерой держаться, мне показалось, что работа продавщицы ей не по характеру, и я поведал о
своей гипотезе Патрику.
- Согласен, - сказал он, - но для тех, кто занимается контрабандой, нет места для
работы лучше, чем аэропорт.
- Контрабандой? - удивился я.
- Именно, - повторил он, наслаждаясь произведенным эффектом.
- Не может быть! Она контрабандистка?
- Как и я, - с улыбкой добавил Патрик.
Я ошарашенно уставился в чашку и пробормотал:
- Вы не соответствуете моим представлениям о контрабандистах.
- Что ты, Генри. Я лишь один из многих, кто доставляет товар Габриэлле.
- Что же это за товар? - медленно спросил я, боясь ответа.
Патрик запустил руку во внутренний карман пиджака, вытащил флакон высотой в пять
дюймов и протянул его мне. На этикетке было написано: "200 таблеток аспирина ВР". Флакон
коричневого стекла был полон таблеток. Я отвинтил крышку, вынул вату и вытряхнул
несколько на ладонь.
- Только не принимай, - улыбнулся Патрик, - тебе от них пользы не будет.
- Это не аспирин? - спросил я, убирая таблетки обратно и снова завинчивая крышечку.
- Нет.
- А что же?
- Противозачаточные пилюли.
- Что-что?!
- Италия - страна католическая, - напомнил Патрик, - и потому такие таблетки здесь
не купишь. Но итальянским женщинам не хочется постоянно работать на ниве
воспроизводства. А эти таблетки позволяют избегать последствий пылкой любви, так что самые
дотошные мужья не заподозрят неладного.
- Господи боже! - только и сказал я.
- Жена моего брата собирает их дома, в Англии, у подруг, и, когда у нее накапливается
бутылочка, я передаю ее Габриэлле, а она уже двигает товар дальше. Мне точно известно, что
этим же занимаются по крайней мере еще четверо летчиков и великое множество стюардесс.
Габриэлла сама говорила, что не проходит дня, чтобы не поступала очередная партия товара.
- Ты их продаешь? - спросил я.
- Нет, конечно! - с возмущением фыркнул Патрик, чем весьма меня порадовал. - И
Габриэлла тоже. Это помощь, которую женщины одной страны оказывают женщинам другой.
Моя невестка и ее знакомые собирают посылки от чистого сердца. Они не могут взять в толк,
почему женщина обязана рожать, если не хочет этого. Ведь это же непосильный труд.
- Я никогда об этом не задумывался.
- Потому что у тебя нет сестры, которая за шесть лет родила шестерых детей и
превратилась в инвалида, когда забеременела в седьмой раз.
- Сестра Габриэллы?
Патрик кивнул:
- Ну да, потому-то она и попросила таблетки. А потом спрос стал расти... - Он положил
бутылочку обратно в карман и спросил не без вызова: - Ну, что скажешь?
- Вот это девушка! - воскликнул я.
Уголки рта Патрика поползли вверх.
- Ты оправдал бы ее, даже если бы она украла бриллианты английской короны, верно?
- Конечно, - медленно ответил я.
Лицо его вдруг сделалось совершенно серьезным, и он задумчиво сказал:
- Я о таком только слышал. Но вижу впервые. Черт, вам даже не надо говорить друг с
другом. Хорошо еще, что вы вообще можете говорить...
Он был прав. Габриэлла сказала, что, если нас застанут за разговором, у нее будут
неприятности, поэтому я три раза приобретал подарки для ее отца, матери и сестры, подолгу
выбирая каждый из них. Всякий раз Габриэлла говорила и смотрела на меня с меняющимся
выражением удивления, радости и испуга на лице, словно и для нее любовь с первого взгляда,
увлечение совершенно незнакомым человеком оказались чем-то неодолимым и даже
пугающим.
- Мне нравится вот это.
- Шесть тысяч лир.
- Как дорого!
- А вот эта вещь подешевле.
- Покажите мне что-нибудь еще.
Мы начали общение, тщательно подбирая французские слова, словно читали диалоги из
школьного учебника, но позже, днем, когда Габриэлла закрыла свою лавку и вместе со мной и
Патриком прошла через стеклянные двери служебного выхода, мы уже объяснялись достаточно
свободно.
Мы уехали из аэропорта на такси, и, как только машина тронулась, Патрик передал ей
флакон.
Лучше всех из нас троих знал французский я, потом Габриэлла, потом Патрик, но зато
по-итальянски он говорил прекрасно, так что мы втроем всегда могли найти способ выразить
то, что хотели.
Габриэлла поблагодарила его за флакон, ослепительно улыбнулась и спросила, все ли
таблетки одинаковые. Патрик кивнул и поясни
...Закладка в соц.сетях
