Жанр: Детектив
Бурный финиш
...м, где сидели. Ясно?
- Что вы... - нервно начал он.
Я его перебил:
- Живо!
Он испуганно посмотрел на меня и побрел к самолету. В свете прожекторов он
превратился в серый, покачивающийся силуэт. Я шел за ним в трех шагах и брезгливо смотрел,
как он спотыкается от страха.
- Живо! - еще раз крикнул я, и он прибавил ходу.
Мне не давала покоя мысль о том, что "Ситроен" вот-вот вернется. Но я не собирался
снова попадать к ним в руки. В револьвере было пять пуль. Первая Раус-Уилеру, вторая
Ярдману, но с этим будет еще Джузеппе и двое пилотов... Плохо.
- Быстрее! - прикрикнул я.
Раус-Уилер стал подниматься по трапу, спотыкаясь чуть ли не на каждой ступеньке. Он
кое-как пробрался через салон и, тяжело дыша, плюхнулся в кресло. Кто-то, похоже Альф, дал
кобылам сена. Один из брикетов в стене, сооруженной Билли, был распотрошен, и проволока
лежала рядом. Я взял ее и вернулся к Раус-Уилеру, но, поскольку толком привязать его было не
к чему, я просто связал ему руки в запястьях. Он стерпел это без звука. Страх почти полностью
парализовал его, по его глазам я видел, что на него гипнотически действуют волны,
исходившие от меня. Я излучал жестокость и готовность к насилию.
- Встаньте на колени, - сказал я, показав на пол возле кресел. - Кому говорят!
Ему это не понравилось.
- На колени, - повторил я. - Мне некогда создавать вам комфорт.
С видом оскорбленного достоинства, что в любых других обстоятельствах выглядело бы
комично, Раус-Уилер опустился на колени. Я продел проволоку через одно из отверстий в
креплении кресел и посадил его на привязь.
- Послушайте... - начал было он.
Я прервал его:
- Скажите спасибо, что я вас не пристрелил.
Раус-Уилер замолчал. Он находился в нескольких футах от серого одеяла, покрывавшего
тело Патрика. Это ему тоже не нравилось. Ничего, злобно подумал я, потерпит.
- Что вы задумали? - спросил он.
Я не ответил. Я прошел по салону, проверяя, как они разместили груз. Задний бокс был
разобран, и его части лежали на полу. Следующий тоже был разобран, но доски были сложены
в правом проходе. На торфяной подстилке теперь стоял гигантский ящик - шесть футов в
длину, четыре в ширину и почти пять в высоту. От него во все стороны тянулись тросы. Ярдман
говорил, что надо использовать блок и тали, но даже с их помощью было непросто погрузить и
задвинуть его туда, где он теперь находился. Чтобы обеспечить доставку этого ящика, Ярдман
решился на захват самолета и убийство трех пилотов. Те, кто не имели на прибор права, очень
хотели его заполучить.
Я двинулся дальше. Кобылы невозмутимо жевали сено и не обратили на меня никакого
внимания. Я миновал отсек бортинженера. Возле кабины по-прежнему лежало тело Майка.
Похороны они отложили на самый конец.
В багажном отделении имелось несколько сравнительно небольших ящиков с
веревочными рукоятками и без каких-либо надписей. Дверь была открыта. Последний шанс
отказаться от задуманного. Ярдман еще не вернулся "Сессна" была в полном порядке. Если я
улечу на ней, то при наличии радиосвязи и исправных приборов спасу свою жизнь и прикрою
дело Ярдмана. Но "ДС-4" останется здесь с ценным грузом.
Я быстро убрал складной трап и с грохотом захлопнул дверь. Слишком поздно менять
решение. К тому же мне придется или тащить Раус-Уилера в "Сессну", или пристрелить его
здесь. Ни то, ни другое меня не привлекало.
Но то, что я увидел в кабине, чуть было не заставило меня опустить руки.
Билли застрелил Боба в затылок. Боб упал лицом вперед на штурвал, но в кресле его
по-прежнему удерживал ремень. Даже в обычных обстоятельствах не просто забраться в кресло
второго пилота, учитывая тесноту пространства, а сейчас вытащить оттуда его мертвого
хозяина было и вовсе выше моих сил. Выкинув из головы мысль, что передо мной человек,
которого я хорошо знал, и рассматривая его исключительно как предмет, который я должен
убрать, если не хочу погибнуть, я освободил ремень, отодвинул труп так, чтобы ноги и голова
не заслоняли мне приборов, и снова пристегнул ремень, закрепив тело в новой позиции, спиной
ко мне.
Все с тем же хладнокровием и сосредоточенностью я сел в кресло Патрика и начал
готовить самолет к отлету. Рычаги, переключатели. На приборной доске, на потолке, на левой
стене - повсюду. У каждого обозначение маленькими металлическими буковками, и каждый
надо поставить в правильное положение, чтобы самолет мог лететь.
Патрик в свое время показывал мне, что надо делать. Но одно дело - смотреть со
стороны и совсем другое - управлять самому. Я свел предстартовую проверку к минимуму.
Когда я включил зажигание, мосты оказались сожжены, потому что самолет ожил.
Пропеллеры с тремя лопастями заработали, оглушительно завыл левый двигатель. Нет, это
слишком.
Я чуть потянул вниз длинный рычаг с черной рукояткой, и двигатель начал разогреваться.
Затем один за другим я запустил три остальных мотора. Только в конце я включил прожектора.
Альф мог и не расслышать шум двигателей, но уж свет-то он увидит обязательно. Однако без
этого мне не обойтись. Я должен видеть, куда направляю самолет. Если повезет, Альф не
сообразит, что надо сделать, чтобы мне помешать, и не сделает ничего.
Я убавил газ, снял самолет с тормоза, и он легко двинулся вперед. Слишком быстро.
Слишком быстро! Я ехал прямо на прожектора на взлетной полосе и мог раздавить их, а они
мне были необходимы. Я убавил обороты двух правых двигателей, и самолет слегка занесло,
что помогло мне миновать прожектора и снова выехать на взлетную полосу. Сейчас ветер дул
мне в спину. Значит, надо добраться до конца полосы, потом развернуться.
Никто в мире, наверное, не выруливал "ДС-4" с такой бешеной скоростью. Доехав до
конца полосы, я лихо развернул самолет и, отменив все проверки двигателей, чему меня учили,
запустил на полную мощность все четыре мотора.
Двигатели взревели, большая тяжелая машина завибрировала и начала набирать скорость,
как мне показалось, чудовищно медленно. Полоса показалась недопустимо короткой. По траве
разгон был не такой быстрый, как по бетону, полоса предназначалась для легких самолетов, да
и вообще никто не знает, сколько весит этот чертов ящик. При коротких взлетных полосах надо
ниже, чем обычно, опускать закрылки. Рассудок тут был ни при чем, совет подало мне
подсознание. Я взялся за рычаг и опустил закрылки ниже. Двадцать градусов. Дальше опускать
нельзя.
Ярдман вернулся. В отличие от Альфа он живо сообразил, что надо делать, и не стал
попусту терять времени. "Ситроен" подъехал к дальнему концу взлетной полосы и остановился
как раз по центру. Мои прожектора высветили темные фигурки, выскочившие из машины и
бросившиеся к ангару. Если свернуть в сторону, чтобы избежать столкновения с машиной,
мелькнуло у меня в голове, машина потеряет равновесие на неровной земле и разобьется. Если
самолет продолжит разбег и не успеет вовремя взлететь, я задену "Ситроен" колесами или
прожектором.
Ярдман сделал то, что не сделал Альф. Он выключил прожектора на полосе. У меня
возникло ощущение, что мне на голову надели мешок. Но мои собственные прожектора
высветили машину угрожающе близко, и, по крайней мере, это показало мне направление.
Теперь я уже набрал такую скорость, что остановиться было невозможно, даже если бы я этого
очень захотел. Я прошел точку возврата, причем еще не оторвавшись от земли.
Двигатели работали на полную мощность. Стиснув зубы, я следил за машиной,
надвигавшейся на меня со скоростью сто миль в час, и пытался не упустить того единственного
момента, когда будет пора. Наконец я потянул на себя контрольную колонку и одновременно
движением рычага убрал шасси. Сесть на брюхо или врезаться в машину - для меня было уже
все равно. Но "ДС-4" взлетел! Как ни удивительно, все кончилось не взрывом, а взлетом.
Прожектора ударили в небо, "Ситроен" остался внизу и позади. Полет! Самое лучшее слово в
мире.
По моему лицу градом катил пот - от напряжения и испуга. "ДС-4" был тяжелый
самолет, и управлять им для меня было все равно что сесть за руль контейнеровоза после
мини-автобуса. Провести его по взлетной полосе потребовало огромных физических усилий, но
он теперь плавно набирал высоту, и стрелка альтиметра спокойно двигалась по циферблату.
Две, три, четыре тысячи футов. На этой высоте я перешел на горизонтальный полет и немного
убавил газ, поскольку скорость достигла двухсот двадцати узлов. Самолет старой модели,
построенный в сорок пятом году, не мог лететь быстрее.
Маленькая современная "Сессна" могла развивать такую же скорость. Если Ярдман
привез пилотов и они тоже обойдутся без лишних проверок, то могут пуститься за мной в
погоню в считанные минуты. Надо поскорее потеряться, благо есть где. Уже в воздухе я
выключил прожектора, но по привычке включил навигационные огни на крыльях и хвосте и
маячок над кабиной. Он попеременно омывал крылья розовым светом. Я поспешно выключил и
его, и навигационные огни. Нарушение правил! Впрочем, сегодня я и так их нарушил немало.
Взлетная полоса была проложена точно с востока на запад. Я взлетел в западном
направлении, желая одного - лишь бы улететь подальше, толком не зная, куда лечу. Нет, так
они меня быстро догонят. В виде эксперимента я повернул налево и почувствовал, как тяжело
идет самолет. Значит, ветер юго-западный. Я снова вернул машину на прежний курс. Минут
через пять я понял, что никакой "Сессне" меня не отыскать.
Натянутые до предела нервы слегка отпустило, но утешения мне это не принесло.
Внезапно я вспомнил о своем обожженном боке, о котором начисто забыл с тех пор, как
обнаружил в могиле труп Саймона. Сигналы, которые посылала мне моя сожженная кожа, не
доходили до меня в вихре событий. Но теперь мой бок решил на мне отыграться с лихвой за
недавнее невнимание.
Страшная слабость стала охватывать мое тело. Я вдруг почувствовал озноб, хотя был весь
в поту от напряжения. Руки на штурвале начали дрожать, и я вдруг понял, что не в состоянии
вести даже спортивный самолет, не говоря уже о большом лайнере, за штурвалом которого
оказался впервые. Но куда хуже физической усталости был упадок моральных сил. Да,
самолюбие загнало меня в этот самолет. Оно же заставило меня поднять его в воздух.
Самолюбие и гордыня. Я по-прежнему пытался что-то доказать Билли. Я выбрал "ДС-4" вовсе
не потому, что на нем был сверхценный ультразвуковой агрегат, который нельзя было отдавать
врагу. Я просто хотел показать им, Ярдману и призраку Билли, что нет вершин, которые я не
мог бы покорить. Тщеславие, ребячество, глупость.
Но теперь я, похоже, здорово влип. Я был высоко в небе в многотонной стальной
громадине и летел неизвестно куда. Я вытер лицо рукавом свитера и попытался собраться с
мыслями. Если я хочу остаться в живых, мне необходимо знать высоту и направление полета. Я
взглянул на альтиметр. Четыре тысячи футов. На такой высоте я могу врезаться в гору, если она
попадется по пути. Курс - юго-запад, но откуда я лечу?
Я стал шарить по кабине в поисках какой-нибудь карты, но ничего не нашел. Патрик
сказал, что мы в Италии. Джузеппе был итальянец, а у "Сессны" итальянский номер.
Ультразвуковой агрегат доставили из Брешии. Значит, мы где-то в северной Италии, у
восточного побережья? Если я буду продолжать лететь на юго-запад, то в конце концов
окажусь над Средиземным морем. Но для этого надо преодолеть Апеннины. Я не помнил их
высоту, но четыре тысячи футов слишком низко... И вообще до Апеннин оставались в таком
случае считанные мили.
Я стал медленно набирать высоту. Пять, шесть, семь, восемь тысяч. Это нормально.
Альпы в самых высоких точках достигали двенадцати тысяч футов, а Апеннины гораздо ниже.
Впрочем, они могут быть выше, чем мне кажется. Я набрал высоту десять тысяч футов. На этой
высоте я не имел права находиться. Еще немного - и я пересеку основную авиатрассу на Рим.
Причем без огней и без опознавательных знаков. Я снова включил навигационные огни и маяк.
Конечно, этого недостаточно, чтобы предотвратить столкновение с реактивным самолетом, но
так все же лучше, чем вовсе без огней.
Грохот двигателей утомлял и без того усталое сознание. Я протянул руку к наушникам
Патрика и надел их. Шум заметно уменьшился. Я не сомневался, что Ярдман вывел радио из
строя задолго до того, как попросил Патрика изменить курс. Я повертел ручки настройки и
убедился, что не ошибся. Эфир молчал. Оставалась слабая надежда, что Ярдман не повредил
ВОР - сверхвысокочастотный диапазон, с помощью которого самолет движется от одного
радиомаяка к другому. Эта система работала независимо от двусторонней радиосвязи "земля -
воздух". Она могла пригодиться ему для поиска аэродрома, но и она была отключена.
Время, подумал я и взглянул на часы. Половина двенадцатого. Если бы часы показывали
половину десятого, я бы отнесся к этому столь же спокойно. Время, измеряемое в часах и
минутах, остановилось для меня в пустынном миланском переулке. Я попытался встряхнуться.
Итак, половина двенадцатого. Это очень важная, незаменимая информация. Без радио и карт
только время и компас решали мою судьбу. Как и другие летчики, я привык пользоваться всеми
имеющимися приборами и приспособлениями и соблюдать все правила и инструкции. Но
теперь было самое время осваивать методы пилотов, летавших на заре авиации.
Если я начал полет пятнадцать минут назад и взлетел на Северной равнине и если я хотя
бы приблизительно вспомню - до сотни миль - ширину Италии, то я пойму, когда окажусь
над Средиземным морем. Тем временем внизу то и дело попадались отдельные огоньки и
маленькие скопища огоньков, обозначавшие города. Но я не видел хорошо освещенных
аэропортов с широкими посадочными полосами. На "Сессне" лететь проще, с горечью думал я.
Рано или поздно я бы нашел радиосвязь с землей. Международный язык летчиков -
английский. Это же просто мечта. Мне бы объяснили, где я нахожусь, дали курс, указали, где
сесть.
Но если бы я взял "Сессну", мне бы пришлось оставить "ДС-4". Вначале я думал, не
подложить ли под него несколько канистр с бензином и не чиркнуть ли спичкой. Но живая
часть груза заставила меня отказаться от этой мысли. Ярдман и глазом не моргнув убил троих
летчиков, но я не мог решиться пожертвовать четырьмя кобылами. А выгрузить их я тоже не
мог - нужен был трап-настил. Я бы мог, конечно, потратив некоторое время, вывести из строя
двигатели "ДС-4", но через некоторое время их могли бы починить. Тем более времени у меня
не было. Если бы я стал этим заниматься, то не успел бы улететь до появления Ярдмана. Я мог
бы захватить с собой Раус-Уилера и на "Сессне", и фирме Ярдмана пришел бы конец. Но этого
мне было мало. Я хотел сразу все. Меня распирала алчность, как Билли, и, подобно ему, я мог
поперхнуться слишком большим куском.
Все эти бесполезные мысли непрестанно крутились в голове, и от них не было никакого
толку. Я снова вытер лицо рукавом свитера. Теперь я понял, почему Патрик всегда сидел в
кабине без пиджака, даже зимой.
Италия не может быть шире Англии. То есть сто двадцать - сто сорок морских миль.
Может, чуть пошире. Я не заметил время взлета. Напрасно. Если я хочу выжить, я должен быть
более сосредоточенным. Сто сорок, ну сто шестьдесят миль при скорости в двести двадцать
узлов означают, что мне понадобится минут сорок пять, чтобы пересечь Италию. Если бы у
меня хватило ума посмотреть на часы раньше, я бы точнее вычислил, где нахожусь.
Огоньки внизу стали попадаться все реже и реже, затем вовсе исчезли. Для моря рановато.
Скорее всего, это горы. Вскоре я еще раз взглянул на часы. Полночь. И по-прежнему внизу
чернота. Неужели Апеннины такие широкие? Но если я начну снижаться, я могу врезаться в
них...
Прошло еще пять минут. Я не менял высоты. Боль от ожогов усиливалась. Пятизвездочная
неприятность.
По-прежнему никаких огней. Ничего не понимаю. Апеннины не настолько обширны.
Плохо мое дело. Надо снизиться и попытаться понять, что внизу. Семь, шесть, пять, четыре
тысячи футов. На четырех я перевел самолет горизонтальный полет. Внизу по-прежнему было
черным-черно.
В гору я не врезался, но чувствовал себя заблудшей душой в чистилище. Чувство не из
самых приятных.
Когда же наконец я увидел огни, тревога лишь усилилась. На часах было четверть первого
ночи. Я пролетел более двухсот миль. Не может быть, что я все еще над Италией. Она не
настолько широка. По крайней мере, в моем представлении она уже. Огоньки выстроились в
длинную вереницу. Я слишком хорошо знал, что это такое. Но это же невероятно! Выходит, я
приближаюсь к Италии с моря?
Меня охватило чувство нереальности происходящего, словно глобус повернулся так, что
все на нем перемешалось и все знакомое стало вдруг незнакомым. Где я? И как оказался там,
где есть? На каком я вообще свете?
Не могу же я лететь все время наугад на юго-запад. У берега должны быть свои
характерные очертания. Я повернул севернее, руководствуясь исключительно инстинктом, и
полетел параллельно береговым огням. Море внизу было черным, но земля казалась еще
чернее. Они соединились, как черное дерево с углем, разница была лишь в оттенках, в различии
фактур, когда одна черная масса переходит в другую.
Я пытался заставить свой мозг работать, надеясь внести порядок в хаос. Не мог же я
пролететь Генуэзский залив и теперь идти над побережьем с юга на север от Алассио? Там
было бы светлее, больше огней, даже в это время ночи. Я хорошо знал ту береговую линию.
Сейчас же внизу было что-то незнакомое. Слишком уж долго берег тянулся на север, я летел
над ним вот уже пятнадцать минут - пятьдесят пять миль. Либо я неправильно вычислил
место старта, либо гирокомпас заклинило. Нет, я проверил его, сравнив с показаниями
обычного компаса. Они же не могут оба врать! Но неужели я вылетел не из Италии? Я
попытался вспомнить, как мы летели туда. Я отчетливо помнил, что Патрик поворачивал на
восток. Я в этом не сомневался.
Впереди мелькнул яркий огонь. Маяк. Это было бы очень кстати, имейся в кабине
морская карта. Но ее не было. Я миновал маяк и обомлел. Дальше земли не было.
Я повернул влево, вернулся. Маяк стоял на краю длинного узкого мыса, указывавшего,
словно перст, прямо на север. Я летел на юг над его западной кромкой до тех пор, пока огни
внизу не стали попадаться чаще и не начали разбегаться вширь. Это не перст, а кулак, грозящий
северу.
Что, если насчет Италии я не ошибся, но был гораздо западнее, чем предполагал? В таком
случае, считая, что пролетаю над горами, я уже был над морем. Предположим также, что я
впервые посмотрел на часы не пятнадцать минут спустя после вылета, а позже и, стало быть,
пролетел больше? Все равно в северном Средиземноморье не было материка с такой береговой
линией и даже острова... Стоп. Острова таких размеров... Неужели это Корсика?
Не может быть! Неужели я забрался так далеко на юг?! Я развернулся опять и снова
подлетел к маяку. Если это Корсика и я двинусь на юго-восток, то окажусь на юге Франции, и
на земном шаре все встанет на свои места. Если это и впрямь Корсика, то я вылетел с южной
оконечности Северной равнины, а вовсе не от Венеции или Триеста. Это было вполне
возможно. В этом была логика. Мир начал принимать привычные очертания. Я летел на
северо-запад над морем. Двадцать семь минут. Около ста миль.
Вереницы огоньков на французском побережье напоминали кружева, унизанные
бриллиантами. Я двинулся на запад в надежде увидеть аэропорт Ниццы. Днем найти его было
нетрудно - взлетно-посадочные полосы начинались чуть ли не из моря, - сам аэропорт был
расположен на мысу. Но или я оказался гораздо западнее, или аэропорт был закрыт на ночь,
потому что я его так и не увидел. Первое место, которое я определил точно, - это Канны, в
бухте, напоминавшей распахнутые для объятия руки. Канны находились так близко от Ниццы,
что, будь аэропорт освещен, я бы его, конечно, увидел.
На меня накатила волна усталости, а с ней и чувство тщетности всех моих стараний. Даже
если я найду большой аэропорт, я не смогу приземлиться без радиосвязи, а все маленькие на
ночь закрываются. Мне оставалось только кружить над Ниццей, дожидаясь рассвета, но к тому
времени у меня кончится горючее.
И тут, в момент крайнего уныния, меня впервые посетила мысль: а не отправиться ли
домой, в Англию? Чувство дома обостряется в период неприятностей. Банальная мысль, но
против нее не было никаких возражений, кроме того, что я, скорее всего, засну по пути от
усталости. Но то же самое случится, если я буду кружить над Каннами.
Охваченный новой идеей, я летел над береговой линией до тех пор, пока она не повернула
слегка на север и я не оказался над Марселем. Отсюда я хорошо знал дорогу - вдоль реки
Роны, над радиомаяками Монтелимара и Лиона, а потом через Дижон на Париж. Но одно дело
- знакомые маяки, и другое дело - отсутствие радиосвязи. Я не мог оказаться в зоне
оживленного движения над Парижем, не подвергая опасности другие самолеты. К северу от
Парижа тоже шли авиатрассы на Германию и на восток. Значит, надо миновать его южнее. По
прямой линии через Францию, южнее Парижа. Отлично. Только бы еще знать, где именно
Париж. Опять надо лететь наугад, а мои первые догадки не стали сногсшибательным успехом.
Курс триста двадцать градусов. Пожалуй, так. Поправка десять градусов на юго-западный
ветер. И чуть повыше. Центр Франции - это Центральный массив. Было бы обидно врезаться в
него. Я прибавил мощности двигателям и забрался на десять тысяч футов. Оставалась
последняя проблема - горючее.
Я проверил запас горючего в основных баках. Наполовину полны. Так, а
вспомогательные? То же самое. Значит, и наполовину пусты. Самолет был заправлен в Милане
утром, десять столетий назад. Я стал вспоминать обрывки информации, выданной мне
Патриком в наш первый совместный полет. Самолет нес запас горючего в двенадцать тысяч
американских галлонов, что обеспечивало полет примерно на расстояние тысячи восьмисот
миль - в нормальных условиях и с обычным грузом. Груз при всей своей нестандартности по
весу был в норме, чего никак не скажешь о пилоте. И погода была в отличном состоянии. От
Марселя до Англии девятьсот миль, но через четыре часа топливо иссякнет, а будет все еще
темно.
Оставалось лишь одно. Я убавил газ и значительно сбросил скорость - с двухсот
двадцати до ста пятидесяти узлов. Медленнее идти я уже не смел, потому что, хотя Патрик и не
говорил мне об этом, я знал - при резком сбросе скорости может заглохнуть мотор, а этого я
позволить не мог.
С уменьшением скорости самолет стало тянуть вниз, и я едва удерживал его на прежней
высоте. Надавив на штурвал левой рукой, я правой повернул четыре раза триммер на потолке
кабины. От этого движения прилипший к ране кусок рубашки отклеился, и я чертыхнулся. Зато
нос самолета выпрямился. Самолет летел на высоте десять тысяч со скоростью сто пятьдесят
узлов, а кровь тихо пропитывала мой свитер.
Сто пятьдесят узлов - та самая скорость, что обеспечит минимальный расход горючего.
Она позволит мне оставаться в воздухе, когда рассветет, и подыскать подходящий аэродром.
Это также означало, что я продержусь в воздухе не четыре часа, а почти пять и даже больше.
Впрочем, я и без того провел в кабине предостаточно времени. Но зато теперь я хотя бы
приблизительно знал, куда направляюсь, и самолет мог лететь сам по себе. Я еще поработал
триммером, пока стрелка на приборе, показывавшем, поднимается или снижается самолет, не
установилась на отметке "ровно". Я снял руки со штурвала, откинулся на спинку кресла.
"ДС-4" летел по заданному курсу. Можно передохнуть.
В отсеке бортинженера была вода - холодная и притягательная. Надо было сделать всего
пять или шесть шагов. Я осторожно выбрался из кресла. Самолет не обратил на это никакого
внимания. Я сделал шаг, другой. Стрелки на приборах не шелохнулись. Я вышел из кабины.
Быстро налил себе чашку воды и, отпивая на ходу, вернулся в кабину. Самолет прекрасно
обходился без меня. Я вернулся налить еще воды, но когда я это сделал, то чуть не уронил
чашку. Даже гул моторов не смог заглушить вопля Раус-Уилера, и от этого у меня волосы
встали дыбом. Он кричал не от судороги, не от боли. В его голосе был страх.
Не иначе, как что-то случилось с одной из лошадей. Вдруг Билли не привязал их как
следует? Мой только что орошенный рот снова пересох. Не хватало еще только выскочившей
из бокса лошади.
Я бегом кинулся к кабине. Приборы были в порядке. Можно рискнуть.
Никогда салон самолета не казался мне таким длинным и труднопроходимым. Но кобылы
находились в боксах и спокойно жевали сено. Ощущая смесь облегчения и ярости, я ринулся
мимо ящика к Раус-Уилеру. Он по-прежнему стоял на коленях, но лицо его было покрыто
испариной, а глаза выпучены. Его последний вопль повис, словно эхо.
- Что случилось? - злобно крикнул я.
- Он шевелится! - взвизгнул Раус-Уилер.
- Кто?
- Он! - Взгляд Раус-Уилера был прикован к одеялу, покрывавшему Патрика.
Если бы он только мог пошевелиться! Бедный, несчастный Патрик. Я подошел к нему,
откинул одеяло, посмотрел на его тело, лежавшее лицом вниз. Растрепанные волосы. Лужа
крови.
Лужа крови?!
Невероятно. Откуда? Я опустился на колени, перевернул Патрика. Он открыл глаза.
Глава 18
Он пролежал без сознания шесть часов и все еще не пришел в себя. В глазах у него была
пустота, и спустя мгновение он их снова закрыл. Я неловко схватил его за запястье. Пульс!
Сначала я ничего не почувствовал. Но нет, пульс был. Слабый, медленный, но ритмичный.
Патрик еще мог выкарабкаться из бездны. Я так обрадовался, что он жив, что если бы не
присутствие Раус-Уилера, то просто заревел бы. На меня вдруг снова навалилась волна
отчаяния, впервые охватившего меня, когда Билли застрелил Патрика, но потом подавленного.
Удивительно, что я снова испытал это отчаяние именно сейчас, когда появился шанс.
- Что... что это? - заикаясь спросил Раус-Уилер. Лицо у него было цвета воска.
Я посмотрел на него с неприязнью и коротко сказал:
- Он жив.
- Этого не может быть.
- Замолчите.
Пуля угодила в верхнюю часть головы, туда, где росли волосы,
...Закладка в соц.сетях
