Жанр: Детектив
Бурный финиш
Дик Фрэнсис
Бурный финиш
"Дик Фрэнсис. Бурный финиш. Миллионы Стрэттон-Парка": ЭКСМО; Москва; 2004
ISBN 5-699-07679-4
Оригинал: Dick , "Flying Finish"
Перевод: С. Белов
Аннотация
Перед молодым лордом Генри Греем, наследником графского титула, открывалась
проторенная дорога - необременительная служба в престижном агентстве по торговле
лошадьми чистокровных пород "Старая Англия", а в перспективе - брак с богатой невестой,
польстившейся на его титул. Но Генри решает круто изменить свою жизнь и поступает на
трудную и низкооплачиваемую работу в транспортную компанию Ярдмана, стремясь
доказать окружающим, что "граф такой же человек, как и все остальные, и имеет с ними
равные права". Непросто пришлось Грею на новом месте, но он с честью выходил из всех
испытаний, пока не оказался замешан в международном шпионском скандале...
Дик Фрэнсис
Бурный финиш
- Ты противный, избалованный сукин сын, - бросила мне сестра, и ее слова отправили
меня в путь, который чудом не стоил мне жизни.
Я вспоминал ее свирепое и некрасивое лицо и по дороге на станцию, и в вагоне, полном
недорешенных кроссвордов и типичного понедельничного уныния, и когда ехал по Лондону в
свой горячо нелюбимый офис.
Кем-кем, а сукиным сыном я не был - епископ сочетал браком моих родителей в церкви
в присутствии аристократической родни. Ну а что касается избалованности, то это уж они сами
были виноваты - это было их подарком наследнику, родившемуся, так сказать, в самый
последний момент. До этого в нашей семье рождались только дочери - целых пять. Мой
дряхлый восьмидесятишестилетний, впавший в детство отец рассматривал меня исключительно
как орудие, с помощью которого ненавидимого им моего кузена можно было лишить надежд на
титул графа. Для отца я был символом, который он холил и лелеял.
Когда я появился на свет, моей матери было сорок семь, а теперь ей семьдесят три. Ее
мозг явно перестал развиваться в День перемирия в 1918 году. С тех пор как я ее помню, она
была совершенно безумной или эксцентричной, как выражались те, кто ей симпатизировал. Так
или иначе, первое, что я успел усвоить, - возраст и ум не имеют между собой ничего общего.
Уже слишком немолодые, чтобы возиться с ребенком, они держали меня на дистанции -
няньки, гувернантки, интернат, Итон. Говорят, они очень сетовали на непомерно долгие
школьные каникулы.
В наших отношениях присутствовали учтивость и чувство долга, но любви не было и в
помине. Они не требовали, чтобы я их любил, и я их не любил. Я вообще никого не любил. У
меня не было такой привычки.
Как всегда, в офис я пришел первым. Я взял ключ у дежурного, неспешно прошел по
длинному вестибюлю, в котором гулко раздавались мои шаги, потом поднялся по каменной
лестнице, потом прошел по узкому длинному коридору. В самом конце его была тяжелая
коричневая дверь, которую я отпер ключом. Внутри, как это принято в лондонских тесных
конторах, барачную атмосферу заглушал комфорт. "Агентство "Старая Англия". Торговля
лошадьми чистокровных пород". В кабинетах справа и слева ковры, стены покрашены в белый
цвет, на дверях аккуратные таблички, где черным по белому выведены фамилии хозяев.
Письменные столы отличались роскошью, были обиты кожей, на стенах висели эстампы. Я еще
не достиг тех степеней успеха, чтобы сидеть в подобных кабинетах.
Комната, в которой я работал вот уже шесть лет, находилась в самом конце, за справочной
и буфетной. Дверь была полуоткрыта. На ней имелась табличка: "ТРАНСПОРТНЫЙ ОТДЕЛ".
Три стола. С пятницы никаких изменений. Стол Кристофера завален кипой бумаг. На столе
Мэгги пишущая машинка с кое-как надетым чехлом. Рядом несколько скомканных листков
копирки. В вазе увядшие хризантемы, в грязной чашке - опавшие с них белые лепестки. На
моем столе чисто и пусто. Я вошел, повесил пальто, сел за стол, открыл один за другим ящики и
без особой цели стал поправлять и без того аккуратно уложенное содержимое.
Удостоверившись, что на моих всегда точных часах без восьми минут девять, я сделал
вывод: часы на стене отстают на две минуты. После этого я уставился невидящим взглядом на
календарь на зеленой стене.
"Противный, избалованный сукин сын", - сказала мне сестра.
Нет, это не так. Характер у меня вовсе не противный, настойчиво внушал я себе. Ни в
коем случае.
Но в моих размышлениях не было убежденности. Я решил порвать с традицией и
воздержаться от замечаний в адрес Мэгги насчет ее неряшливости.
В десять минут десятого появились Кристофер и Мэгги.
- Привет, - жизнерадостно сказал Кристофер, вешая свое пальто. - Ну что, проиграл в
воскресенье?
- Проиграл, - признал я.
- Повезет в другой раз, - сказала Мэгги, вытряхивая белые лепестки хризантем из
чашки на пол.
Я прикусил язык, чтобы не отпустить какой-нибудь колкости. Мэгги взяла вазу и пошла с
ней в буфетную, усыпая свой путь лепестками. Потом она вернулась и пронесла вазу над моим
столом так, что на нем оказался след из капель пятничного чая. Не говоря худого слова, я взял
промокательную бумагу, вытер потеки и, скомкав бумагу, швырнул ее в корзину. Кристофер
наблюдал за происходящим с ироническим удовольствием, глаза его весело поблескивали за
толстыми стеклами очков.
- И проиграл-то всего голову, да? - осведомился он, беря в руки мяч для крикета и
делая вид, что швыряет его в окно.
- Всего голову, - согласился я. - В конце концов, не все ли равно, сколько проиграть,
голову или десять корпусов. Проигравший не получает призов.
- Мой дядя поставил на тебя пятерку, - сообщил Крис.
- Мне очень жаль, - сухо отозвался я.
Кристофер развернулся на одной ноге и бросил мяч - тот с грохотом врезался в стену и
отскочил, оставив на ней отметину. Заметив, что я нахмурился, Крис расхохотался. К нам он
пришел два месяца назад из Кембриджа. Из-за ухудшения зрения он вынужден был расстаться с
крикетом, к тому же он завалил выпускные экзамены. Впрочем, он был куда жизнерадостней,
чем я, не испытавший подобных ударов судьбы. Мы терпели друг друга, не более того. Я с
большим трудом сходился с людьми, и с Крисом тоже дружбы не вышло - он поначалу
старался установить дружеские отношения, но вскоре понял, что это пустая затея.
Вернувшись из буфетной, Мэгги уселась за стол, вынула из верхнего ящика баночку лака
для ногтей и занялась маникюром. Это была крупная, уверенная в себе девица из Сурбитона,
весьма злая на язык, но всегда готовая проявить сочувствие, когда шипы злоязычия вонзались в
душу собеседника.
Крикетный мяч выскользнул из руки Кристофера и покатился по столу Мэгги. Пытаясь
его ухватить, Кристофер сбросил на пол груду писем, а мяч опрокинул баночку с лаком, и по
строкам "Мы получили ваше письмо от 14-го числа" покатились розовые капли.
- Черт! - в сердцах воскликнул Кристофер.
В комнату вошел старик Купер, ведавший страховыми делами. Увидев разгром, он
изобразил на лице неудовольствие, зажал пальцами нос и протянул мне бумаги, которые принес
с собой.
- Твой голубок, Генри. Приготовь к полету как можно скорее.
- Хорошо.
Уже уходя, он обернулся к Мэгги и Кристоферу и сказал:
- Почему вы оба не можете работать так же хорошо, как Генри? Он никогда не
опаздывает, у него во всем полный порядок, работу он делает как следует и вовремя. Вам
следовало бы брать с него пример.
Я внутренне поморщился и стал ждать ответных действий Мэгги. В понедельник с утра
она бывала в отменной форме.
- Ни за что и никогда, - возразила она. - Генри - чопорное, скучное, бесполое
существо. Он вообще, похоже, неодушевленный предмет.
Ну и денек сегодня!
- Но он принимает участие в скачках, - мягко возразил Кристофер.
- Если он упадет с лошади и сломает обе ноги, его будет волновать только одно:
правильно ли ему наложили швы.
- Гипс, - поправил я.
- Что?
- При переломах накладывают гипс.
- Кто знает, кто знает, - рассмеялся Кристофер. - В тихом омуте под названием Генри
могут вполне водиться черти.
- Это не тихий омут, а старый пруд, - буркнула Мэгги.
- Грязный и вонючий? - подсказал я.
- Нет... О господи... Извини меня, Генри, я не хотела...
- Все в порядке, - отозвался я. - Все в полном порядке. - Я поглядел на бумаги,
которые принес мне Купер, и взялся за телефон.
- Генри, - с отчаянием в голосе сказала Мэгги. - Я правда не хотела...
Старик Купер укоризненно поцокал языком и удалился шаркающей походкой. Кристофер
стал раскладывать свои отлакированные письма.
Я позвонил Саймону Серлу в транспортное агентство Ярдмана и сказал:
- Четыре годовалых жеребенка с аукциона в Ньюмаркете должны быть как можно скорее
отправлены в Буэнос-Айрес.
- Может получиться задержка, - сказал Саймон.
- Почему?
- Мы потеряли Питерса.
- Большая небрежность с вашей стороны.
- Ха-ха-ха!
- Он вас бросил?
- Похоже, - сказал Саймон, поколебавшись.
- Как это понимать?
- Он не вернулся из последней поездки. В прошлый понедельник он не прилетел тем
рейсом, на который у него был билет. С тех пор о нем ни слуху ни духу.
- Может, он попал в больницу? - предположил я.
- Проверяли. И больницы, и морги, и тюрьмы. Он как в воду канул. Поскольку за ним не
числится никаких правонарушений, полиция отнеслась к этому совершенно прохладно. Они
говорят, что нет преступления, если человек уволился с работы без предупреждения. По их
мнению, он вполне мог влюбиться и не захотеть вернуться.
- Он женат?
- Нет, - вздохнул Саймон. - Ладно, я займусь твоими годовичками, но боюсь, что даже
приблизительно не могу сказать, когда мы их отправим.
- Саймон, - сказал я. - А разве нечто подобное не случалось раньше?
- Ты имеешь в виду Балларда?
- Да, он же был вашим агентом и тоже пропал.
- Да вроде бы...
- Остался в Италии? - мягко напомнил я.
На другом конце провода возникло молчание, потом я услышал:
- М-да. Как странно. Я об этом не подумал... Занятное совпадение. Ладно, я займусь
твоими годовичками, - еще раз повторил он. - Я тебе позвоню.
- Если вы не можете, я обращусь к Кларксону.
- Я сделаю, что смогу, - вздохнул Саймон. - Завтра позвоню.
Я положил трубку и взялся за кипу таможенных деклараций. Время побежало,
приближался час ленча. За все утро мы с Мэгги не обменялись ни единым словом, а Кристофер
то и дело ругался себе под нос, работая над письмами. Когда наступил час дня, я рванул к двери
так, что обогнал даже Мэгги.
Улица была залита декабрьским солнцем. Сам не зная зачем, я вскочил в автобус, вышел у
Мраморной арки и медленно побрел через Гайд-парк к Серпантину. Я долго сидел там на
лавочке и смотрел на солнечные блики на воде. Затем взглянул на часы и обнаружил, что уже
два. Наступила половина третьего, но я по-прежнему сидел и смотрел на воду. Без четверти три
ко мне обратился сторож и попросил в воду не кидать камни.
"Противный, избалованный сукин сын". Все было бы нормально, если бы сестра говорила
такие вещи постоянно, но Алиса была тихим, безвредным существом. В детстве ей мыли рот
мылом, если она употребляла бранные слова, и с той поры у нее не возникало желания
ругаться. Это была самая младшая из моих сестер, на пятнадцать лет старше меня. Некрасивая,
незамужняя, средних интеллектуальных способностей. Поменявшись ролями с родителями, она
управляла домом и ими. Да и мной тоже. Причем уже давно. Я был скрытный, тихий
пай-мальчик, выросший в скрытного мужчину. Я был патологически аккуратным, всегда
приходил раньше всех на встречи и в манерах, почерке и сексе проявлял неукоснительную
сдержанность. "Чопорное, скучное, бесполое существо". Мэгги права... Но это внешнее
впечатление. То, что внутренне я уже давно был совсем другим, сбивало меня с толку и не
давало покоя все больше и больше...
Я взглянул на голубое с золотыми разводами небо и подумал с тайной усмешкой, что
только там я чувствую себя человеком. И еще когда участвую в стипль-чезах. Да, пожалуй, так.
Алиса ждала меня, как всегда, за завтраком. Лицо ее раскраснелось от ранней прогулки с
собаками. Я почти не видел ее во время уик-энда. В субботу у меня были скачки, а в
воскресенье я уехал до завтрака и вернулся поздно.
- Где ты вчера пропадал? - спросила Алиса, наливая кофе.
Я промолчал. Она, впрочем, успела привыкнуть к таким ответам.
- Мама хотела с тобой поговорить.
- О чем?
- Она пригласила Филлихоев на ленч на следующее воскресенье.
Аккуратно поедая яичницу с беконом, я невозмутимо заметил:
- Значит, эта робкая прыщавая Анджела! Пустая трата времени. Меня и дома-то не
будет.
- Анджела получит в наследство полмиллиона, - совершенно серьезно заметила сестра.
- А у нас плохо с крышей.
- Мама хочет, чтобы ты женился.
- На богачке.
Сестра признала, что это так, хотя и не понимала, что в этом плохого. Финансовое
положение нашей семьи ухудшалось, и родители полагали, что обменять титул на денежный
мешок - неплохая сделка. Родители не понимали, что в наши дни богатые невесты слишком
хорошо разбираются в жизни, чтобы взять и запросто отдать свое наследство в полное
распоряжение молодому супругу.
- Мама сказала Анджеле, что ты будешь.
- Очень глупо с ее стороны.
- Генри!
- Мне не нравится Анджела, - холодно сообщил я. - И я не собираюсь быть здесь в
воскресенье. Неужели вам не понятно?
- Генри, неужели ты бросишь меня одну - как мне с ними себя вести?
- Тебе следует удерживать мать от столь глупых приглашений. Анджела - уже сотая
уродливая наследница, которую она приглашает к нам в дом в этом году.
- Но это нужно нам всем!
- Только не мне, - сухо возразил я. - Я не проститутка. Сестра обиделась и встала.
- Какой ты злой, - сказала она.
- И раз уж об этом зашла речь, - сказал я, - я желаю жучкам приятного аппетита.
Пусть съедят всю нашу крышу. Этот чертов дом поглощает уйму денег, и, если он рухнет, все
мы вздохнем с облегчением.
- Это наш дом, - привела сестра последний довод.
"Если бы дом принадлежал мне, я бы тотчас же его продал", - подумал я, но промолчал.
Неверно истолковав мое молчание, сестра попросила:
- Генри, пожалуйста, приходи на ленч с Филлихоями.
- Нет, - решительно сказал я. - В воскресенье у меня найдутся дела поважнее. Можете
на меня не рассчитывать.
Внезапно сестра вышла из себя. Дрожа от гнева, она закричала:
- У меня больше нет сил выносить твое аутическое поведение! Ты противный,
избалованный сукин сын!
Неужели это так, размышлял я, сидя возле Серпантина. И если так, то почему?
В три часа, когда заметно похолодало, я встал и пошел к выходу из парка. Но направился
я не на Ганновер-сквер, в элегантный офис моей фирмы. Пусть недоумевают, решил я, почему
всегда пунктуальный Генри не вернулся после ленча. Вместо этого я взял такси и поехал к
старому, захламленному причалу. Когда я расплатился и вылез из машины, мне в нос ударил
запах ила - на Темзе был отлив.
На этом причале вскоре после войны было наспех построено приземистое бетонное
здание, которое кое-как поддерживалось все эти годы. Его стены были в ржавых потеках от
прохудившихся водосточных труб. Их давно следовало покрасить. Прямоугольные окна с
металлическими рамами были покрыты слоем сажи и копоти, а медные ручки на дверях не
чистили с моего последнего визита полгода назад. Здесь не было необходимости
прихорашиваться перед клиентами. Клиентов тут никто не ждал.
Я поднялся по голым каменным ступенькам лестницы, прошел через покрытую
линолеумом площадку второго этажа и вошел в распахнутую дверь кабинета Саймона Серла.
Он оторвался от блокнота, в котором что-то сосредоточенно рисовал, встал и двинулся мне
навстречу. Он приветствовал меня крепким рукопожатием и широкой улыбкой.
Поскольку только он здоровался со мной столь радушно, с ним я бывал приветливее, чем
с кем-либо еще. Впрочем, встречались мы редко и то лишь по делу и еще иногда заходили на
обратном пути в пивную, где он предавался алкогольным возлияниям и дружеским излияниям,
а я ограничивался порцией виски и больше помалкивал.
- Неужели ты приехал сюда специально из-за этих лошадей? - удивился он. - Я же
тебе говорил...
- Нет, - перебил я его. - Я хотел узнать, не найдется ли у Ярдмана работы.
- Для кого?
- Для меня.
- Ну и ну, - только и сказал Саймон, присаживаясь на край стола и заполняя чуть не все
его пространство своей массой. Это был крупный бесформенный человек тридцати пяти -
сорока пяти лет, лысевший с макушки. Он отличался некоторой богемностью в одежде и
широтой воззрений. - Но господи, с чего это ты? - вопросил Саймон, удивленно уставясь на
меня.
Мы представляли собой разительный контраст: я в строгом черном шерстяном костюме,
он в мешковатом вельветовом зеленом пиджаке.
- Хочется перемен.
- К худшему? - ухмыльнулся Саймон.
- Хочется немного повидать мир, попутешествовать.
- Хорошая идея, но неужели ты не можешь делать это с комфортом, а не сопровождая
лошадей?
Как и большинство окружающих, он не сомневался, что у меня водятся деньги. Но как раз
денег у меня не было. Мои доходы почти целиком состояли из зарплаты в "Англии", и совсем
крохи приносила деятельность жокея-любителя - почти дилетанта. От отца я получал только
стол и изъеденную жучками крышу над головой.
- Пожалуй, я не прочь попутешествовать в компании с лошадками, - равнодушно
отозвался я. - Какие у меня шансы?
- Огромные, - усмехнулся Саймон. - Только попроси. Старик не посмеет тебе
отказать.
Но Ярдман чуть было не отказал мне. Он никак не мог взять в толк, что я его не
разыгрываю.
- Мой мальчик, подумайте хорошенько, прошу вас, - говорил он мне. - Стоит ли
покидать такое прекрасное место, как агентство "Старая Англия"? Как бы вы ни старались,
работа в нашей конторе не принесет вам ни власти, ни престижа. Давайте смотреть фактам в
лицо.
- По правде говоря, ни власть, ни престиж меня не очень-то волнуют.
- Так говорят люди, которые получают их по наследству, - вздохнул Ярдман. - Нам
же, простым смертным, трудно заставить себя презирать их.
- Я не презираю. Просто они меня не интересуют. По крайней мере, пока.
Ярдман стал медленно раскуривать сигару. Я внимательно следил за ним, пытаясь понять,
что у него на уме. Поскольку он был из другого теста, нежели начальство "Старой Англии", я
не очень хорошо представлял себе, как он устроен. Мне приходилось иметь дело с людьми
примерно того же социального слоя, что и я сам, которые не любили изъясняться открытым
текстом. Ярдман же был для меня неизведанной территорией.
Он держался покровительственно-отечески, что довольно необычно для худого человека.
На крепком орлином носу его сидели очки в черной оправе. У него были впалые щеки, и,
казалось, ему приходится растягивать губы, чтобы закрывать зубы и десны. Уголки рта
загибались книзу, что придавало ему то недовольное, то печальное выражение. У него была
едва заметная лысина и нездоровый цвет кожи, но голос и пальцы были крепкими, и, как потом
выяснилось, характер тоже.
Ярдман медленно затягивался сигарой - длинной, тонкой, с крепким запахом. Глаза за
стеклами очков изучали меня. Я понятия не имел, что он при этом думает.
- Ладно, - наконец сказал Ярдман. - Возьму вас, будете помогать Серлу, а там видно
будет.
- Спасибо, - отозвался я, - хотя, признаться, меня больше интересовала работа
Питерса.
- Питерса? - Он разинул рот, обнажив нижний ряд искусственных зубов. Потом рот
закрылся, чуть ли не со щелчком. - Нет, не валяйте дурака. При чем тут работа Питерса?
- Серл говорит, он от вас ушел.
- Может, так оно и есть, но это не меняет дела.
- Я проработал пять лет в транспортной службе "Старой Англии", - спокойно произнес
я, - поэтому я хорошо знаком со всеми техническими деталями. Кроме того, я всю жизнь езжу
на лошадях и знаю, как за ними ухаживать. Может быть, у меня и правда плоховато с
практикой, но я быстро учусь.
- Лорд Грей, - сказал Ярдман, качая головой, - вы просто не представляете, что за
работу выполнял Питерс.
- Прекрасно представляю, - возразил я. - Он летал на самолетах, сопровождая
лошадей. Его обязанностью было следить, чтобы в пути с ними ничего не случилось и они
попадали к кому положено, чтобы они нормально проходили через таможни в пункте
отправления и пункте назначения. Кроме того, в его обязанности входило забирать лошадей
обратно. Это очень ответственная работа, она связана с постоянными разъездами, и я
совершенно серьезно претендую на место Питерса.
- Вы не понимаете, - возразил Ярдман, - что Питерс был просто старшим конюхом,
который ездил в заграничные командировки.
- Мне это известно.
Он продолжал курить, выпуская клубы дыма. Один, другой, третий. Я невозмутимо ждал.
- У вас с вашей фирмой... все в порядке?
- Вполне. Просто мне надоела бумажная работа. Причем надоела с самого первого дня.
- А как насчет ваших выступлений на скачках?
- В моем распоряжении были субботы. Кроме того, я разбивал свой трехнедельный
отпуск. Они с пониманием относились к этому, и я всегда мог получить дополнительные
выходные.
- Учитывая специализацию фирмы, они поступали разумно. - Ярдман рассеянно
стряхивал пепел в чернильницу. - А теперь вы собираетесь бросить скачки?
- Нет.
- Могут ли ваши скаковые связи способствовать работе нашей фирмы?
- Я постараюсь, - пообещал я.
Он отвернулся и посмотрел в окно. Уровень воды в Темзе сильно понизился. На том
берегу в сумерках рыжие краны походили на игрушки из детского конструктора. Тогда я никак
не мог взять в толк, какие расчеты крутились в сообразительной голове Ярдмана, хотя теперь я
нередко вспоминаю эти мгновения...
- По-моему, вы поступаете неразумно. Эх, молодость, молодость, - проговорил он и
нацелил свой нос-клюв в мою сторону. Он пристально посмотрел на меня зеленоватыми,
глубоко посаженными глазами, а потом сообщил, что получал Питерс: пятнадцать фунтов плюс
три фунта на расходы за каждую поездку. Ярдман был уверен, что это заставит меня
переменить решение. Так оно чуть было и не случилось.
- Сколько таких поездок выходит за неделю? - спросил я.
- Все зависит от времени года. Да вы и сами знаете. После продажи годовичков - три,
во Францию - даже четыре. Иногда две. Иногда вообще никаких поездок.
- Так что, берете меня? - спросил я.
Его губы искривились - потом я понял, что это называется иронической усмешкой.
- Можете попробовать, - сказал он. - Если вам, конечно, понравится.
Работа состоит из того, что ты в нее вкладываешь. Три недели спустя, после Рождества, я
летел в Буэнос-Айрес с двенадцатью годовичками: четыре от "Старой Англии" и восемь от
других фирм. Все они были доставлены в пять часов холодным утром в аэропорт Гатвик. Серл
организовал их доставку и заказал документы в транспортной компании. Когда их выгрузили из
специальных автофургонов, они перешли под мое начало. Я проследил, чтобы их погрузили в
самолет, оформил документы на таможне и отправился в Латинскую Америку. Со мной летели
также двое конюхов, которым очень не понравилось, что место Питерса получил я. Каждый из
них очень надеялся на повышение, и с точки зрения человеческих отношений эта командировка
оказалась полным провалом. В остальном все прошло без осложнений. Мы прилетели в
Аргентину с четырехчасовым опозданием, и машины новых хозяев уже ждали свой груз. Я
опять выполнил все таможенные процедуры и проследил, чтобы каждый из пяти новых
владельцев получил то, что заказывал, а также все необходимые сертификаты в придачу. На
следующий день в самолет загрузили пушной товар, и в пятницу я снова был в Гатвике.
В субботу я один раз упал с лошади и один раз выиграл скачку в Сандауне. Воскресенье я
провел как обычно, а в понедельник вылетел в Германию с цирковыми пони. Через две недели я
валился с ног от усталости, но через месяц привык. Я приспособился к долгим перелетам, к
нерегулярному питанию, к бесконечным чашкам кофе, ко сну в сидячем положении на
брикетах сена на высоте десять тысяч футов. Оба конюха, Тимми и Конкер, немного поворчав,
взяли себя в руки, и мы в конце концов составили неплохую, немногословную, дельную
команду.
Моя семья, разумеется, пришла в ужас от моей новой работы и делала все, чтобы
заставить меня отказаться от нее. Сестра взяла назад вполне заслуженные упреки, отец был
убежден, что титул графа достанется кузену, ведь аэропланы - такие противоестественные и
опасные устройства, а мать была в истерике от того, что подумают знакомые.
- Это же работа поденщика, - причитала она.
- Не место красит человека, а человек место, - отвечал я.
- Но что скажут Филлихои?
- А не все ли равно?
- Эта работа не для тебя, - говорила мать, заламывая руки.
- Она меня вполне устраивает. Стало быть, это работа для меня.
- Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду совсем другое!
- Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, мама, и я с тобой не могу согласиться.
Человек должен делать то, что ему нравится. Это главное. И совершенно неважно, как на это
смотрят окружающие.
- Очень даже важно! - воскликнула она в полном отчаянии.
- Я терпел целых шесть лет, но терпению моему настал предел. И мир меняется. Кто
знает, вдруг то, чем я занимаюсь, станет через год самой модной профессией. Стоит мне
зазеваться, и половина моих знакомых попытается перехватить эту работу. Так или иначе, мне
эта работа нравится, вот и все.
Но убедить мать было невозможно, и она могла смотреть в глаза своим знакомым, лишь
делая вид, что ее сын поступил в эту контору, чтобы лучше узнать жизнь, и вообще все это
было просто шуткой.
Саймон Серл тоже поначалу отнесся к этому как к шутке.
- Ты у нас не задержишься, Генри, - доверительно говорил он. - Ты как-то плохо
сочетаешься с навозом. Я имею в виду твои темные костюмы с белоснежными рубашками.
Одна такая командировочка - и все!
Ровно через месяц, в пятницу, я зашел к Ярдману за конвертом с жалованьем, и мы
отправились с Серлом в его любимую пивную, где были цветные витражи и спертый воздух. Он
грузно опустился на табуретку у бара и заказал пинту. Я заплатил и заказал полпинты себе.
Саймон осушил чуть ли не всю кружку одним мастерским глотком. Слизнув языком с верхней
губы остатки пены, он поинтересовался:
- Ну, как кочевая жизнь?
- Нравится,
...Закладка в соц.сетях
