Жанр: Детектив
Банкир
.... — Он печально покачал головой и торжественно заявил тоном юного Соломона:
— Лошади разбивают вам сердце.
ГОД ВТОРОЙ: НОЯБРЬ
К моему несказанному восторгу, мультипликатор вышел в козыри. Двадцать
его рисованных фильмов шли по телевидению весь месяц, по будням, в самое
подходящее для такого рода юмора время — семь вечера, коща старшие дети
еще не спят, а родители отдыхают после работы. Вся страна сидела и хихикала,
а запыхавшийся мультипликатор звонил и требовал увеличить ссуду.
— Мне нужна приличная студия, а не этот перекрашенный амбар. И еще
художники, и дизайнеры, и звукооператоры, и оборудование.
— Отлично. — Я вклинился в первую же брешь. — Напишите все, что
вам требуется, и подъезжайте ко мне.
— Вы можете вообразить, — сказал он таким голосом, будто сам не
мог, — они купят столько фильмов, сколько я смогу сделать! Никаких ограничений!
Прямо умоляют, чтобы я не останавливался... Говорят: пожалуйста, работайте!
— Очень рад за вас, — искренне сказал я.
— Вы заставили меня поверить в себя, — сказал он. — Вы это сделали.
Мне столько отказывали, и я уже упал духом, но когда вы ссудили мне
деньги для начала, из меня будто пробку вышибли. Идеи просто валом пошли.
— И как, еще идут?
— Спрашиваете! У меня вчерне готовы следующие двадцать серий, мы над
ними работаем, а потом я начну новую партию.
— Кошмар, — сказал я.
— Оно так, братишка, жизнь поразительная штука. — Он положил трубку,
оставив меня улыбаться в пространство.
— Мультипликатор? — спросил Гордон.
Я кивнул.
— Взвился, как ракета.
— Поздравляю. — Искренняя теплота и веселое удовольствие звучали в
его голосе. Он благородный человек, подумал я. Нельзя причинить ему боль.
— Похоже, он выходит на мировой уровень.
— Дисней, Ханна Барбера, владыки наших сердец, — продекламировал
Алек с того конца комнаты.
— Хороший бизнес для банка. — Гордон посветлел. — Генри будет доволен.
В самом деле, доставить удовольствие Генри было нашей общей целью.
— Согласись, Тим, — заявил Алек, — что ты и сам порядочная ракета...
так в чем секрет?
— Поджигаешь фитиль и немедленно смываешься, — ответил я, будучи в
духе; он скомкал черновик и швырнул в меня, но промахнулся.
Вскоре он вышел по обыкновению за шестью экземплярами "Что Происходит...",
раздал пять из них и вскоре уже сидел развалясь на своем стуле и
со вкусом смаковал шестой.
Разоблачительные колонки, к счастью, со времени пятипроцентного скандала
обходили "Эктрин" стороной, но, как выяснилось, некоторые наши коллеги
не были столь удачливы.
— Знаете ли вы, — заговорщически начал Алек, — что коекто из соседей-финансистов
имеет маленький гешефт на стороне? Менеджеры по инвестициям
дают платные советы брокерам.
— Откуда сведения? — Гордон оторвал взгляд от гроссбуха.
Алек помахал газетой.
— Евангелие от сороки.
— Евангелие означает "благая весть", — сказал я.
— И все-то тебе известно. — Он ехидно покосился на меня и принялся
читать вслух: — "Вопреки распространенному мнению, отнюдь не все так называемые
менеджеры в торговых банках отличаются корпоративным аристократическим
благородством". — Он зыркнул исподлобья. — Ну-ка, повтори, что ты
сказал. — И продолжал читать: — "По нашим сведениям, четверо менеджеров
из одного такого учреждения уютно дополняют свой средний заработок, частным
порядком переправляя фондовые средства трем биржевым брокерам. Имена будут
раскрыты в нашем следующем номере. Читайте эту же страницу".
— Такое случалось и раньше, — философски заметил Гордон. — И будет
случаться потом. Искушение есть всегда. — Он нахмурил брови. — Тем не менее
меня удивляет, что их старшие управляющие и директора этого не замечали.
— Зато теперь заметят, — хихикнул Алек. — Это уж точно.
— Да это чертовски легко, — размечтался я. — Заложить в компьютер
программу, отслеживающую жульничество, и мы сможем предупредить распространение
поветрия в "Эктрине".
— Это возможно? — удивился Гордон. — Мм... Сделать объединенную
программу, в которую заносится каждая сделка отдела инвестиций с любым биржевым
брокером, со всеми подробностями, и тогда проверить легко. Любую неожиданность
можно будет засечь
— Но это же дикая работа, — сказал Гордон.
Я покачал головой.
— Не думаю. Я там приручил программиста, могу его загрузить, если
хотите.
— Давайте поговорим с остальными. Посмотрим, что они скажут.
— Отдел инвестиций вскинется, — сказал Алек. — Начнутся вопли оскорбленной
добродетели.
— Это защитит их от подобных инсинуаций. — Гордон указал на листки
"Что Происходит...".
Правление согласилось, и в результате я два дня просидел с программистом,
сооружая плотину против возможных утечек.
Гордону в эти дни вроде бы хуже не становилось, его болезнь внешне не
прогрессировала. Что он чувствовал внутри, узнать было трудно, поскольку
сам он не говорил и терпеть не мог, когда его спрашивали. Но в те несколько
раз, когда я видел Джудит после Пасхи, она говорила, что ему настолько хорошо,
насколько можно было надеяться.
Лучшим из этих случаев было июльское воскресенье, когда Пен устраивала
в своем клэфемском доме прием; предполагался обед на открытом воздухе,
но лето расстроило планы холодным ветром. Внутри оказалось намного приятнее,
поскольку Пен приготовила подписанные карточки с местами за длинным
обеденным столом и посадила меня рядом с Джудит, а Гордона по правую руку
от себя.
Остальные гости запомнились смутно, в большинстве это были врачи разных
специальностей или фармацевты, подобно хозяйке. Джудит и я, вежливо перемолвившись
с соседями по сторонам, большую часть времени беседовали друг
с другом, ведя два разговора одновременно, один вслух, один на языке взглядов;
и прекрасно друг друга понимали.
Когда большая часть гостей покинула дом, Гордон, Джудит и я остались
пособить Пен с уборкой того, что она определила как "за семь обедов — один
ответ".
То был день, когда представилась естественная возможность коснуться
друг друга, когда поцелуи и объятия, самые теплые, соответствовали случаю,
когда весь мир мог наблюдать за Джудит и мной и не видеть между нами ничего,
кроме прочной и спокойной дружбы: день, когда мне, как никогда, отчаянно
захотелось быть с ней рядом.
С тех пор я видел ее еще дважды; оба раза она заходила за Гордоном в
банк, поскольку они вместе куда-то собирались. Оба раза я выкраивал пять
минут, чтобы побыть с ней, напряженно держась в рамках любезности — просто
сослуживец Гордона, занимающий разговором его жену, пока сам Гордон разделывался
с делами.
Жены, как правило, не приходили в банк: мужья обыкновенно присоединялись
к ним там, куда они направлялись. Во второй раз Джудит сказала:
— Я не хочу часто так делать. Я просто хотела увидеть вас, если уж
вы оказались поблизости.
— Я всегда здесь, — сказал я. Она кивнула. Она была сдержанной и
спокойной, как всегда, одетая в скромное, но изящное голубое платье, открывающее
жемчуга. Каштановые волосы блестели, глаза сияли, нежные губы тронула
улыбка; и было в ней врожденное и неосознанное очарование.
— Я иногда... ну... испытываю жажду, — сказала она.
— А я так постоянно, — шутливо сказал я.
Она сглотнула.
— Просто бывает момент...
Мы стояли в вестибюле, не касаясь друг друга, в ожидании Гордона.
— Просто увидеть тебя... — Она словно не была уверена, понимаю ли
я, но я понимал.
— То же самое со мной, — признался я. — Иногда думаю: прийти в
Клэфем, постоять под окнами... Просто увидеть, как ты идешь в булочную.
Просто увидеть тебя, хоть на мгновение.
— Ты серьезно?
— Но я не прихожу. Ты ведь можешь послать за хлебом Гордона.
Она тихонько хихикнула, помня, что находится в банке; тут появился и
муж, на ходу торопливо сражаясь с рукавами пальто. Я бросился помочь ему, а
он сказал жене:
— Прости, дорогая, застрял на телефоне, знаешь, как это бывает.
— Я была очень рада, — она поцеловала его, — поболтать с Тимом. --
Великолепно. Ну, мы готовы?
Они отправились к своим вечерним радостям, помахали на прощанье и оставили
меня тщетно разрываться на части.
Однажды в ноябре Гордон сказал в офисе:
— Не хотите ли прийти в воскресенье к нам на обед? Джудит говорит,
что уже сто лет вас по-настоящему не видела.
— С радостью.
— Джудит сказала, что придет Пен.
Пен, моя подруга. Моя дуэнья.
— Отлично, — решительно сказал я. — Чудесно.
Гордон удовлетворенно кивнул и пожаловался, что, увы, не получится
повторить прошлое Рождество, они с Джудит так радовались тогда. Они собираются
к его сыну и невестке в Эдинбург, давно обещали; к сыну от первой,
давно покойной жены и внукам, двойняшкам семи лет.
— Вы повеселитесь, — сказал я с завистью.
— Это маленькие горластые бандиты.
Зазвонил его телефон, тут же звякнул мой, и заимодавство пошло своим
чередом. Надо бы и мне, подумал я, стать почтительным сыном и провести Рождество
с матерью в Джерси, как она хотела, и мы будем смеяться и играть в
трик-трак, и я, как обычно, опечалю ее тем, что не привезу с собой подругу,
предполагаемую производительницу маленьких бандитов.
— Почему же, милый, — как-то спросила она меня несколько лет назад
почти с отчаянием, — ты не выберешь одну из этих вполне приличных девушек
и не женишься на ней?
— Ни с одной из них я не хотел бы провести всю свою жизнь.
— Но ты же спишь с ними?
— Да, мама.
— Ты чересчур привередлив.
— Должно быть, так.
— Ты не можешь вечно оставаться одиноким, — недовольно сказала она.
— У других сыновья умеют заводить себе постоянных подруг, иногда живут с
ними многие годы, хоть и не женятся, так почему ты не можешь?
Я улыбнулся подстрекательству к тому, что когда-то называлось грехом,
поцеловал ее и сказал ей, что предпочитаю жить один, но когда-нибудь найду
совершенную девушку и полюблю навеки; и вот не успел я оглянуться, как нашел
ее, замужем за другим.
Подошло воскресенье, и я отправился в Клэфем, отведать привычной
горькой сладости.
За обедом я на пробу упомянул, что видел мальца, который пытался
убить Кальдера, и они отреагировали так живо, как я и ожидал. Гордон сказал:
— Вы, конечно же, сообщили в полицию?
А Джудит добавила:
— Он опасен, Тим.
Я покачал головой.
— Нет. Не думаю. Надеюсь, что нет. — Я криво улыбнулся и рассказал
им все про Рикки Барнета и Индийского Шелка, и давление обстоятельств, которое
привело к попытке применить нож. — Не думаю, что он повторит что-либо
подобное. Он уже так вырос после этого, что чувствует себя другим человеком.
— Надеюсь, что вы правы, — вздохнул Гордон.
— Подумать только, что Индийского Шелка купил именно Дисдэйл, --
сказала Пен. — Разве не странно?
— Притом, что он утверждал, будто стеснен в средствах, и пожелал
продать места в ложе в Аскоте, — добавила Джудит.
— М-м... — сказал я. — Но после того, как Кальдер вылечил лошадь,
Дисдэйл чуть не сразу ее продал и получил немалую прибыль, как я понял.
— В этом весь Дисдэйл, — осуждающе сказал Гордон. — Отчаянно рисковать,
ставить на карту все до последнего гроша, хватать добычу, если повезет,
и быстро смываться. — Он усмехнулся. — К Аскоту, по-моему, он
спустил всю прибыль с Индийского Шелка и остался при своих. Люди его склада
легко наживают тысячи и так же легко их теряют.
— Он должен испытывать колоссальную веру в Кальдера, — задумчиво
сказала Пен.
— Не такую уж колоссальную. Пен, — сказал Гордон. — Вдвое больше
того, что живодер заплатил бы за тушу.
— А ты бы купил умирающую лошадь? — спросила Джудит. — То есть если
бы Кальдер сказал, мол, купи, и я ее вылечу, ты бы ему поверил?
Гордон с нежностью взглянул на нее.
— Я не Дисдэйл, дорогая; не думаю, чтобы я ее купил.
— И именно так, — подчеркнул я, — Фред Барнет лишился Индийского
Шелка. Он думал, что могущество Кальдера — один обман, и не захотел швыряться
такими деньгами, только чтобы это проверить. Но Дисдэйл захотел. Купил
лошадь и, по-видимому, заплатил Кальдеру... который похвастался своим
успехом по телевидению и чуть не был убит за это.
— Вся эта история — ирония судьбы, — сказала Пен, и мы продолжили
несвязную дискуссию за кофе.
Я остался до шести, потом Пен ушла в свою лавочку — она работала в
воскресенье вечером, — а Гордон к этому времени устал, и я поехал домой в
Хэмпстед в обычном состоянии послеДжудит: полу-насытившийся-полуголодный.
К концу ноября по приглашению Оливера Нолеса я отправился на еще один
воскресный обед, на этот раз на конный завод в Хартфордшире.
Ничего удивительного, что это оказался один из школьных выходных
Джинни и она появилась и свистнула Сквибсу, который семенил за мной через
дворы.
— А вы знаете, что у нас здесь было в мае сто двадцать две кобылы
одновременно? — похвасталась она.
— Немало, — поразился я.
— Получилось сто четырнадцать жеребят, и только одна кобыла и двое
жеребят умерли. Просто невероятный рекорд, правда?
— Твой отец — большой мастер.
— Как и Найджел, — нехотя признала она. — Отдадим ему должное.
Не удержавшись, я улыбнулся.
— Его сейчас здесь нет, — сказала Джинни. — Он вчера поехал в Майами,
валяться на солнышке.
— Найджел?
Она кивнула.
— Он каждый год в это время уезжает. Говорит, что набирается сил перед
зимой.
— И всегда в Майами?
— Ему там нравится.
Поместье вновь было таким, каким я увидел его впервые: тот же стылый
холод ноября, то же неспешное, тихое созревание. Джинни, уютно закутавшись
в пухлую куртку, выдала нескольким кобылам в первом дворе морковки из кармана
и повела меня без задержки мимо пустых загонов, мимо второго двора,
двора жеребят и случного сарая.
Наконец мы, как всегда, очутились на дворе жеребцов, где любопытство
заставило обитателей выглянуть наружу, едва они заслышали наши шаги. Джинни
с отцовским апломбом одарила их морковками и лаской, и Сэнд-Кастл милостиво
позволил ей погладить его по храпу.
— Он сейчас тихий, — сообщила она. — В это время года он на пониженном
питании.
Я почувствовал, какая масса знаний скрывается за простыми словами.
— Чем ты собираешься заниматься, когда окончишь школу?
— Вот этим, разумеется. — Она потрепала жеребца по шее. — Помогать
папе. Как его ассистент.
— И больше ничего?
Она помотала головой.
— Я люблю жеребят. Я вижу, как они рождаются, и слежу, как они растут.
И не хочу ничего другого и не захочу никогда.
Мы покинули жеребцов и прошли между загонами, населенными кобылами и
жеребятами, по тропинке к Уотчерлеям. Сквибс трусил впереди и метил столбы
ограды. Хозяйство соседей, чье ветхое состояние я только мельком увидал,
погнавшись за сбежавшими пятью миллионами, оказалось нынче почти таким же
опрятным, как и метрополия; покраска была явно обновлена, и бурьян напрочь
исчез.
— Папа не выносит беспорядка, — сказала Джинни, когда я прошелся
насчет чистки оружия. — Уотчерлеям правда крепко повезло, что папа и аренду
выплачивает, и хозяйство приводит в порядок, и нанимает их присматривать
за животными в конюшне. Может, Боб и ворчит немного, что он себе не хозяин,
но Мэгги говорила мне только на прошлой неделе, что она во веки веков благодарна
Кальдеру Джексону, который украл у них дело.
— Вряд ли он украл его, — мягко возразил я. — Ну, вы знаете, что я
хочу сказать. Если вы такой зануда, скажите лучше. — Она хихикнула. — А
Мэгги наконец купила себе кое-что из одежды, и я за нее рада.
Мы вошли во двор, заглянули в денники, и Джинни извлекла последние
морковины и приласкала обитателей, и кобыл, и подросших жеребят, и поговорила
с ними, и все они приветливо тянулись к ее рукам, нежно обнюхивая ее и
пофыркивая. Вокруг нее был мир, она была в мире, и там, где она находилась,
утихала растущая боль.
ГОД ТРЕТИЙ: АПРЕЛЬ
Отправившись, как обычно, за "Что Происходит...", Алек вернулся с букетом
желтых тюльпанов, и теперь они стояли у него на столе в пивной кружке,
излучая сиянье весны, прямые, как гвардейцы.
Гордон писал заметки; почерк его сделался еще мельче. Двое старших
коллег считали дни до пенсии. Жизнь офиса; обычный день.
Мой телефон зазвонил, и я, не отрываясь от письма человека, который
выращивал помидоры и просил продлить ему ссуду (поскольку ему вот сию минуту
понадобилась новая теплица величиной в пол-акра), не сразу нашарил трубку.
— Это Оливер Нолес, — сказал голос. — Это вы, Тим?
— Привет, — тепло отозвался я. — Как у вас, все в порядке?
— Нет.
Слово прозвучало болезненно резко, и я весь подобрался мысленно и физически.
— В чем дело?
— Вы можете приехать? — спросил он, не отвечая прямо. — Я очень
обеспокоен. Я хочу с вами поговорить.
— Что ж... Воскресенье вас устроит?
— Вы можете приехать сегодня? Или завтра?
Я мысленно прикинул объем работ и число деловых встреч.
— Давайте тогда завтра вечером. Если дело касается банка.
— Дело касается банка. — Тревога в его голосе была слышна совершенно
отчетливо и с легкостью сообщалась мне.
— Вы не можете сказать, в чем проблема? — спросил я. — Сэнд-Кастл
в порядке?
— Не знаю, — был ответ. — Поговорю с вами, когда вы приедете.
— Но, Оливер...
— Слушайте, — прервал он. — Сэнд-Кастл в добром здравии, он не
сбежал и ничего не натворил. Сложно объяснить по телефону. Мне нужен ; ваш
совет, вот и все.
Больше он ничего не сказал и оставил меня с заглохшей трубкой в руке
и мерзким осадком неопределенности в душе.
— Сэнд-Кастл? — спросил Гордон.
— Оливер говорит, что он в добром здравии.
— Эта лошадь застрахована от всего — и на чудовищную сумму, так что
особо не тревожьтесь, — отмахнулся Гордон. — Это что-нибудь малозначительное.
По голосу судя, это отнюдь не было малозначительно, и когда я на следующий
день оказался на конном заводе, выяснилось, что значило это много.
Оливер выскочил навстречу мне, когда я только подрулил к стоянке перед фасадом,
и на его лице были явственно видны глубокие морщины, которых я не
помнил.
— Заходите, — сказал он, стиснув мою руку. — Я серьезно боюсь. Я
не знаю, что мне делать.
Мы прошли в дом, в контору-гостиную, и он указал мне на кресло.
— Сядьте и прочтите. — Он подал мне письмо. Никаких "прекрасная погода"
и "как поживает Джинни"; только эта отрывистая команда. Письмо было
датировано 21-м апреля.
"Дорогой Оливер!
Я не выражаю недовольства, поскольку, заплатив взнос, получаешь всего
лишь шанс, но вынуждена сообщить вам, что жеребенок Сэнд-Кастла у моей кобылы
Стальной Пружины родился с половиной уха. Это самочка, кстати говоря,
и, полагаю, на ее скорости это не скажется, но ее внешний вид безнадежно
испорчен. Очень печально.
Надеюсь увидеть вас в ближайшее время на торгах. Ваша Джейн".
— Это очень плохо? — хмуро спросил я. Вместо ответа он молча подал
мне второе письмо. Оно гласило:
"Уважаемый м-р Нолес!
Вы просили сообщить вам, как пройдут роды у моей кобылы Жирандетты,
которая вам так пришлась по душе. Она благополучно произвела на свет чудесного
жеребенка мужского пола, но, к несчастью, он умер через шесть дней. Мы
сделали вскрытие, и выяснилось, что у него были деформированы сердечные
клапаны, что-то наподобие врожденного порока сердца.
Это большой удар для меня, в денежном смысле тоже, но что поделаешь,
такова жизнь. Искренне ваш,
Джордж Пейдж".
— А теперь это, — сказал Оливер и подал мне третье письмо.
Бланк со штампом хорошо известного и весьма уважаемого конного завода;
само письмо короткое, бесстрастное.
"Уважаемый сэр!
Жеребенок женского пола рожден 31 марта от Корн.
Производитель: Сэнд-Кастл. Деформированы передние ноги. Уничтожен".
Я вернул Оливеру письма и с растущим предчувствием спросил:
— Насколько часты вообще такие уродства?
Оливер сдавленно произнес:
— Случаются. Иногда случаются. Но эти письма — еще не все. Было два
телефонных звонка — один этой ночью. Еще два жеребенка погибли от порока
сердца. Еще два! Всего пятеро с отклонениями. — Черные зрачки-впадины уставились
на меня. — Это уже слишком. — Его передернуло. — А что же другие
тридцать пять? Надеюсь... надеюсь, им больше...
— Если вы ничего не слышали, значит, они определенно в порядке.
Он безнадежно покрутил головой.
— Кобылы разбросаны по всей стране. Они приносят жеребят там, где им
предстоит следующее спаривание. Никакой обязательной причины нет, чтоб управляющие
конными заводами сообщали мне, когда родился жеребенок и как он
выглядит. То есть некоторые поступают так из любезности, но они не обязаны,
как и я. В смысле как владелец кобылы, а не менеджер жеребца.
— Да, понимаю.
— Так что могут быть и другие жеребята с деформациями... просто я о
них не слышал.
Последовала долгая напряженная пауза; в мои банковские мозги медленно
закрадываются холодный ужас. На лбу Оливера выступила испарина, угол рта
задергался: он попытался разделить свою тревогу на двоих и вместо того удвоил
ее.
Телефон внезапно зазвонил, заставив нас обоих подпрыгнуть.
— Ответьте, — попросил хозяин. — Пожалуйста.
Я открыл было рот, желая возразить, что это всего лишь обычный звонок,
звонить могут по любому поводу; потом просто поднял трубку.
— Оливер Нолес? — спросила трубка.
— Нет... Это его помощник.
— Ага. Так вы передадите ему сообщение?
— Да, конечно.
— Скажите ему, что Патрик О'Марр ему звонил, из Лимбэллоу, Ирландия.
Уловили?
— Да, — сказал я. — Продолжайте.
— Это про жеребенка, что у нас родился три или четыре недели тому.
Наверное, лучше будет мистеру Нолесу узнать, что нам пришлось его уничтожить,
и я прошу прощения за скверные новости. Вы слушаете?
— Да, — сказал я, чувствуя пустоту в животе.
— Бедняга малыш родился вроде как со свернутым копытом. Ветеринар
сказал, что оно может выпрямиться через неделькудругую, но оно не выпрямилось.
Мы сделали рентген, оказалось, что путовая кость и роговой башмак
сросшиеся и недоразвитые. Ветеринар сказал, что им уже не развиться правильно
и малыш ходить не сможет, что уж говорить о скачках. А так был чудный
пацан, по всем прочим статьям. В общем, я звоню потому, что мистеру Нолесу,
ясное дело, хочется, чтобы первый приплод от Сэнд-Кастла принес ему
славу, так я объясняю, что наш малыш не годится. Пинк Родес, так кобылу зовут.
Скажете ему, ладно? Пинк Родес. Ее здесь будут случать с Даллатоном.
Чудная кобылка. У нее все прекрасно, передайте мистеру Нолесу.
— Да, — сказал я. — Мне очень жаль.
— Ну, дело такое. — Окультуренный ирландский акцент не выдавал особого
отчаяния. — Хозяин кобылы убивается, это уж точно, да ведь у него наверняка
есть страховка на случай рождения мертвого или уродца, так что всего
и делов — подождать год и попытать счастья еще разок.
— Я передам мистеру Нолесу, — сказал я. — И спасибо, что дали нам
знать.
— Сожалею и вообще, — откликнулся голос. — Ну, всякое бывает.
Я медленно положил трубку, а Оливер тупо сказал:
— Еще один? Только не еще один.
Я кивнул и пересказал ему все, что сообщил Патрик О'Марр.
— Значит, шесть, — отрывисто буркнул Оливер. — А Пинк Родес... это
та кобыла, которую вы видели с Сэнд-Кастлом ровно год назад.
— Да? — Я мысленно вернулся к тому величественному бракосочетанию,
обещавшему так много. Несчастный маленький жеребенок, зачатый в радости и
родившийся со сросшимся копытом.
— Что же мне делать? — пробормотал Оливер.
— Достаньте страховой полис Сэнд-Кастла.
Он смотрел на меня, не видя.
— Нет, с кобылами. У нас здесь сейчас все кобылы, которые в этом году
намечены для Сэнд-Кастла. Они все ожеребились, кроме одной, и почти все
уже покрыты. То есть... уже на подходе второй приплод, и если они... если
все они... — Он остановился, точно язык отказывался ему повиноваться. — Я
не спал ночь.
— В первую очередь, — повторил я, — надо просмотреть полис.
Он протянул руку к шкафу и безошибочно выдернул из плотного ряда скоросшивателей
нужный документ, многостраничное дело, отпечатанное частью типографским
способом, частью на машинке. Я раскрыл его и обратился к Оливеру:
— Как насчет кофе? Это затянется надолго.
— Ох. Да, конечно. — Он неуверенно огляделся кругом. — Где-то тут
что-то было к обеду. Пойду воткну вилку. — Он помолчал, затем добавил для
ясности: — Кофеварка.
Я знал состояние, когда язык говорит одно, а мысли прикованы к другому.
— Хорошо, — сказал я. — Отлично.
Он кивнул; его мыслительный механизм давал перебои, и я догадывался,
что, когда он доберется до кухни, ему придется долго вспоминать, зачем он
туда шел.
Страховой полис был составлен на профессиональном жаргоне, непонятном
клиенту, и до отказа напичкан труднопроизносимыми словами и предложениями,
чей смысл был ясен лишь тому, кто посвятил этому жизнь. По этой причине я
читал его с большой осторожностью, медленно, внимательно, от слова до слова.
Там было множество определений "несчастного случая" и оговорено число
ветеринарных врачей, с которыми необходимо проконсультироваться, дабы они в
письменном виде представили свои заключения, прежде чем Сэнд-Кастл (в дальнейшем
именуемый "жеребец") по необходимости должен будет подвергнуться гуманной
ликвидации по той или иной причине. Были оговорены виды переломов,
отдельно поименованы кости, которые не поддавались заживлению, а также упомянуты
возможные повреждения мышц, нервов и сухожилий, не дающие основания
для ликвидации, исключая те степени сложности, при которых жеребец в действительности
не может стоять.
Помимо вышеозначенных оговорок жеребец считался застрахованным на
случай смерти от любых естественных причин, на случай гибели в аварии, если
произойдет непредвиденный побег (эту возможность следовало всемерно предотвращать,
грубая небрежность служила основанием для отказа), на случай смерти
в огне при пожаре конюшни, на случай смерти, умышленно
...Закладка в соц.сетях
