Жанр: Детектив
Банкир
...р, вынужден был давать один и тот же ответ
бесчисленное множество раз.
— Это зависит от жеребца, — сказал он. — Некоторые могут покрыть
одну кобылу утром, другую вечером и продолжать в том же духе несколько
дней. У других нет такой жизненной силы или такого желания. Время от времени
попадаются весьма пугливые и разборчивые жеребцы. Некоторые и близко не
подойдут к одним кобылам, зато охотно спариваются с другими. Тогда может
оказаться, что они будут покрывать одну кобылу раз в две недели. Понимаете,
жеребцы ведь не машины, они такие же личности, как и все прочие.
С Найджелом на подхвате Ленни вывел Сэнд-Кастла со двора; длинные
гнедые ноги величаво вымахивали рядом с почти бегущим трусцой маленьким человеком.
— Сэнд-Кастл справится с кобылами, — решительно повторил Оливер. --
Большинство жеребцов справляются.
Мы задержались, чтобы Оливер раздал по две морковки и по шлепку Ротабою
и Летописцу, так что своими глазами не видели катастрофу. Мы услышали
отдаленный треск, и вскрик, и глухой топот быстрых копыт. Оливер побелел и
кинулся к месту несчастья. Я сорвался и побежал за ним. Ленни лежал под одной
из стоек крашеной белой ограды малого загона, ошарашенно пытаясь подняться.
Сэнд-Кастл, свободный и возбужденный, вырвался на одну из дорожек
между большими загонами и понесся со сногсшибательной скоростью, должно
быть, принимая белые перекладины за ограды скакового круга.
Найджел стоял у распахнутых ворот малого загона, широко раскрыв рот,
точно окаменев от потрясения. Он еще не обрел дара речи, когда мы с Оливером
добежали до него, но по крайней мере начал шевелиться.
— Ради Христа! — завопил Оливер. — Беги! Возьми "Лендровер". Если
он пробежит через Уот-черлеев, он выскочит на дорогу. — Оливер бросился к
своему дому, оставив частично оклемавшегося Найджела, который, шатаясь,
двинулся к коттеджу, наполовину скрытому за двором жеребцов.
Ленни наконец поднялся и стал оправдываться, но мне было некогда слушать.
Не привыкший к таким проблемам, понятия не имея, как лучше ловить
сбежавших лошадей, я просто пустился по следу Сэнд-Кастла, по его пути между
загонами, и увидел, как он исчезает за изгородью далеко впереди.
Я мчался по травянистой дорожке между заборами, мимо нелюбопытных кобыл
в загонах, думая, что мои короткие январские каникулы со скоростным
спуском на лыжах в Гштаде должны же принести наконец практическую пользу;
обнаружилось, что сейчас в моих ногах гораздо больше мышц, чем тогда, в
июле.
Когда я был здесь в последний раз, изгородь между хозяйством Оливера
Нолеса и пришедшей в упадок уотчерлеевской лечебницей была цельным тернистым
рубежом; теперь в ней были три или четыре широких пролома, и перейти с
одной стороны на другую было легко. Я продрался через первый попавшийся
пролом и почти неосознанно заметил, что обветшание Уотчерлеев не только
приостановилось, но даже частично пошло вспять: выросли новые ограды, по
крышам прошлась рука ремонтников.
Через заросшее чертополохом поле, где не было и духу СэндКастла, через
пока еще неотремонтированные ворота, настежь распахнутые и висевшие на
сломанных петлях, я побежал к строениям конюшни. Пробравшись между грудами
щебня и ржавого железа, я достиг собственно двора и обнаружил Джинни, которая
оглядывалась с рассеянным беспокойством, и мужчину с девушкой, что вопросительно
смотрели на нее.
Джинни увидала, что я бегу, и ее первое безотчетно радостное движение
почти сразу сменилось тревогой.
— Что такое? — спросила она. — Кобыла сбежала?
— Сэнд-Кастл.
— Ох, нет! — Это был вопль отчаяния. — Он может выскочить на дорогу.
— Она рванулась с места бегом, а я побежал за ней; из двора Уотчерлеев,
в обход их полуразвалившегося дома, и дальше по короткой, заросшей
бурьяном подъездной дорожке в грозный внешний мир, где любая машина без
труда может убить лошадь.
— Нам его никогда не поймать, — сказала Джинни, когда мы выбрались
на дорогу. — Бежать бессмысленно. Мы же даже не знаем, куда он побежал. --
Она была страшно расстроена, слезы наполняли глаза и текли по щекам. — Где
папа?
— Скорее всего объезжает кругом в машине, смотрит. А Найджел в "Лендровере".
— Я слышала, как лошадь проскакала через Уотчерлеев, — сказала она.
— Я была в стойле с жеребенком. Даже не думала... То есть я думала, должно
быть, это кобыла...
Перед нами на огромной скорости пронеслась машина, вплотную за ней
еще две, по крайней мере шестьдесят миль в час, одна из них впритык обошла
тяжелый грузовик с прицепом, который, должно быть, спешил на воскресенье в
родное гнездо. При одной мысли о жеребце на месте такого побоища по коже
буквально поползли мурашки, и тут я наконец начал верить в его неминуемую
гибель. Один из этих груженых монстров наверняка его собьет. Он испугается
посреди дороги, метнется в сторону, неуправляемый, безнадежно уязвимый...
пять миллионов фунтов станут причиной дорожного происшествия.
— Свернем сюда, — сказал я, указывая влево. С той стороны с грохотом
вынырнул мотоциклист, на лицо надвинут черный козырек, едет слишком
быстро, чтобы затормозить.
Джинни резко мотнула головой.
— Папа и Найджел поедут по дороге. Но тут есть грунтовая тропа... --
Она махнула рукой наискось через трассу. — Он может просто наткнуться на
нее. А там немного в гору, и даже если он не пойдет туда, так мы по крайней
мере увидим его оттуда... оттуда видна дорога... Я там часто езжу. — Не
договорив, она опять бросилась бежать, а я старался держаться за ней. Ее
лицо исказилось от напряжения, и я столько же сочувствовал ей, сколько боялся
за лошадь. Сэнд-Кастл был застрахован — я самолично проверил полис,
— но престиж Оливера Нолеса нет. Побег и гибель первого высококлассного
жеребца, появившегося на его попечении, вряд ли послужит рекламой его будущему
бизнесу.
Грунтовая тропа была грязная, разъезженная и скользкая от недавнего
дождя. Еще на ней было великое множество следов лошадиных копыт, одни свежие,
другие старые и перекрытые поверх. На бегу я указал на них Джинни и
спросил, задыхаясь, может ли она узнать среди них следы Сэнд-Кастла.
— Ох! — Она внезапно остановилась на полном ходу. — Да. Конечно.
Он Не подкован. Кузнец вчера приходил. Папа сказал... — Она с сомнением
рассматривала землю. — ...Он пока оставит его без подков, потому что собирается
сделать под них кожаные вкладыши... Я не прислушивалась. — Она показала
пальцем. — Наверное, это он. Вот эти новые отпечатки... похоже на
его следы, правда. — Она вновь бросилась бежать по тропе, теперь подстегиваемая
надеждой так же, как ужасом, ладненькая в джинсах, свитере и ботинках
для верховой езды, после всего этого принудительного бега трусцой.
Я бежал позади нее, думая, что грязь все равно легко отмоется с ботинок,
носков и штанин. Дорога резко пошла в гору и стала сужаться, теснимая
нагими колючими кустами; путаница отпечатков копыт безжалостно вела все
дальше и дальше.
— Пожалуйста, будь там, — молила Джинни, — ну пожалуйста, будь
там. — Ее ноги неутомимо двигались, как поршни, на лице застыло страдание.
— Ой, пожалуйста... пожалуйста...
Муки юности, подумал я. Такие настоящие, такие всепоглощающие... такие
памятные. Тропа обогнула кусты и внезапно вынырнула на поляну, где по
сторонам расквашенной колеи росла трава; и там стоял Сэнд-Кастл, вскинув
голову, трепетными ноздрями втягивая ветер; коричневое с черным животное,
олицетворение силы, и красоты, и величия.
Джинни враз замерла и неистово вцепилась в мою руку.
— Не двигайтесь, — прошептала она. — Я сама. Стойте здесь. Не шевелитесь.
Пожалуйста, не шевелитесь.
Я послушно кивнул, подчиняясь ее опыту. По виду жеребца было ясно,
что он сорвется с места от легчайшего неосторожного движения. Его бока мелко
дрожали, ноги напряженно застыли, хвост беспокойно дергался вверх и
вниз. Он перепуган, внезапно понял я. Он здесь не дома, растерян, не знает,
куда бежать. Он никогда раньше не был на свободе, но его инстинкты еще дики,
еще противятся поимке. Лошади никогда по-настоящему не бывают укрощены,
они только приучаются к неволе.
Джинни направилась к нему, нарочно напевая вполголоса и держа руки
ладонями кверху, предлагающим жестом, хотя ей нечего было предложить.
— Ко мне, мальчик мой, — приговаривала она. — Иди ко мне, хороший
мальчик, все хорошо, иди сюда.
Конь наблюдал за ней, как будто никогда до этого не видел человека;
его тело неуловимо вздрагивало от страха. Веревка свисала с его ошейника,
ее свободный конец свернулся на земле; и я задумался, сможет ли Джинни
удержать жеребца, если поймает, когда Ленни со всей своей силой его не
удержал.
Джинни была уже в шаге от лошадиных ноздрей, протягивая раскрытую левую
руку и медленно пододвигая правую ему под челюсть, добираясь до самого
ошейника, а не до веревки; ее голос превратился в успокаивающее мурлыканье,
и мои напряженные мышцы стали расслабляться.
В последнюю секунду Сэнд-Кастл свел все на нет. Он пронзительно
взвизгнул, крутанулся, свалив Джинни на колени, сделал два скачка к густой
полосе кустарника, вновь развернулся, прижал уши и, взяв с места в карьер,
поскакал ко мне. За мной лежала открытая тропа, вниз по склону холма, назад
к мясорубке большой дороги.
Боковым зрением я видел, как Джинни с безумным усилием старается подняться
на ноги. Не думая особенно ни о чем, только, может быть, помня, что
означает эта лошадь для ее семьи, я, вместо того чтобы отскочить, прыгнул
навстречу жеребцу, попытался схватить его за ошейник, промахнулся и вцепился
в веревку.
Он едва не вырвал мне руки из суставов и содрал всю кожу с ладоней.
Он рывком опрокинул меня в грязь и втоптал в нее мои ноги. Я все равно обеими
руками прирос к веревке, ударился о его плечо и колено и скорее с помощью
веса, чем умения, оттянул его с тропы в кусты.
Фактически кусты сработали как якорь. Он не смог бы протащить меня
через них, даже если бы я не тянул за веревку; а я неуклюже пытался зацепить
ее за ветви потолще, чтобы выиграть в силе, и что-то у меня получалось.
Сэнд-Кастл остановился посреди кустов, раздраженно приняв неизбежное,
беспокойно дергая головой, дрожа, но больше не пытаясь удариться в паническое
бегство. Из-за поворота тропы выбежала Джинни, и вид у нее был, если
это возможно, еще более обезумевший. Когда она увидела меня, то споткнулась,
чуть не упала и бросилась ко мне, не сдержав крик.
— Господи, какое счастье, какое счастье, как же вы могли, он ведь
мог убить, не надо было этого делать, спасибо, какое счастье... дорогой вы
мой. — Она без сил опустилась рядом со мной и, как ребенок, утерла глаза и
нос о мой рукав.
— Ну, — практично сказал я, — и что нам с ним теперь делать?
После обсуждения мы решили, что я с Сэнд-Кастлом останусь тут, а
Джинни пойдет и найдет Найджела или своего отца. Ни я, ни она не были столь
самонадеянны, чтобы вести нашу находку домой без подкрепления.
Когда она ушла, я составил опись повреждений. Что касается испорченной
одежды, это отстирается, а кожа — до свадьбы заживет. Ноги мои хотя и
покрылись синяками, но действовали, никаких переломов, ничего страшного. Я
скомкал носовой платок и зажал его в правой ладони, которая слегка кровоточила,
и подумал, что привычка бросаться на всяких сбежавших жеребцов и
мальчишек с ножами когда-нибудь может выйти мне боком.
Оливер, Джинни, Найджел и Ленни всей толпой подъехали в "Лендровере";
мотор скрежетал, и колеса буксовали в грязи. СэндКастл, к их явному облегчению,
был после проверки объявлен здоровым, и Оливер сурово сказал мне,
что "никто, никогда, повторяю, никогда не должен пытаться останавливать
взбесившуюся лошадь таким манером".
— Виноват, — сказал я.
— Вы могли погибнуть.
— Так и Джинни сказала.
— Неужели вам это не пришло в голову? — почти со злостью крикнул
он; сказались последствия испуга. — Вы не подумали?
— Нет, — искренне сказал я. — Я просто сделал.
— Никогда больше так не делайте, — сказал он. — И спасибо. — Он
остановился, проглотил невысказанное и попытался неловко пошутить: — Спасибо,
что позаботились о моем капиталовложении.
Ленни с Найджелом принесли уздечку с удилами, а также жуткого вида
подгубную цепь; все это хозяйство надели на жеребца, и плененный (хоть и не
усмиренный) беглец был отведен домой. Мне казалось, я видел, как протестует
его вышагивающий круп, выказывая отвращение к несправедливости жизни. Я
улыбнулся прихотливой мысли; трогательное заблуждение, приписывающее животным
эмоции, которые ощущаешь только ты сам.
Оливер отвез Джинни и меня назад в "Лендровере", медленно следуя за
конем и рассказывая, как Найджел и Ленни позволили ему освободиться.
— Вот же чертовы олухи! — прямолинейно заявил он. — Будто в первый
раз лошадь видят! Знали же, что жеребец дурной, ему силу девать некуда --
так нет же, надо было держать коня одной рукой, а другой отворять ворота!
Ленни, видно, зазевался, а Найджел махнул рукой или что-нибудь в этом духе,
и конь взвился и рванулся прочь. Только подумать! Ленни! Найджел! Как это
они умудрились, столько лет работая, сотворить такую глупость?
Казалось, на этот вопрос нет ответа, так что мы просто оставили его
ругаться, и он еще ворчал, как отдаленный гром, когда путешествие окончилось.
Оказавшись дома, он поспешил во двор жеребцов, и Джинни колко заметила,
что, если Найджел такая же мямля с лошадьми, как с работниками, ничего
удивительного, что любая лошадь с характером возьмет над ним верх.
— Всякое случается, — мягко сказал я.
— Фу. — От нее исходило презрение. — Папа прав. Надо чтобы не случалось.
Абсолютное чудо, что Сэнд-Кастл вообще не получил ни царапины. Даже
если б он не направился к трассе, он мог попытаться перепрыгнуть ограждение
— вырвавшиеся лошади часто так делают — и сломать ногу или еще что-нибудь.
— Она была так же разгневана, как и ее отец, и по той же причине:
неудержимо хлынувшее облегчение после испуга. Я обнял ее за плечи и быстро
прижал к себе, чем, кажется, привел ее в ужасное смущение. — Ой, вы, наверно,
думаете, что я глупенькая... и так плачу... и вообще.
— Я думаю, что ты чудесная милая девочка, которой испортили утро, --
сказал я. — Но теперь все хорошо, ты же знаешь.
Разумеется, я и сам верил своим словам. Но я ошибался.
ГОД ВТОРОЙ: АПРЕЛЬ
Кальдер Джексон наконец-то собрался отобедать со мной. Он находился в
Лондоне по случаю международной конференции специалистов-травников. Он был
бы счастлив, сказал он мне, провести хоть вечер вдали от своих коллег, и я
назначил встречу в ресторане на том основании, что квартира моя несла на
себе печать цивилизации, а вот кухня — нет. В первое же мгновение я почувствовал,
что в нем что-то изменилось, хотя трудно было определить, что
именно; словно он стал портретом самого себя крупнее натуральной величины.
Видно было, как поворачиваются головы, и слышно, как перешептываются голоса,
когда мы пробирались по битком набитому залу к своему столику; но благодаря
телевидению это уже не удивляло. Однако еще и сейчас, подумал я,
Кальдеру это доставляло удовольствие. В нем еще не было открытого высокомерия,
еще держалась подобающая скромность манер, но что-то внутри него усилилось,
кристаллизовалось, стало решающим фактором. Теперь даже для самого
себя, подумал я, он стал Великим Человеком.
Что же, гадал я — если и вправду было что-то, — так своеобразно
преобразило его? Мне взбрело на ум только одно, чего я менее всего ожидал:
смерть Яна Паргеттера.
Над полной тарелкой сочной копченой лососины Кальдер извинился за
резкость, с которой он отмахнулся от моего звонка в тот ужасный вечер, и я
сказал, что это совершенно понятно.
— Надо признаться, — говорил Кальдер, выдавливая лимонный сок, — я
перепугался, что рухнет весь мой бизнес. Товарищи Яна, вы же понимаете, никогда
меня не одобряли. Я боялся, что они восстановят всех против меня, раз
Яна больше нет.
— Но этого не произошло?
Он покачал головой, накалывая вилкой кусок нежного мяса.
— Удивительно, но нет. Поразительно. — Он положил копченую лососину
в рот и оценивающие промычал, пережевывая. Я отдавал себе отчет — и он,
конечно, тоже, — что уши людей за соседними столиками явственно настраиваются
на характерный голос, на ясную, звучную дикцию с ее простонародной
резкостью.
— Мой двор по-прежнему полон. Люди в меня верят, понимаете ли. Может
быть, мне чуть реже стали посылать скаковых лошадей, но их еще хватает.
— А слышали вы еще что-нибудь про смерть Яна Паргеттера? Нашли убийцу
В его взгляде выразилось сожаление.
— Уверен, что нет. На днях я спрашивал одного его друга, и он сказал,
что, по-видимому, никто больше ничего не выясняет. Он был совершенно
подавлен. Я тоже. Конечно, если убийцу найдут, это не вернет Яна, но все
равно хочется знать.
Я сочувственно покивал и сменил тему.
— Расскажите мне о ваших последних успехах, — сказал я, беря бумажной
толщины ломтик поджаренного хлеба с маслом. — Я считаю, что ваша работа
чрезвычайно интересна. — Я также считал, что это единственная тема, на
которую можно поговорить, поскольку нас, похоже, мало что связывало. Может
быть, я и сожалел об этом, но пока не стремился к более близкой дружбе.
Кальдер задумчиво проглотил еще один кусочек копченой лососины.
— Я получил жеребенка, — сказал он наконец, — тренированного двухлетку.
За ним ухаживал Ян, и он, казалось, уже пришел в норму. Потом, через
три недели после смерти Яна, у жеребенка пошла кровь изо рта и из носа и
все никак не останавливалась, и так как заместитель Яна не мог выяснить, в
чем беда, тренер уговорил владельца отослать лошадь ко мне.
— И вы разобрались, что с ним не так? — спросил я.
— Да нет. — Он покачал головой. — В этом не было необходимости.
Три дня подряд я возлагал на него руки, и кровотечение вскоре прекратилось.
Я продержал его у себя в поместье еще две недели и возвратил хозяину в добром
здравии.
Смежные столы завороженно слушали; честно говоря, я тоже.
— Вы давали ему травы? — поинтересовался я.
— Конечно. Непременно. И добавлял люцерну в его сено. Эта штука здорово
помогает при всяких болезнях, люцерна то есть.
Я весьма смутно представлял, на что похожа люцерна; кажется, какой-то
сорняк.
— Единственное, чего вы не сможете сделать с помощью трав, — уверенно
заявил Кальдер, — это причинить вред.
Поскольку рот мой был полон, я вопросительно поднял брови.
Довольно усмехнувшись, он объяснил:
— Обыкновенные медикаменты из-за их сильного действия и побочных эффектов
надо применять очень осторожно, но если я точно не знаю, что с лошадью,
я могу дать ей любое травяное снадобье, хоть все сразу, в надежде,
что одно из них попадет в цель, и чаще всего так и случается. Может быть,
это антинаучно, но если ученый ветеринар не может точно сказать, что с лошадью,
как я-то могу?
Я от души рассмеялся и предложил ему вина. Кудрявый шлем склонился,
моя рука направилась было к бутылке, стоящей в ведерке со льдом, но движение
было немедленно предупреждено бдительным официантом, который почти благоговейно
наполнил бокал целителя.
— Как прошло в январе американское турне? — спросил я.
— Мм. — Он попробовал вино. — Интересно. — Он слегка нахмурился и
занялся оставшейся лососиной, оставив меня гадать, был ли это весь его ответ.
Однако, положив нож и вилку, он откинулся на стуле и поведал мне, что
наиболее увлекательной частью американского путешествия были, как он и ожидал,
несколько дней катания на горных лыжах; и за ростбифом и бургундским,
которые появились на столе, мы обсудили места лыжных катаний. За блинчиками-сюзетт
я вспомнил про Дисдэйла и Беттину и услышал, что Дисдэйл был по
делам ; в Нью-Йорке, а Беттина получила небольшую роль в каком-то английском
фильме и Дисдэйл не знает, радоваться этому или огорчаться.
— Там полно шикарных молодых жеребцов, — ухмыльнулся Кальдер. --
Дисдэйлу так и так пришлось бы понервничать, а тут еще пришлось отлучиться
на десять дней.
Невольно мне пришло в голову, что сам Кальдер, похоже, обходился без
личной жизни; с другой стороны, он тоже никогда не видел меня с девушками,
а на гомика он никак не походил.
За кофе, истощив запас тем, я спросил его, как поживает его хозяйство
вообще и Джейсон Правая Рука в частности. Кальдер пожал плечами.
— Ушел. Они приходят и уходят, вы же понимаете. В наши дни нет верности.
--А вы не боитесь... ну, что он прихватил с собой ваши секреты?
Кальдера, похоже, это позабавило.
— Он мало знал. То есть я выдавал ему таблетки и говорил, какой лошади
их дать. Таким вот образом.
Мы завершили вечер весьма мило — по порции бренди на брата и сигара
для Кальдера, — и я постарался не вздрогнуть при виде счета.
— Было очень приятно, — сказал Кальдер. — Вы должны как-нибудь
вновь приехать к обеду.
— С удовольствием.
Под занавес возникла пауза; мы посидели несколько минут, обоюдно оценивая
друг друга: два совершенно различных человека, которых связала десятая
доля секунды на тротуаре Аскота. Спасенный и спаситель, нечаянно заинтересовавшиеся
друг другом; привычное любопытство, которое не очень хотелось
удовлетворять. Подумав, я улыбнулся ему и получил в ответ такую же
улыбку, поверхностную, неглубокую, точное отражение моих чувств.
Положение дел в офисе потихоньку менялось. Джон слишком часто похвалялся
своими сексуальными завоеваниями и слишком часто выражал недовольство
моим директорством, так что ПочтиРавный Гордону устал от подобной зряшной
траты времени. Я услышал от Вэла Фишера (возможно, в отредактированной версии),
что в избранном кругу вышестоящих, на совещании, проведенном в мое
отсутствие и без моего ведома, Почти-Равный Гордону сказал, что был бы рад
вышвырнуть Джона к св. Павлу. Его мнение было уважено. Как-то я попросту
услышал от Алека, что комара, так долго мне надоедавшего, наконец прихлопнули,
и, пройдя по коридору в поисках подтверждения, обнаружил, что стол
Джона пуст и сам склочный жеребец испарился.
— Поехал продавать кондиционеры эскимосам, — заявил Алек, а Почти-Равный
Гордону, вполне возможно, с любезной улыбкой повторил это в компании
нескольких брокеров Фондовой Биржи.
Сам Алек последнее время выглядел неспокойным, точно его больше не
занимала так увлекавшая прежде работа.
— С тобой все в порядке, — сказал он однажды. — У тебя дар. У тебя
чутье. А я с пяти шагов не отличу золотого прииска от помидора, и за все
эти годы едва этому научился.
— Но ты же волшебник, — сказал я. — Ты быстрей любого из нас вытрясешь
деньги хоть из воздуха.
— Болтать умею, только и всего. — На него нашло несвойственное ему
уныние. — Мозги запудрить — дело нехитрое. — Он махнул рукой на столы
двух новых старших коллег, которые ушли обедать. — Я закончу как они, буду
сидеть здесь, гладко говорить, стану частью мебели и доживу до шестидесяти.
— Судя по голосу, он не верил, что до этого можно дожить. — И это жизнь?
И это все?
Я сказал, что этого может хватить.
— Да, когда тебя это возбуждает! — буркнул он. — Я имею в виду,
что ты это дело любишь. У тебя глаза горят. Ты здесь просто кайф ловишь. Но
я-то никогда не выйду в директора, взглянем правде в лицо; и у меня такое
дерьмовое чувство, будто время летит мимо, и скоро будет слишком поздно начинать
заново.
— Что начинать?
— Ну, стать актером. Или врачом. Или акробатом.
— Это было поздно уже тогда, когда тебе исполнилось шесть.
— Ну да, — сказал он. — Это-то и паршиво.
Через десять минут он с головой ушел в охоту за сотней тысяч, чтоб
ссудить их какому-то дельцу на несколько лет под выгодный процент, и весь
остаток дня усердно и успешно увязывал и улаживал сделки.
Я надеялся, что он не уйдет. В нашем офисе он был изюминкой, закваской,
пузырьком в тесте. Что до меня, я основательно привык сидеть в правлении
и обнаружил, хоть и не сразу, что достиг нового уровня доверия. Гордон
вроде бы ничего от меня не скрывал, как от равного, хотя прошло немало времени,
пока я это осознал.
В волосах Гордона, до сей поры безупречно черных, появились две-три
белые прожилки. Правая рука снова тряслась, и почерк стал мельче из-за того,
что он силился контролировать пальцы. Я видел, как героически он сражается
с недугом, и уважал его тайну, не позволяя себе даже лишнего взгляда:
я приучил себя глядеть куда угодно, но только не прямо на его руки. По части
ума он был все так же энергичен, но физически медленно сдавал.
С Джудит после Рождества я виделся только однажды, в офисе, на приеме
по случаю ухода на пенсию главы Общих Финансов, куда собрались обменяться
положенными рукопожатиями все большие шишки и куда были приглашены все жены
управляющих.
— Как вы? — спросила она посреди толчеи, держа бокал вина и неопознанный
бутерброд-канапе и благоухая фиалками.
— Прекрасно. А вы?
— Прекрасно.
На ней было голубое платье, в ушах бриллианты. Я взглянул на нее с
безграничной и безнадежной любовью и увидел, как застыло ее лицо.
— Простите, — сказал я.
Она покачала головой и вздохнула.
— Я думала... этого не будет... здесь, в банке.
— Нет.
Она опустила взптяд на канапе, который держала в руке. Что-то желтое
и мягкое.
— Если я не съем эту дрянь, я скоро уроню ее на платье.
Я взял эту штуку из ее пальцев и разместил в пепельнице.
— Их надо вкладывать в фунтик из салями. Они здесь каменные.
— Куда Тим советует вкладывать? — Это Генри Шиптон обратил к нам
свое сияющее лицо.
— В салями.
— На него похоже. На прошлой неделе он ссудил деньги в переработку
морских водорослей. Джудит, дорогая, позвольте мне освежить ваш бокал.
Он понес бокал к бутылкам и оставил нас наеди
...Закладка в соц.сетях
