Жанр: Детектив
Банкир
...Вам выпало хорошее зрелище.
Я был благодарен ему за приглашение и, правду говоря, чувствовал, что
знаю теперь о лошадях гораздо больше, чем мог себе раньше представить.
По дороге к дому Оливер рассказывал мне, что с четырьмя жеребцами выходит
по шесть-восемь случек в день, включая воскресенье. Когда я представил
себе все это буйство плоти, ум немного зашел за разум, но в конце концов
именно для этого предназначались банковские пять миллионов фунтов. Редко
кому, подумал я, приходилось в такой непосредственной близости наблюдать,
как работают деньги "Эктрина".
Мы отправились домой, подкрепленные чаем, булочками и виски, причем
Гордон с Оливером под конец принялись состязаться, кто кого горячей поблагодарит.
Джинни вновь стиснула меня в объятиях, хотя и не так бурно, и все
просила приезжать еще, а Джудит поцеловала ее и предложила обращаться к
ней, если понадобится женская помощь.
— Чудесный ребенок, — вспоминала она в машине. — Быстро взрослеет.
— Ей пятнадцать, — сказал я.
— Шестнадцать. На прошлой неделе у нее был день рождения.
— Вы с ней близко сошлись.
— Да. — Она оглянулась на Пен и Гордона, которые опять расположились
на заднем сиденье. — Она рассказала нам про вашу маленькую эскападу
два месяца тому назад.
— Как она могла!
— Очень даже могла, — весело заявила Пен. — Почему бы и нет?
— Я знаю почему, — сухо вмешался Гордон. — Он не хотел, чтобы в
офисе узнали, что рекомендованная им ссуда могла очень просто попасть под
грузовик.
— Это верно? — спросила Джудит.
— В основном да, — покривил я душой. — Кое-кто в правлении был вообще
против этой сделки, и я бы не хотел, чтобы эта история получила огласку.
— Какой трус, — хихикнула Пен. Мы потихоньку пробирались в Клэфем,
тормозя у светофоров и лавируя в толчее под названием "конец каникул". Джудит
и Пен единодушно признали, что это их лучший день, считая с того памятного
дня в Аскоте. Гордон дремал, а я отдыхал за рулем, и общими усилиями
мы наконец достигли высоких ворот.
Я остался у них на ужин, который как раз подоспел, но все, не только
Гордон, за длинный день устали, и я не стал задерживаться надолго. Джудит
вышла к машине проводить меня и закрыть ворота, когда я уеду.
Мы не сказали друг другу ни слова. Она оказалась в моих объятиях, голова
ее покоилась на моем плече, мы были так близко в темной ночи... далекие,
как планеты.
Мы отодвинулись, но я держал ее за руку и все не мог отпустить, не
хотел, чтоб разорвалась связь.
— Что за день, — прошептала она, и я промычал что-то и быстро ее
поцеловал. Сел в машину и поехал прочь.
ГОД ВТОРОЙ: ОКТЯБРЬ
Лето пришло, лето прошло, дождливое, холодное, нежеланное. Подошла
неделя Королевских скачек в Аскоте, было облачно, ветрено; мы с Гордоном
задумчиво помолчали по телефону, прижимая к уху трубку и глядя в хмурое небо,
и твердо решили, что в этом году Дисдэйлу нет необходимости делиться
местами в ложе.
Только гораздо позже, с приходом осени, вернулись солнечные деньки, и
золотистым субботним утром я сел в специальный поезд и отправился в Ньюбери
посмотреть смешанные соревнования: две скачки с препятствиями и четыре
гладких.
Придя со станции на ипподром, я обнаружил, что у помещения для взвешивания
стоит Урсула Янг и внимательно изучает расписание скачек.
— Привет, — сказала она, когда я поздоровался. — Сто лет вас не
видела. Как ссужается?
— Выгодно.
Она хохотнула.
— Вы сюда по делу приехали?
— Да нет. Подышать воздухом и пощекотать нервы.
— А я рассчитывала встретиться с клиентом, — она посмотрела на часы.
— Однако пора и перекусить. Вы со мной пойдете?
Я с ней пошел и купил ей и себе по тонкому ломтику бледного безвкусного
мяса, затиснутого меж двух толстых ломтей бледного безвкусного хлеба,
вязнущего на зубах. Всё это обернуто было в картон и целлофан и стоило целое
состояние. Урсула ела с отвращением.
— Подавали же раньше настоящие сэндвичи, толстые, сочные, язык проглотишь,
их делали вручную, и там всего целая гора. А эту тошнотворную гигиену
я не в силах выносить. — Недоеденные куски сэндвичей в самом деле валялись
кругом на столах. — Каждая так называемая модернизация — это отступление
от качества, — сказал мой непримиримый догматик.
Я целиком и полностью с ней согласился, и мы дожевали в безрадостной
гармонии.
— Как ваша торговля? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Прекрасно. Отборные годовички идут по диким ценам. Накручивают
много, потому что на них с самого начала уходят большие деньги — и оплата
жеребцов, и содержание кобыл, потом жеребят, не говоря уже об услугах ветеринара
и разных случайных расходах. Моих клиентов большей частью устраивают
вторые, третьи, четвертые места, и имейте в виду, что на торгах можно купить
очень хороших лошадей.
Меня развеселил автоматический переход к делу.
— К слову о ветеринарах, — перебил я. — Убийство Яна Паргеттера
так и не раскрыли?
Она горестно покачала головой.
— На прошлой неделе в Ньюмаркете я разговаривала с его бедной вдовой.
Мы столкнулись на улице. От нее, бедняжки, одна тень осталась, еле жива.
Говорит, что недавно спрашивала полицейских, ведется ли еще расследование,
и они уверяют, что да, а она чувствует, что нет. Столько времени прошло,
девять месяцев, и если у них тогда не было никаких улик, откуда они теперь
могут взяться? Она совсем пала духом, вот что ужасно.
Я сочувственно хмыкнул, и Урсула продолжала:
— Одно хорошо, если можно так выразиться: он застраховал свою жизнь
на приличную сумму и выкупил закладную на их дом, так что вдова с дочерьми
по крайней мере не остались без гроша. Она рассказывала мне, до чего он был
аккуратен в этих делах, и так разрыдалась, бедненькая!
Похоже, Урсулу тоже сильно расстроила эта нечаянная встреча.
— Давайте я возьму вам еще виски, — предложил я. — Чтобы вы утешились.
Она посмотрела на часы.
— Ладно уж. Возьмите, только заплачу я. Моя очередь.
За второй порцией выпивки она поведала мне философскираздраженным тоном,
что прямо сейчас должна была встретиться с клиентом, мелким тренером
стипль-чеза.
— Он сам дурак, — заявила она. — Принимает поспешные решения, действует
импульсивно, а потом, когда все идет наперекосяк, считает, что его
обманывают, над ним издеваются, и начинает злиться. Хотя может быть очень
милым, когда пожелает.
Меня не особенно интересовал ранимый тренер, но когда я выходил с Урсулой
на улицу, он налетел на нее с разгону и буквально вцепился в ее руку.
— Вот вы где! — заявил он, точно она не имела права быть нигде,
кроме как рядом с ним. — Я уже все тут обыскал.
— Я только на минутку, — кротко сказала Урсула.
Он отмахнулся. Это был маленький, крепкий, напористый тип лет сорока;
обветренное лицо прикрывала круглая пасторская шляпа с загнутыми полями.
— Хочу, чтоб вы его увидели, пока он не под седлом, — сказал он. --
Да пойдемте же, Урсула. Идите посмотрите на его экстерьер.
Она открыла было рот, чтобы сказать мне хоть слово, но он силком потащил
ее прочь, ухватившись за ее рукав и что-то наскоро втолковывая ей в
самое ухо. Она взглядом попросила у меня прощения и с видом мученицы отбыла
в направлении разминочного круга, куда конюхи вывели лошадей, участвующих в
первом заезде, перед тем как завести их в стойла и оседлать.
Я не пошел за ними, а поднялся по ступеням на трибуну главного круга,
на который уже стали выводить оседланных лошадей. Чуть позже в сопровождении
пасторской шляпы, а также и Урсулы появился последний участник состязания,
и я от нечего делать отыскал его в списке. Зумалонг, пятилетний мерин,
тренер Ф. Барнет. Ф. Барнет продолжал читать диссертацию на ухо Урсуле,
выстреливая слова приблизительно с шести дюймов, что раздражало даже меня и
что она выносила стоически. Согласно мигающим цифрам на табло тотализатора,
Зумалонг, по мнению публики, имел средние шансы, и ради интереса я поставил
небольшую сумму на то, что он придет в первой тройке. Во время скачек я потерял
из виду Урсулу и Ф. Барнета, но Зумалонг пролетел достаточно резво и
пришел третьим, так что я спустился с трибуны туда, где расседлывали лошадей,
и понаблюдал за обязательным ритуалом похлопывания-покрупу-после-заезда.
Там был Ф. Барнет, который все еще что-то говорил Урсуле и тыкал
пальцем в разные стати своего потного и брыкающегося сокровища. Урсула индифферентно
кивала, сама же зоркими глазами знатока оглядывала мерина с носа
до кормы. Подтянутая, деловитая, отлично сохранившаяся в свои пятьдесят,
облаченная в пальто цвета ржавчины и коричневый бархатный берет.
Мало-помалу всех лошадей увели, и циклический спад возбуждения медленно
стал переходить в подъем перед следующим заездом.
Совершенно не помню, почему я опять оказался рядом с Урсулой, но на
этот раз она представила меня пасторской шляпе, которая на какое-то время
приостановила свою речь.
— Это Фред Барнет, — сказала Урсула. — Его жена Сьюзен. — Дородная
мамаша в голубом. — Их сын Рикки. — Парень чуть повыше отца, темноволосый,
смазливый.
Я пожал руки всем троим и еще держал руку младшего, когда Урсула своим
ясным голосом произнесла мое имя:
— Тим Эктрин.
Рука мальчика отдернулась от моей, точно обожженная. Я изумленно
взглянул на него, на побелевшее лицо, увидел страх, вспыхнувший в темных
глазах, как напряглось его тело, как охватила его паника... Если б он так
не отреагировал, я бы его не узнал.
— В чем дело, Рикки? — спросила озадаченная мамаша.
Враз охрипнув, он буркнул "ни в чем" и оглянулся в поисках спасения,
но слишком понятно было, что я теперь точно знаю, кто он такой, и могу
отыскать его, как бы далеко он ни убежал.
— Так что вы решили, Урсула? — вмешался Фред Барнет, возвращаясь к
бизнесу насущному. — Вы его покупаете? Мне на вас рассчитывать?
Урсула сказала, что проконсультируется со своим клиентом.
— Но он пришел третьим, --настаивал Фред Барнет. — Третьим, без дураков.
В таком соседстве это очень хороший результат. И он еще выиграет,
говорю вам. Он выиграет.
— Я расскажу моему клиенту все подробности. Точнее пока ничего не
могу обещать.
— Но он же вам понравился, разве нет? Слушайте, Урсула, он же спокойный,
им управлять легко, как раз для любителя... — И он понесся дальше
в том же духе, а жена его слушала с ласковой улыбкой, не выражавшей абсолютно
ничего.
Сыну же, пользуясь отцовской торговлей как прикрытием, я тихо сказал:
— Я хочу с тобой поговорить, и если ты сейчас от меня убежишь, я
позвоню в полицию.
Он взглянул на меня тоскливыми глазами и не двинулся с места.
— Мы вместе спустимся к дорожке, чтобы посмотреть следующий заезд,
— сказал я. — Там нам не помешают. И ты расскажешь мне: почему. А там
видно будет.
Ему удалось довольно легко улизнуть незамеченным от своих родителей,
которые сосредоточились на Урсуле, и мы с ним прошли через ворота и спустились
к самой скаковой дорожке в центре ипподрома. Он то и дело спотыкался,
точно ноги ему не подчинялись. Мы пошли к последнему барьеру, и он стал
объяснять мне, почему пытался убить Кальдера Джексона.
— Теперь прямо не верится, что это все в самом деле, — было первое,
что он сказал. Молодой голос, полный напряжения, слегка неряшливое произношение.
— Сколько тебе лет? — спросил я.
— Семнадцать.
Оказывается, тогда, пятнадцать месяцев назад, я был не так уж далек
от истины.
— Я и не думал, что еще увижу вас, — удрученно вырвалось у него,
точно он был захвачен врасплох превратностью судьбы. — Ведь в газетах писали,
что вы работаете в банке.
— Работаю. И езжу на скачки. — Я помолчал. — Ты вспомнил мое имя.
— Ну да. Разве такое забудешь? Во всех газетах было.
Несколько шагов мы прошли в молчании. Наконец я сказал:
— Давай рассказывай.
Он скривился, как от безысходного отчаяния.
— Ладно. Но если я вам расскажу, вы же им меня не выдадите? Не скажете
маме и папе?
Я вытаращил на него глаза, но его озабоченное лицо ясно выражало, что
он сказал именно чистую правду: его не тревожило, что я сообщу полиции, он
боялся, что узнают родители.
— Смотря по тому, что произошло.
Он вздохнул.
— Ну, у нас была эта лошадь. То есть у папы. Он купил годовичка, заявлял
его на скачки как двухлетку и трехлетку, но на самом деле он годился
для скачек с препятствиями, а тогда еще показал себя средне. — Он передохнул.
— Индийский Шелк, вот как его звали.
Я нахмурился.
— Индийский Шелк? Разве не он победил в марте этого года на скачках
в Челтенхеме?
Парнишка кивнул.
— Золотой Кубок. Самая верхушка. И ведь ему только семь, он еще
сколько лет будет одним из лучших. — В мальчишеском голосе сквозь горькое
смирение пробивался затаенный гнев.
— Но теперь он больше не принадлежит твоему отцу?
— Вот именно. — Горечь стала отчетливей.
— Продолжай, — велел я.
Он молчал и дергал кадыком, но наконец я услышал:
— Ну, как раз два года назад, когда Индийскому Шелку было пять, он
легко выиграл гонку Эрмитажа здесь, в Ньюбери, и все прочили ему Золотой
Кубок еще в прошлом году, а папа говорил, что он еще не вошел в силу и что
надо дать ему время. Понимаете, папа очень гордился этим конем. Из тех, которых
папа тренировал, он был лучше всех, и при этом не чей-то, а его собственный.
Не знаю, можете ли вы это понять.
— Я понимаю.
Он искоса взглянул мне в лицо.
— Ну, Индийский Шелк заболел. То есть непонятно было, что у него болит.
Он просто стал терять быстроту. Даже дома не мог перейти в галоп, не
мог одолеть других лошадей из папиного двора, а ведь он их круглый год перегонял.
Папа не мог заявлять его на скачки. И тренировать его уже не получалось.
И ветеринар ничего такого не нашел. Взяли на анализ кровь и прочее,
давали ему антибиотики и слабительное, потому что думали, что у него глисты,
но все без толку.
Мы подошли к последнему барьеру и стояли теперь на жесткой траве, а
пара-тройка энтузиастов, толкаясь, слезли с трибуны и встали рядом с нами,
чтобы понаблюдать бегущих лошадей в непосредственной близости.
— Я-то большей частью был в школе, понимаете, — сказал Рикки. — То
есть каждый вечер я возвращался домой, но мне надо было готовиться к экзаменам,
и домашней работы было полно, и я на самом деле не очень-то и хотел
знать, что там с Индийским Шелком. Я думал, папа зря так суетится, и лошадь
просто подхватила какой-нибудь вирус, и все пройдет. Но ему только становилось
хуже, и однажды мама заплакала. — Он вдруг остановился, как будто это
и было самое худшее. — Я никогда не видел раньше, чтобы так плакали, --
сказал он. — Наверное, вам кажется, что это смешно, но это страшно меня
расстроило.
— Мне не кажется, что это смешно.
— Ну, все равно. — Но, видимо, он почувствовал себя уверенней. --
Так случилось, что Индийский Шелк совсем ослаб, однажды просто упал на дороге
и есть отказывался, и папа был в полном отчаянии, потому что ничего
нельзя было сделать, а мама не могла вынести мысли, что его пошлют на живодерню,
и тут позвонил один тип и предложил его купить.
— Купить больную лошадь? — не поверил я.
— Не думаю, что папа собирался признаваться, насколько лошадь плоха.
Собственно говоря, Индийский Шелк к этому времени стоил ровно столько,
сколько на живодерне дают за тушу, а это не очень много. А тот малый предложил
чуть не вдвое. Но он сказал, что знает, мол, Индийский Шелк больше не
может выступать на скачках, и он просто будет за ним хорошо ухаживать, отправит
пастись на прекрасные луга, пусть это займет много времени... Но это
означало, что папа больше не будет оплачивать счета ветеринара, они с мамой
не будут видеть, как Индийскому Шелку становится все хуже и хуже, и мама не
будет бояться, что из него сделают собачьи консервы, и они позволили его
забрать.
Лошади второго заезда вырвались на дорожку и галопом пролетели мимо
нас; на солнце сверкнули яркие цвета жокеев.
— И что было потом? — спросил я.
— Несколько недель — ничего. Вроде бы мы стали забывать. А потом
кто-то сказал папе, что Индийского Шелка опять тренируют и он выглядит великолепно.
Папа не мог поверить.
— Когда это произошло?
— В прошлом году, как раз перед... перед Аскотом.
На земле у барьера уже собралась целая толпа, и я оттянул парнишку
вдоль дорожки чуть подальше, в ту сторону, куда должны были бежать лошади.
— Давай дальше.
— Ну, как раз подошли мои экзамены. И я считал, что они очень важны,
что от них зависит вся моя дальнейшая жизнь, понимаете?
Я понимал.
— И папа узнал, что человек, который купил Индийского Шелка, отправил
его ни на какие не на луга, а прямиком к Кальдеру Джексону.
— Ага! — сказал я.
— И тот человек сказал, что Кальдер Джексон обладает даром целителя,
как волшебник, и он прочего коснулся Индийского Шелка, и тот поправился.
Только подумайте... И папа был в жутком состоянии, потому что кто-то ему
советовал послать лошадь к Кальдеру Джексону, когда все было так плохо, а
папа попросил не молоть ерунды и не лезть к нему со всякими шарлатанами. И
мама сказала, что он должен был послушаться ее, потому что она тогда говорила,
мол, почему бы и нет, ведь хуже уже .не будет, а папа отмахнулся, и
они поругались, и она опять плакала... — Он захлебывался словами, история
лилась из него быстрей, чем он успевал ее рассказывать. — И я не мог работать,
ни о чем думать не мог, они только об этом и говорили, и я пришел на
первый экзамен, и просто сидел там, и все, и понял, что провалился, и знал,
что провалю все остальные, потому что не мог сосредоточиться... А потом
как-то вечером Кальдер Джексон выступал по телевизору и сказал, что посоветовал
своему другу купить полумертвую лошадь, потому что люди, которым она
принадлежала, просто бросили ее умирать, потому что они не верили в целителей,
как и большинство людей, и он надеется, что лошадь в один прекрасный
день будет, как прежде, в отличной форме благодаря ему, и я знал, что он
говорит об Индийском Шелке. И он еще сказал, что собирается на следующий
четверг в Аскот... и тут папа закричал, что Кальдер Джексон просто украл
лошадь и все это грязное мошенничество. Оно, конечно, неправда, но в тот
момент я ему верил... и так возненавидел Кальдера Джексона, что уже не мог
рассуждать разумно. Понимаете, я стал считать, что это из-за него плакала
мама, из-за него я провалил экзамены, а папа потерял единственную настоящую
лошадь, которая у него раз в жизни появилась, и я захотел его убить.
Тяжкое слово упало, как камень, и поток внезапно остановился, и только
эхо звенело в октябрьском воздухе.
— Так ты провалил экзамены? — спросил я, выждав минуту.
— Ну да. Большинство. Но я пересдал их под Рождество и получил хорошие
оценки. — Он тряхнул головой и заговорил тише и спокойнее. — Даже в
тот вечер я уже был рад, что вы не дали мне его зарезать. Я хочу сказать...
я поломал бы всю свою жизнь, я понял это потом. И все зазря, потому что папа
не получил бы лошадь обратно, что бы я ни сделал, ведь это же была законная
продажа.
Я раздумывал над его словами, а в отдалении лошади выстраивались в
ряд, готовясь к старту трехмильного стипль-чеза.
— Я, наверное, спятил, — сказал мальчишка. — Сейчас даже понять не
могу. То есть я же не способен вот так запросто убить человека, правда. Это
как будто был вовсе не я, а другой.
Юность, в который раз подумал я, может натворить дел.
— Я взял на кухне мамин нож, — сообщил он. — Она так и не поняла,
куда он делся.
Интересно, хранится ли он еще в полиции. С отпечатками пальцев Рикки
на рукояти.
— Я не знал, что в Аскоте будет столько народу, — продолжал парень.
— И столько ворот на ипподроме. В Ньюмаркете гораздо меньше. Меня просто
трясло, я боялся, что упущу его. Я собирался сделать это раньше, понимаете,
когда он подъедет. Я ждал у дороги, бегал по тротуару туда-сюда, как псих,
понимаете, я действительно был психом, все выглядывал его, а в рукаве лежал
нож и жег мое тело, так же как мысли жгли мозг... И тут я заметил его голову,
все эти кудряшки, он переходил дорогу, я бросился вслед, но опоздал, он
уже вошел в ворота.
— И потом, — догадался я, — ты просто ждал, когда он выйдет?
Он кивнул.
— Там кругом было полно народу. Никто меня не замечал. Я рассчитал,
что если он прошел со станции этим путем, то здесь же должен пойти обратно.
Мне даже ожидание долгим не показалось. Пролетело в один миг.
Многоцветная волна лошадей поднялась над ближайшим барьером, рухнула
и с грохотом покатилась к нам. Земля гудела под копытами, воздух звенел от
брани жокеев, мощные тела взмывали над живой изгородью, волна пота, усилий,
скорости заполонила глаза, уши, разум, ударила по сердцу, как внезапное чудо,
и пропала, схлынула, оставив по себе тишину. Я несколько раз спускался
к самим препятствиям, чтобы посмотреть, как это выглядит вблизи. Я видел
это и здесь, и на других ипподромах, и неистовый прилив возбуждения все еще
был для меня полон прелести и новизны.
— Кто нынешний владелец Индийского Шелка? — спросил я.
— Мистер Чакворт из Бирмингема, — ответил Рикки. — Иногда его можно
встретить на скачках, и всегда он рассусоливает насчет Индийского Шелка.
Но это не он купил его у папы. Он купил позже, когда конь уже был в порядке.
И дал настоящую цену, как мы слышали. От этого только хуже стало. И
горько, и жалко.
— А кто купил лошадь у твоего отца?
— Я его не видел... Фамилия его Смит. А имя какое-то смешное. Не
помню. Смит. Друг Кальдера.
— Может быть, — пораженно спросил я, — его звали Дисдэйл Смит?
— Точно. Похоже на то. А вы откуда знаете?
— Он в тот день был в Аскоте, — сказал я. — Там же, на тротуаре,
как раз рядом с Кальдером Джексоном.
— Он там был? — Рикки явно потерял самообладание. — Чертов сукин
сын! Все он врал про свои прекрасные луга!
— А кто говорит правду, когда продает или покупает лошадей? — риторически
спросил я.
У дальнего поворота дорожки показались скакуны, устало заходящие на
второй круг.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Рикки. — Ну, насчет меня.
Вы не скажете маме и папе, а? Ну пожалуйста, не говорите!
Я посмотрел в глаза юноше и увидел, что в них осталась тревога, но
исчез первоначальный панический страх. Похоже, он сознавал, что я вряд ли
потащу его за решетку, но вот насчет остального уверен не был.
— Наверное, они должны знать, — сказал я.
— Нет! — Его мгновенно охватило смятение. — У них было столько забот,
а я чуть не сделал еще хуже, только вы меня остановили, а потом я стал
просыпаться весь в поту, когда представил, что бы стало с ними, и я получил
хороший урок: ничего доброго не добьешься, убивая людей, можно только испоганить
жизнь своим родным.
После долгой паузы я сказал:
— Ладно. Не буду им рассказывать.
И да поможет мне Господь, подумал я, если он когда-нибудь нападет на
кого-то еще, потому что первая попытка сошла ему с рук.
Облегчение, казалось, обессилило его почти так же, как и тревога. Он
заморгал, отвернулся и стал смотреть туда, где участники состязания в третий
раз заходили на прямую, на этот раз собравшись с силами для финишного
рывка. Опять возносилась и падала волна над дальними барьерами, но теперь
единый гребень разбился на множество брызг, слитная группа растянулась в
цепочку.
Я вновь полюбовался вблизи поражающим воображение взлетом лошадей и
жокеев, и от зависти мне захотелось самому вскочить в седло; но, как и Алеку,
мне захотелось слишком поздно. У меня были сила и здоровье... но мне
было тридцать три.
Лошади галопом пронеслись к аплодирующим трибунам, а мы с Рикки медленно
побрели им вслед. После признания он был тих и спокоен; ему стало
легче, когда он излил душу.
— Что ты теперь думаешь о Кальдере Джексоне? — спросил я.
Он выдавил из себя кривую усмешку.
— Ничего особенного. Все это было безумие. То есть не его же вина,
если папа упрям, как осел.
Я это проглотил.
— То есть ты хочешь сказать, по-твоему, твой отец мог сам послать
лошадь к нему?
— Да, думаю, мог бы, как и хотела мама. Но он сказал, что это глупость
и одно разорение. Вы не знаете моего папу, он если уж вбил себе в голову,
то просто бесится, когда кто-то начинает спорить, и он накричал на
нее, а это несправедливо.
— Если бы твой отец послал лошадь к Кальдеру Джексону, — задумчиво
сказал я, — скорее всего она бы до сих пор принадлежала ему.
--Да я не думаю, что он этого не понимает. Конечно, это правда, но он
и под страхом смерти этого не скажет.
Наши ноги путались в густой траве; я спросил его, откуда Кальдер или
Дисдэйл могли узнать, что Индийский Шелк болен. Он пожал плечами.
— Из газет. Он должен был быть фаворитом на приз Короля Георга VI в
День Дарения, но, конечно, не участвовал, и пресса разнюхала почему.
Мы вновь подошли ко входу в закрытые трибуны, прошли внутрь, и я
спросил, где Рикки живет.
— В Экснинге, — ответил он.
— Где это?
— Под Ньюмаркетом. — В его взгляде опять затрепетали опасения. --
Вы правда не скажете?
— Правда, — успокоил я. — Только... — Я слегка нахмурился, подумав
о тепличных условиях, в которых растят его родители.
— Только что?
Я слегка изменил курс.
— Чем ты сейчас занимаешься? Все еще учишься в школе?
— Нет, закончил, вот когда сдал экзамены. То есть надо было сдать.
Сейчас тебя ни на какую нормальную работу не примут без этих бумажек.
— Ты разве работаешь не у отца? Должно быть, он услышал в моем голосе
оттенок облегчения, потому что впервые за все время широко улыбнулся.
— Нет, я подумал, что это плохо скажется на его характере, да и вообще
не хочу быть тренером, одна нервотрепка, вот что.
— А кем хочешь?
— Да вот изучаю электротехнику на одной фирме рядом с Кембриджем.
Учеником устроился, вот. — Он опять улыбнулся. — А лошади — это не для
меня
...Закладка в соц.сетях
