Жанр: Детектив
Банкир
...ого
размера, толщиной дюймов шесть.
С чувством зря потраченного времени я вытащил портфель на поверхность
рабочего стола и попробовал открыть. Обе защелки были заперты. Я выудил из
кармана брюк связку отмычек и стал осторожно вертеть самой маленькой, пока
механизмы не щелкнули.
Откинул крышку. Бутылок с собачьим шампунем я не нашел, но остальное
заставило меня окаменеть. На первый взгляд содержимое принадлежало врачу:
стетоскоп, фонарик-карандаш, металлические инструменты, все в соответствующих
отделениях. Картонная коробка без крышки, где лежало четыре или пять
крошечных тюбиков с мазью-антибиотиком. Большая бутыль с кучкой маленьких
белых таблеток на дне; на этикетке длинное название, которое я еле разобрал,
не то чтобы запомнить. Внизу в скобках — "мочегонное". Книжка бланков
для рецептов, чистая, неиспользованная.
Вогнали меня в столбняк имя и адрес, отпечатанные на бланках рецептов,
и инициалы, четко вытисненные золотом на коже под ручкой портфеля. Я.
А. П.--на портфеле. Ян А. Паргеттер — на рецептах. Ян Паргеттер, ветеринарный
хирург, адрес в Ньюмаркете.
Его портфель, пропавший, когда его убили. Тот самый портфель.
Дрогнувшими пальцами я взял один из тюбиков с антибиотиком, несколько
таблеток мочегонного и три бланка рецептов и присоединил к прочим трофеям.
Потом, чувствуя, что сердце колотится вдвое быстрее, чем прежде, проверил,
все ли лежит на своих местах, прежде чем застегнуть портфель.
Открылась дверь. Я почувствовал и услышал это одновременно: дуновение
ночного воздуха достигло меня вместе с шорохом. Я обернулся, думая, что
один из работников Кальдера совершает поздний обход больницы, и гадая, как
же объясню ему свое присутствие. И увидел, что объяснения не понадобятся.
Кальдер собственной персоной переступил через порог. Кальдер в ореоле
кудрей, Кальдер, который должен быть за сотню миль отсюда и общаться с нацией
с экрана телевизора.
Сперва он явно опешил, но удивление тут же сменилось жестким пониманием.
Внимательный взгляд скользнул от бутылочки тонизирующей микстуры,
стоящей на столе, к лежащему там же открытому портфелю ветеринара. Потрясение,
неверие и гнев вдруг вспыхнули яростной реакцией, и он действовал с
такой скоростью, что даже если бы я сообразил, что он хочет сделать, я все
равно не успел бы увернуться.
Он вскинул руку и сорвал с кронштейна маленький красный огнетушитель,
висевший рядом с дверью. На одном движении он замахнулся, красная луковичка
огнетушителя на долю секунды заняла все мое поле зрения и с треском сшиблась
с моим лбом. И сознание мое мгновенно померкло.
Мир вернулся, точно его разом включили: вот я без чувств, а в следующую
секунду очнулся. Ни тебе серой мути оцепенения, ни искр из глаз, просто
щелчок выключателя.
Я лежал на спине в какой-то зловонной соломе, в стойле, освещенном
электричеством, а с высоты шести футов на меня подозрительно уставился гнедой
жеребец.
С минуту я старался сообразить, как сюда попал: уж больно неправдоподобным
было положение. Потом ко мне вернулось воспоминание о красном полушарии,
ударившем меня между глаз, а потом разом вспомнился весь вечер.
Кальдер.
Я находился в стойле в конюшне Кальдера. Я находился здесь предположительно
потому, что Кальдер перетащил меня сюда. Пока что. Пока — что?
Подбадривая себя мысленно, я попытался встать, но обнаружил, что сознание
восстановилось полностью, а вот чувства — нет. Голова моя закружилась
волчком, стены опрокинулись, серые бетонные блоки явно собрались обвалиться
на меня. Тихо чертыхнувшись, я попытался еще раз, помедленнее, приподняться
на одном локте, с трудом удерживая глаза неподвижными в глазных
впадинах.
Верхняя половина двери стойла внезапно распахнулась, петли взвизгнули.
В проеме показалась голова Кальдера; когда он увидел, что я очнулся,
лицо его выразило смятение и испуг.
— Я думал, — сказал он, — что ты будешь без сознания... что ты даже
не узнаешь. Я так сильно тебя ударил... ты должен был вырубиться. — Голос,
выговаривающий эти невозможные слова, звучал совершенно естественно.
— Кальдер... — прошептал я.
Он смотрел на меня уже не с ненавистью, а как-то даже виновато.
— Мне жаль, Тим, — сказал он. — Мне жаль, что ты пришел.
Стены вроде бы приостановились.
— Ян Паргеттер... — шепнул я. — Это ты... убил его? Или не ты?
Кальдер извлек яблоко и рассеянно скормил его лошади.
— Мне жаль, Тим. Он был таким упрямцем. Он отказался... — Кальдер
потрепал шею лошади. — Он не делал то, чего я хотел. Сказал, что с него
довольно, он выходит из игры. Сказал, что остановит меня, понимаешь ли. --
Он на секунду задержал взгляд на лошади, а потом перевел на меня. — Зачем
ты пришел? Ты мне нравился. Мне жаль, что все так случилось.
Я вновь попытался привстать, и опять меня закружил водоворот. Кальдер
подался назад, но всего на один шаг и остановился, поскольку я неспособен
был подняться и напасть на него.
— Джинни... — сказал я. — Только не Джинни... Скажи, что не ты
убил Джинни...
Он только смотрел на меня и не говорил ничего. Потом сказал — просто,
с явным сожалением:
— Хотел бы я ударить тебя покрепче... но похоже... достаточно. — Он
сделал еще шаг назад, так что теперь я видел один кудрявый шлем, на который
падал свет, а глаза его скрылись в темноте; и пока я с усилием старался
привстать на колени, он закрыл верхнюю дверцу, запер на задвижку и снаружи
выключил свет.
Внезапно ослепленному, мне стало еще трудней подниматься, но по крайней
мере я не мог видеть, как вращаются стены, только чувствовал, что они
кружатся. Пошатнувшись, я нащупал стену и наконец более-менее выпрямился,
привалившись спиной, и мозги мои понемногу пришли в равновесие.
Через какое-то время во тьме проявилось серое продолговатое пятно окна,
и когда мой четвероногий сосед повернул голову, я увидел, как в его
глазу блеснуло светлое отражение.
Окно... Путь наружу.
Я пополз вдоль стены к окну и обнаружил, что изнутри оно перегорожено,
явно не для того, чтобы лошадь не сбежала, а чтобы она не разбила стекло.
Так или иначе, пять толстых прутьев были вмурованы в бетон сверху и
снизу, надежные, как тюремная решетка. Я беспомощно потряс ее обеими руками
и убедился, что они укреплены намертво. Сквозь пыльные оконные стекла мне
сбоку видна была приемная, и пока я стоял там, держался за решетку и смотрел,
Кальдер хлопотливо сновал туда-сюда через открытый освещенный дверной
проем, перенося что-то из помещения в свой автомобиль. Я ясно видел, как
портфель Яна Паргеттера перекочевал на заднее сиденье, и досадливо припомнил,
что связка отмычек осталась торчать в одном из его замков. Я видел,
как Кальдер охапками выносил баночки без этикеток, набитые капсулами, и коробки,
наполненные неизвестно чем, и осторожно складывал все это в багажник,
а потом запер его. Кальдер старательно заметал следы. Я заорал, окликнул
его, но он либо не услышал, либо не счел нужным услышать. Единственным
результатом было то, что за моей спиной пугливо дернулся жеребец, переступил
копытами и беспокойно закружился по стойлу.
— Тихонько, — ласково сказал я. — Стой спокойно. Все в порядке. Не
пугайся.
Тревога животного улеглась, и через окно я разглядел, как Кальдер
выключил свет в приемной, запер дверь, сел в машину и тронулся с места.
Он поехал через подъездной путь на главную трассу, не к своему дому.
Огни его автомобиля мелькнули за деревьями, когда он вывернул через ворота,
и пропали; и мне вдруг стало очень одиноко, заключенному в этом грязном
месте Бог знает на какой срок.
Глаза потихоньку привыкали к темноте, и в тусклом свете неба мне
вновь стали видны очертания стойла, стены, ясли... лошадь. Огромному темному
существу не нравилось, что я здесь, оно никак не могло угомониться, а я
не мог придумать, как избавить его от своего присутствия.
Потолок был сплошным, не как в иных конюшнях, где стропила под крышей
открыты. В других местах проворный человек мог перекарабкаться через перегородку
из одного стойла в другое, но не здесь; да и в любом случае никто
не обещал, что за следующей дверью будет лучше. Там может оказаться другое
стойло, но, по всей вероятности, так же тщательно запертое.
В карманах моих брюк не оказалось ничего, кроме носового платка.
Складной ножик, деньги и ключи от дома были в моей куртке, на заднем сиденье
моей незапертой машины, стоящей на дороге. Темный свитер помогал мне
двигаться быстро, бесшумно и незаметно, однако в нем некуда было спрятать
даже монетку, которая пригодилась бы мне в качестве отвертки.
Я сосредоточенно соображал, что может сделать голыми руками человек,
чего не может лошадь, превосходящая его силой, но во тьме не мог найти ничего,
чтобы развинтить петли или снять с них дверь; нигде ничего такого
случайно не валялось. Мало приятного, но, похоже, именно здесь мне предстояло
дожидаться возвращения Кальдера.
А потом... что потом?
Если он намеревался убить меня, почему он уже не покончил с этим? Еще
пару раз взмахнуть огнетушителем... и я ничего бы об этом не узнал. Я подумал
о Джинни, точно зная теперь, как это было с ней. Вот она жила, дышала,
мыслила, а в следующий миг... уже нет.
Подумал о Яне Паргеттере, убитом одним ударом своей же медной лампы.
Подумал о том, как был потрясен и расстроен случившимся Кальдер; него отчаяние
было настоящим, и, возможно, ничуть не меньше оттого, что это он убил
человека, о котором скорбел. Кальдер горевал о потере друга по работе...
друга, которому сам же нанес удар. Должно быть, он убил его, подумал я, в
припадке необузданного гнева, за то... как он сказал? За нежелание продолжать,
за желание преградить путь действиям Кальдера... и его планам. Кальдер
нанес мне удар с той же быстротой, не раздумывая, не размышляя о последствиях.
И ко мне он тоже был привязан как к другу, без сомнения, вдобавок
сам после этого в спешке бросил, что я ему нравился.
Кальдер, замахнувшись огнетушителем, безжалостно нацелился убить человека,
который спас ему жизнь.
Спас жизнь Кальдера... Господи, подумал я, ну зачем я это сделал?
Человек, в котором мне хотелось видеть только хорошее, убил после
этого Яна Паргеттера, убил Джинни. И если бы я не стал его спасать, они оба
остались бы в живых.
Отчаяние от этой мысли заполонило меня целиком, чудовищно вспухло,
заставило меня почувствовать так же как бесхитростное горе Джинни, что одно
тело не может вместить столько страдания. Раскаяние и вина проросли из-под
добрых намерений, подобно зубам дракона; вот уж поистине непредвиденный
путь в ад.
Я мысленно вернулся в тот далекий миг, который задел столько жизней:
к тому инстинктивному рефлексу, обогнавшему мысль, который швырнул меня на
нож Рикки. Если б я мог вернуть то мгновение, я бы отвернулся, я бы смотрел
в другую сторону, я бы позволил Кальдеру умереть... позволил Рикки воспользоваться
шансом, позволил ему вдребезги разбить свою юную жизнь и разрушить
жизнь его родителей.
Никто не может предвидеть последствия. Пожарный, или спасатель в
шлюпке, или хирург может, не щадя сил и опыта, бороться за жизнь малыша и
обнаружить потом, что выпустил на волю Гитлера, Нерона, Джека Потрошителя.
Тот, чью жизнь они простили, вовсе не обязательно окажется Бетховеном или
Пастером. Спасти бы обычного, умеренно грешного, умеренно добродетельного,
совершенно безвредного человека. А если он при этом лечит лошадей... что ж,
тем лучше.
До того дня в Аскоте Кальдер и в мыслях не имел приобрести Сэнд-Кастла,
поскольку жеребец в тот момент имел средний успех и неопределенную
ценность как производитель. Но Кальдеру, как и нам всем, открылось великолепие
этого коня, и я сам слышал, как голос его дрожал от восхищения. И
где-то после этого ему, должно быть, пришла в голову мысль о селене, и с
той поры злодеяние пустило корни и росло, пока не опутало всех нас, злодеяние,
которое можно было истребить в зародыше, если бы я отвернулся.
Умом я понимал, что не мог не сделать того, что сделал, но для сердца
и души это не имело значения. От этого не стихали охватившие меня терзания,
не становилось легче на душе.
Горе и печаль еще придут ко всем нам, сказала Пен. Она была права.
Жеребец становился все беспокойнее; он копнул копытом землю.
Я посмотрел на часы: циферки ярко светились во тьме. Двадцать минут
или около того с тех пор, как ушел Кальдер. Двадцать минут, а кажется, уже
двадцать часов.
Лошадь внезапно с неприятной решительностью крутанулась во мраке,
толкнув меня крупом.
— Ну-ка потише, малыш, — увещевающе произнес я. — Мы с тобой оба
здесь застряли. Лучше поспи.
Ответ коня был подобен нецензурной брани: подкованное копыто впечаталось
в стену. "Может быть, ему не нравится, когда я говорю, — подумал я.
— Или когда двигаюсь". Головой он теперь повернулся к окну, его массивное
тело безостановочно металось от одной стены стойла к другой, и я увидел,
что на нем в отличие от лошадей Оливера нет ошейника: ничего, за что можно
было ухватиться, придержать, успокоить, похлопывая по шее.
Он вдруг встал на дыбы, неистово замолотил копытами и одной ногой
хлестнул по стене.
"Уже не смешно, — подумал я. — Не дай Бог оказаться прямо на пути у
этого сокрушительного копыта. Ради всего святого! — мысленно взмолился я к
нему. — Я не причиню тебе вреда. Только стой спокойно. Спи".
Все это время я стоял спиной к двери, так что для лошадиных глаз я
был полностью в тени. Но конь знал, что я здесь. Он нюхом чуял меня, слышал
мое дыхание. Если бы он меня еще и видел, может, было бы лучше?
Я сделал осторожный шаг к тусклому продолговатому окну и поймал ясный,
острый и мгновенно ужаснувший меня взгляд одного из его глаз.
Ни покоя. Ни сна. Нет и не предвидится. Глаз коня, широко раскрытый,
с белым ободком вокруг привычной черноты зрачка, уставился на меня, не видя,
свирепо вытаращившись в никуда.
Черные ноздри раздулись. Губы, насколько я видел, задрались, обнажив
зубы. Уши прижаты к черепу, изо рта показалась пена. Это непохоже на беспокойство,
на тревогу, не веря себе, понял я. Так выглядит безумие.
Конь внезапно взбрыкнул, попятился, врезавшись задом в стену, и тут
же рванулся вперед, но не этот раз вздыбил передние ноги; отблеск метнув
шихся копыт прочертил во тьме серебряные дуги, стена под окном тошнотворно
вздрогнула от удара.
По-настоящему запаниковав, я вжался в угол между стеной и дверью, но
это не давало реальной защиты. Стойло было примерно в десять квадратных футов,
да восемь футов в вышину, пространство, даже в лучшие времена наполовину
заполненное лошадью. А для этой лошади в этот момент оно казалось смирительной
рубашкой, которую конь намеревался сбросить, силой проломив себе
путь. Ясли, подумал я. Забраться в ясли. Ясли были пристроены на середине
высоты по диагонали одного из задних углов стойла. Узковатое металлическое
корыто, укрепленное на крепкой деревянной подставке. Как убежище оно выглядело
довольно жалко, но по крайней мере было приподнято над землей...
Жеребец крутанулся, опустил передние ноги, но взлетели задние, два
пушечных ядра грохнулись в бетонную стену в шести дюймах от моей головы, и
только тогда, в этот миг, я начал бояться, что свихнувшееся животное не
просто покалечит меня, а убьет.
Он лягался не целеустремленно; большинство его ударов приходилось в
других направлениях. Он не пытался укусить, хотя его раззявленный рот свирепо
скалился. Его приводило в исступление что-то другое, не я... но в таком
маленьком пространстве разницы не было.
Через две секунды он превратился в настоящего берсерка. С быстротой,
о которой я мог только догадываться по мечущимся теням, он кружился, лягался,
бросался всем телом на стены, и едва я примерился прыжком одолеть бурю
и прорваться к яслям, меня садануло по руке летящее копыто.
В тот момент я не осознал, что он действительно сломал мне руку, потому
что все онемело. Я добрался до кормушки, попытался вскарабкаться в
нее, задрал ногу... сел на край... попытался подтянуть другую, еще свисавшую
ногу... но сделал это недостаточно быстро. Еще один прямой удар с хрустом
обрушился на мою лодыжку, и на этот раз я понял, что произошло.
Воздух над моей головой, казалось, свистел от копыт, а от лошади исходило
теперь непрерывное ржание, похожее на визг. Наверняка кто-нибудь,
отчаянно подумал я, кто-нибудь услышит грохот и звон и придет...
Я видел его, как темные вспышки против окна, дыбящийся, брыкающийся,
лягающийся, мечущийся кошмар. Он завертелся юлой, едва видимый, поднялся на
задние ноги, головой доставая до потолка, замолотил передними, точно пытаясь
вскарабкаться на невидимую стену... и сбил меня прочь с моего сомнительного
насеста, с силой толкнув в грудь — толчок, за которым было полтонны
веса и никакой осмысленной цели.
Я кубарем скатился в солому и попытался прикрыть голову от смертельных
копыт, инстинктивно защищая лицо и живот... и предоставив позвоночник и
почки их судьбе. Следующий сокрушительный удар пришелся по лопатке и сотряс,
как молот, каждую кость, и я почувствовал, что где-то внутри зарождается
крик, истошный вопль — помилуйте, спасите, прекратите избиение, избавьте
от ужаса...
Его мания отчего бы то ни было становилась все хуже, и наконец он
хрипло завизжал --он, а не я. Звук заполонил мои уши, отразился от стен,
оглушающий, бьющий по нервам дьявольский рев. Он как-то попал копытом в середину
моего скрюченного тела и споткнулся о меня, и я увидел, как он аркой
навис надо мной, сухожилия натянуты, как струны; он тоже мучился, ярость
богов клокотала в его напряженном горле; вот передние ноги взлетели ввысь,
и он ударил по потолку.
Это смерть, понял я. Он сокрушит меня, он меня раздавит. Еще секунду
буду я видеть и чувствовать... и одно из его копыт попадет мне в голову, и
мне конец... мне конец...
Прежде чем я успел додумать, его передние ноги обрушились вниз, так
что копыто задело мои волосы, и вновь, с запредельной яростью, он неистово
взвился на дыбы, его голова взметнулась как молния, ударившая обратно в небо,
череп, словно таран, врезался в потолок. Все строение сотряслось от
толчка, а конь с оборвавшимся криком рухнул, точно колоссальная глыба, поперек
моих ног, тело его сотрясла судорога, мускулы задергались тугими толчками,
а воздух звенел, затихая, отголоском конца.
Он издыхал поэтапно, сознание уже пропало, а тело еще сопротивлялось,
мозг уже умер, а нервные сигналы еще проходили по конвульсивно сокращающимся
мышцам, беспорядочно вспучивались там и сям желудок и кишки, а голова
уже лежала неподвижно на соломе.
Прошла вечность, пока это кончилось. Потом тяжкое тело обмякло, все
системы организма истощились и навеки застыли в молчании, похоронив меня
под собой.
Облегчение от мысли, что он умер, а я остался жив, продолжалось довольно
долго, но затем, как всегда случается с человеческой натурой, простая
благодарность за существование переросла в досаду, что обстоятельства
не сложились получше. Он упал хребтом на меня, его туша лежала поперек моих
ног, придавив колени, и выбраться из-под него оказалось невозможно.
Левая лодыжка, по ощущениям сломанная, пронзительно протестовала против
всякой попытки двинуться. Я не мог поднять руку по той же причине. Острая
боль в груди превращала каждый вздох в мучение и кашель в пытку; и
только одно вышло удачно, если так можно выразиться: я лежал на спине, а не
лицом в солому.
Время тянулось долго, время текло медленно. Под придавившей меня тяжестью
ноги постепенно полностью онемели, и вся боль целиком сосредоточилась
в левой руке, которая казалась размозженной вдребезги, однако я смутно
различал ее, лежащую рядом; обычного вида рука, из-под рукава темного свитера
слегка виднеется белая манжета, кисть с аккуратными ногтями, золотые
часы на запястье.
Физический дискомфорт на время перестал занимать мои мысли, но в результате
в голову полезли воспоминания и вопросы, и среди них самый важный
и самый безотлагательный: что будет делать Кальдер, когда вернется и обнаружит,
что я жив.
Он этого не ожидает. В самом деле, нельзя же ожидать, что кто-нибудь
может выжить, будучи заперт со взбесившейся лошадью. Фактически я оказался
баловнем судьбы.
Я припомнил, как Кальдер угостил коня яблоком, пока я боролся с падающими
стенами, пытаясь подняться. Дал яблоко таким привычным жестом и потрепал
коня по шее.
Я припомнил, как Кальдер говорил в мое первое посещение, что дает лошадям
лекарства в яблоках с удаленной сердцевиной. Но на сей раз там было
не лекарство, а что-то совсем другое, на этот раз снадобье вызвало безумие,
превратило обыкновенного подкованного коня в машину для убийства.
Что он сказал, когда увидел, что я пришел в чувство? Эти странные
слова: "Я думал, ты отключился... Я думал, ты не узнаешь..." И потом еще:
"Хотел бы я стукнуть тебя посильнее, но, похоже, хватит и этого".
А еще он сказал, что сожалеет и лучше бы я не приходил... Ему не требовалось,
чтобы я сознавал, как лошадь убивает меня. Ему совершенно не требовалось,
чтобы я видел, и слышал, и страдал перед смертью. Но все-таки,
когда он увидел, что я пришел в себя, это его не остановило и он дал коню
яблоко, хотя знал теперь, что я буду видеть, буду слышать... буду страдать.
Жеребец не выполнил задачу. Когда Кальдер вернется, ему предстоит
восполнить упущенное. Ясно, как день.
При этой мысли я вновь попытался высвободить ноги, хотя вряд ли это
особенно помогло бы, даже если бы получилось. Но это было лишь повторением
прежней пытки, поскольку нечувствительность оказалась временной. Я печально
констатировал, что выволакивать сломанную ногу из-под дохлой лошади — развлечение
отнюдь не приятное и фактически, учитывая состояние прочих частей
тела, неосуществимое.
Я прежде никогда не ломал костей, даже катаясь на горных лыжах. Я никогда
не получал ушибов, кроме быстропроходящих детских синяков. Никогда не
лежал в больнице, никогда не попадал на операционный стол, никогда не засыпал
под анестезией. Все тридцать четыре года я был совершенно здоров и, не
считая ветрянки и тому подобного, ничем не болел. У меня даже зубы никогда
не болели.
Я никак не был подготовлен к стремительному натиску такой боли, я не
был уверен вообще, смогу ли ее перенести. Я знал одно: когда я пытаюсь освободить
лодыжку, протестует все тело, до того, что из глаз брызжут настоящие
слезы; и не имеет значения моя теоретическая решимость, все равно никакая
сила не заставит меня продолжать. Я подумал: а может, я трус? Даже
если так, меня это не заботило. Я лежал, постепенно коченея, мне становилось
все холодней, все хуже, и я уже начал завидовать лошади, которая не
испытывала ничего.
Где-то вверху начали светлеть очертания окна, знаменуя приближение
нового дня. Суббота, второе июня. Кальдер вернется и закончит начатое, и
самый мудрый патологоанатом не сможет поклясться, что последний удар был
нанесен через несколько часов после первого. Кальдер будет растерянно бормотать:
"Но я и не предполагал, что Тим приедет ко мне... Я был в Лондоне,
на телевидении... Я понятия не имею, как он закрылся в стойле... только это
очень просто сделать, если быть неосторожным, понимаете... Я понятия не
имею, почему конь на него набросился, это совершенно мирная кляча, сами
убедитесь... такой ужасный несчастный случай, я совершенно разбит... страшно
расстроен..." — и все посмотрят на лошадь, из которой кровообращение
должно было вымыть затуманившее сознание снадобье, и решат, что я поступил,
мягко говоря, неразумно, и мне не повезло. Что ж, очень жаль!
Дело Яна Паргеттера, ветеринара, давно упрятано в сейф или уничтожено,
и есть лишь мизерный шанс доказать, что его убил Кальдер. С какой стороны
ни подойти, перспектива удручающая.
Я не мог исхитриться и вывернуть запястье так, чтобы посмотреть на
часы. Солнце взошло, оно косо светило сквозь прутья, и бледное сияние рассвета
становилось все ярче. Было около пяти или чуть больше.
Время тянулось. Солнце поднималось. Мы с конем лежали в глубоком молчании,
мертвец и полумертвец, и ждали.
Снаружи подъехала машина, провизжали тормоза, хлопнули дверцы.
Вот сейчас это случится, подумал я. Сейчас. Очень скоро.
Зазвучали, переговариваясь, отдаленные голоса: женский и мужской. Чужие.
Не Кальдеров характерный, громкий, резкий, актерский голос. Никакого
сходства.
Огромная волна надежды захлестнула меня, и я позвал:
— Сюда... Идите сюда... — Но мое хриплое карканье за дверью не услышали.
Наверное, они ищут Кальдера; не найдут и уедут... Я набрал сколько
мог воздуху в грудь и завопил:
— Помогите!.. Сюда...
Никакой реакции. Мой голос отразился от стен и передразнил меня, и я
сделал второй усердный вдох, и крикнул еще раз... и еще раз... и еще...
Верхняя половина двери распахнулась и впустила ослепительный свет, и
кто-то, не веря себе, завопил:
— Он здесь... Он здесь!
Задвижка на нижней половине двери загремела, и дневной свет озарил
проем, и против света появились три фигуры, встревоженно ступили вперед,
заговорили с беспокойством и радостью и вернули мне жизнь.
Джудит, Гордон и Пен. Джудит всхлипнула. Я, наверное, тоже.
— Слава Богу, — сказал Гордон. — Слава Богу.
— Вы не вернулись домой, — сказала Пен. — Мы волновавшись.
— С вами все в порядке? — спросила Джудит.
— Не сказать чтобы... но все относительно. Что ни говорите, я никогда
не был счастливее, чем сейчас.
— Если мы подсунем руки вам под мышки, — сказал Гордон, оценив ситуацию,
— мы сможем вас вытащить.
— Не советую, — сказал я.
— Почему?
— Плечо, похоже, сломано. Нужен живодер.
— Что вы говорите, Тим! — смутился Гордон.
— У них есть платформа... и лебедка. Это их работа — дохлые лошади.
— Да,
...Закладка в соц.сетях
