Жанр: Детектив
Банкир
...понимаю.
— И скорая помощь нужна, — сказала Пен. — Мне так кажется.
Я улыбнулся им с огромной любовью, моим таким неумелым спасателям.
Они спросили, как я оказался там, где нахожусь, и к их ужасу я вкратце объяснил.
И я в свою очередь спросил, почему они приехали, и они объяснили,
что заволновались, потому что телепрограмму Кальдера отменили.
— Микки Бонвит заболел, — сказала Пен. — Объявили об этом только
вечером. Так что шоу в прямом эфире не было, пустили какую-то старую запись,
извинились, пообещали Кальдера Джексона позже.
— Пен позвонила и сообщила нам, куда вы собрались и почему, — сказала
Джудит. — И мы заволновались, — добавил Гордон.
— Вы не вернулись домой... не позвонили, — сказала Пен.
— Мы всю ночь глаз не смыкали, — прервал Гордон. — Девочки все
больше и больше тревожились... так что мы поехали.
Поехали за сотню миль. Попробуйте найти лучших друзей.
Гордон отправился на поиски телефона-автомата, а Пен поинтересовалась,
нашел ли я то, что искал.
— Не знаю, — сказал я. — Половина не имеет этикеток.
— Больше ничего не говорите, — попросила Джудит. — Хорошего помаленьку.
— Да мне нетрудно.
— Забудьте пока об этом, — согласилась с ней Пен.
— Сколько времени? — спросил я.
Джудит взглянула на часы.
— Десять минут восьмого.
Кальдер вернется... И работники тоже, подумал я. Он должен вернуться,
когда они приступят к работе. Примерно в это время. Ему понадобятся свидетели,
когда он меня найдет.
— Тим, — решилась Пен. — Если он вернется... Вы достали образцы?
Вам удалось?..
Я слабо кивнул.
— Наверное, вы не вспомните, как они выглядят.
— Я их припрятал.
— Разве он их не нашел? — Она говорила ласково; она приготовилась к
разочарованию и не хотела меня упрекать. Я улыбнулся ей.
— Он их не нашел. Они здесь.
Пен недоверчиво осмотрела стойло и перевела взгляд на мое лицо.
— Разве он не обыскал тебя? — удивилась она. — Карманы... конечно,
обыскал.
— Этого не знаю... но таблеток он не нашел.
— Так где же они?
— Я научился у Джинни оставлять руки свободными, — сказал я. — Они
в пластиковой сумочке... у меня за поясом... в трусах.
Она недоверчиво уставилась на меня, а потом они обе расхохотались, и
Джудит, вытирая слезы, переспросила:
— Так значит... все это время?..
— Все это время, — подтвердил я. — И достать их нетрудно.
Некоторые события лучше бы забыть, но они незабываемы: смело могу занести
следующие полчаса в эту категорию. Но в конце концов меня уложили на
носилки на колесиках, вывезли на открытый воздух, и мой дохлый грузный товарищ
был наполовину втащен по пандусу в фургон живодера, с которым Гордон,
применив незаурядный дар убеждения, сговорился в этот утренний час,
Три работника, наконец прибывшие на место службы, неловко переминались
поодаль, и двое из "скорой помощи", которые не были даже фельдшерами,
точно в каком-то фарсе, пытались сквозь помехи добиться ответа по радио,
куда меня везти.
Гордон говорил людям из живодерни, что я потребовал взять у лошади
пробу крови, настаивал, чтобы непременно, и до тех пор не обрабатывать тушу.
Измотанные Джудит и Пен зевали. Я обессиленно наблюдал за какими-то
птичками, порхающими высоко в чистом синем небе, и представлял, что я там,
наверху, с ними, легкий, как воздух; и в эту идиллическую картинку въехал
Кальдер.
Невозможно узнать, что он подумал, увидев всю эту суету, но когда он
большими шагами приблизился от машины, челюсть его отвисла от потрясения и
дурных предчувствий.
Сперва он, казалось, сосредоточил внимание на Гордоне, потом повернулся
к человеку с живодерни, который громко говорил:
— Если вы хотите анализ крови, дайте нам письменное подтверждение,
что заплатите за вызов ветеринара.
Кальдер посмотрел через его голову на дохлую лошадь, которая еще наполовину
лежала на пандусе, потом перевел взгляд на денник, откуда ее вытащили
и где еще дверь была настежь открыта.
Потом он озадаченно повернулся к Джудит и тут с ужасом разглядел сумочку,
которую крепко сжимала Пен. Прозрачную пластиковую сумочку, набитую
капсулами, таблетками и прочими старательно собранными сокровищами, ясно
просвечивающими изнутри.
Пен к ее чести обрела голос, и ее слова, должно быть, прозвучали для
Кальдера роковым приговором:
— Я не говорила вам раньше... Я фармацевт.
— Где вы это взяли? — Кальдер уставился на сумочку, словно пытаясь
прожечь ее взглядом. — Где...
— У Тима.
Его взгляд метнулся ко мне. и, похоже, он наконец осознал, что моя
несомненная неподвижность не означает, что я мертв. Он сделал два шага к
носилкам и взглянул мне в лицо; и увидел, что я жив, бодрствую, настороже.
Никто из нас не заговорил. Его глаза, казалось, запали в орбитах, и
под кожей резко проступили очертания верхней челюсти. Он увидел во мне, так
сказать, разрушительные следы ночи, а я увидел в нем осознание, ставшее
уверенностью: то, что я выжил, означает, что он погиб.
Я подумал: тебе определенно надо было ударить покрепче; наверное, он
подумал о том же. Он взглянул на меня с обжигающей силой, которая не поддавалась
определению, потом повернулся спиной и прыжком бросился к машине.
Гордон сделал два или три неуверенных шага к нему, возможно, чтобы
остановить, но Кальдер не оглядываясь запустил мотор, надавил педаль акселератора,
под протестующий визг шин развернулся на месте на 180 градусов и
направился к воротам.
— Надо вызвать полицию, — вдогонку сказал Гордон.
Джудит и Пен не выказали особого энтузиазма, а я не отреагировал вообще.
Я полагал, что нам все равно никуда не деться от вызова полиции, но с
моей точки зрения, чем дольше удастся оттянуть нудные ритуалы, тем лучше.
Британия — остров маленький, а Кальдер слишком хорошо известен, чтобы
скрыться.
Пен опустила взгляд на пластиковый кладезь, который держала в руках,
без единого комментария открыла свою сумку и запихнула его туда. Она мельком
покосилась на меня и бледно усмехнулась, и я кивнул, облегченно понимая,
что она и ее друзья возьмут разгадку капсул на себя.
В ту же субботу около двух пополудни семья, отдыхающая на пикнике,
наткнулась на машину, спрятанную за густой порослью кустов можжевельника.
Мотор автомобиля работал, и дети отдыхающих, заглянув в окно, увидели человека,
развалившегося на заднем сиденье с трубкой во рту. Они узнали его по
кудрям и бородке. Дети, как сообщалось, пребывали в состоянии истерического
шока, а родители гневались, как будто какая угодно власть где угодно способна
позаботиться о том, чтобы самоубийства не портили окружающий пейзаж.
Дань Кальдерову чудодейству появилась по телевизору в тот же вечер, и
я подивился иронии, по которой мастер, знавший так много обо всяких снадобьях,
выбрал газ, чтобы уйти из жизни.
Он отъехал едва тридцать миль от своего поместья. Он не оставил записки.
Люди, которые готовили вместе с ним отложенное шоу Микки Бонвита,
сказали, что ничего не понимают, а Дисдэйл позвонил Оливеру и сообщил, что
в связи с трагической смертью Кальдера он отказывается от покупки Сэнд-Кастла.
Я, когда об этом услышал, был наполовину закован в бесконечно раздражающий
меня гипсовый доспех, а внутри меня скрипели осколки костей, и их
было больше, чем я хотел бы знать, а еще была уйма малиновых кровоподтеков,
оставленных подкованными копытами.
Мне довольно неохотно выделили отдельную палату — уединение в болезни
рассматривалось национальной службой здоровья как греховная роскошь, --
и в понедельник вечером Пен вновь проделала весь путь от Лондона, чтобы доложить
о лабораторных находках. Она поцеловала меня и насупилась.
— У вас изнуренный вид, — заявила она.
— Больница — утомительное место.
— Наверное, ничего другого ожидать не приходилось. Вот уж не думала...
Она поставила в кувшин для питьевой воды букет роз и пояснила, что
они из сада Гордона и Джудит.
— Они передают, что любят вас, — легко сказала она. — И сад у них
прекрасный.
— Пен...
— Да. Ладно. — Она пододвинула стул для посетителей поближе к кровати,
на которой я полусидел, полулежал в гипсе, прикрытый халатом с чужого
плеча, накинутым поверх байковых одеял. — Вы в самом деле, как говорят,
сорвали банк.
— Вы правду говорите? — воскликнул я.
Она бодро усмехнулась.
— Нет сомнения, что Кальдер покончил с собой не только потому, что
увидел вас живым и услышал, что вы хотите сделать анализы крови у мертвой
лошади. Прежде всего он узнал, что вы успели взять все эти штуки из приемной.
Лучше уж так, чем многие годы в тюрьме и полный позор.
— Многие люди предпочли бы позор.
— Только не Кальдер.
— Да.
Она открыла плоский черный портфель, который держала на коленях, и
извлекла оттуда несколько отпечатанных страниц.
— Мы вчера целый день работали и сегодня утром тоже, — сказала она.
— Но сперва вот что: Гордон немедленно сдал на анализ кровь мертвой лошади
в Исследовательский центр, и ему сегодня утром сообщили по телефону, что
лошади дали изобутразин этила, что противоречит обычной ветеринарной практике.
— Да что вы говорите.
Ее глаза блеснули.
— Господа из Центра сказали Гордону, что любая лошадь, которой дали
изобутразин этила, становится неуправляемой и буквально лезет на стену.
— Именно это она и делала, — сдержанно заметил я.
— Это средство всегда используется как транквилизатор, чтобы собака
не лаяла или ее не тошнило в автомобиле, но лошадей оно совершенно сводит с
ума. Одно из его фабричных обозначений — Дикель, если вам интересно. Все
ветеринарные справочники предостерегают, чтоб не давали его лошадям.
— Но обычно... лошадь... его переносит?
— Да, примерно часов шесть бесится, потом ни следа.
Шесть часов, уныло подумал я. Шесть часов...
— В той кошелке с товарами, — сказала Пен, — догадайтесь, что мы
нашли? Три таблетки Дикеля.
— Серьезно?
Пен кивнула.
— Серьезно. А теперь навострите уши, милейший Тим, потому что, когда
мы поняли, чем занимался Кальдер, у нас просто дух захватило.
Кажется, это вновь с ней случилось, потому что она сидела и с отсутствующим
выражением смотрела на листки.
— Помните, — сказала она наконец, — когда мы ездили к Кальдеру на
Пасху, мы видели лошадь, у которой была кровь в моче... кристаллурия, как
он это назвал... и антибиотики не помогали?
— Да, — сказал я. — Случалось, он лечил лошадей от этого.
— Угу. И этих пациентов предварительно пользовал Ян Паргеттер, пока
был жив, не так ли?
Я стал припоминать.
— По крайней мере некоторых.
— Так... Помните, вы говорили мне в субботу, до того как вас погрузили
в "скорую", что в шкафах некоторые баночки с капсулами были помечены
только буквами типа а+в, б+в, с+с?
Я подтвердил.
— Три капсулы с одной прозрачной и одной синей половинкой содержали
с+с. Витамин С и сульфаниламид. — Она взглянула на меня, ожидая реакции,
но витамин С и сульфаниламид звучали безвредно, и так я и сказал.
— Да, — согласилась она, — по отдельности в них ничего плохого, но
вместе они могут спровоцировать кристаллурию.
Я застыл.
— Кальдер сделал эти капсулы намеренно, с целью спровоцировать болезнь
лошади, а уж потом он смог бы ее "исцелить". И единственное чудо, которое
от него требовалось, — просто прекратить давать капсулы.
— Боже, — сказал я.
Она кивнула.
— Мы и сами с трудом поверили. Поймите, это означает, что Ян Паргеттер
почти наверняка все знал. Потому что, видите ли, кто еще может всучить
тренеру, или хозяину лошади, или кому там еще бутылочку с капсулами с надписью
"антибиотик", с наказом давать ежедневно. А эти капсулы — именно то,
что причиняет недомогание.
— Пен!
— Я лучше немного поясню, если вы потерпите. Если дать сульфопрепарат
тому, кто в нем не нуждается, — безразлично, лошади или человеку, --
ничего особо страшного не произойдет, потому что моча обычно слегка щелочная
или только слегка кислая, и препарат благополучно выводится из организма.
Но витамин С — это аскорбиновая кислота, она делает мочу гораздо кислее,
и кислота взаимодействует с сульфопрепаратом и образует кристаллы, а
кристаллы вызывают боль и кровотечение... как растертое в порошок стекло.
Последовало довольно долгое молчание, потом я сказал:
— Дьявольщина.
Она кивнула.
— Когда Кальдер заполучит лошадь к себе в конюшню, он может ускорить
лечение, дав ей бикарбонат соды, который сделает мочу вновь щелочной и растворит
кристаллы, и при большом количестве питья лошадь придет в норму
практически сразу. С волшебной быстротой, так сказать. — Она остановилась,
потом улыбнулась и продолжила: — Мы проверили и другие штучки, которые
оказались совершенно безвредными травяными снадобьями, а потом опять напасти
на три самодельные капсулы, на этот раз в бледно-зеленой оболочке, и мы
определили, что в них были ваши а+в.
— Ну-ка, объясните, — потребовал я. — Что такое "а", что такое
"в"?
— "А" — антибиотик, "в" — варфарин. Пока вы не спросили: варфарин
— средство, понижающее свертываемость крови.
— Та розовая пилюля, которую вы нашли на полу в приемной, — вспомнил
я. — Вы уже рассказывали.
— Ах, да. — Она удивилась. — Правда, рассказывала. Я забыла. Ну...
если вы дадите определенный антибиотик вместе с варфарином, вы можете усилить
эффект варфарина до того, что кровь почти совсем не будет свертываться...
и получите жестокое кровотечение в желудке, во рту, везде, где нарушены
мельчайшие кровеносные сосуды... которые обычно тут же затягиваются и
не причиняют беспокойства.
Я шумно вздохнул.
— Каждый раз, когда я приезжал, у него были больные с кровотечением.
Она кивнула.
— Действие варфарина радикально снижает действие витамина К, который
необходим для нормального свертывания, так что Кальдеру, чтобы дать событиям
обратный ход, всего лишь требовалось скормить лошадям побольше витамина
К... который в большом количестве содержится в люцерне.
— А "б+в"? — тупо спросил я.
— Барбитурат и варфарин. Механизмы различны, но если вы применяете
их в смеси, а потом прекратите давать только барбитурат, вы можете вызвать
что-то вроде отсроченного кровотечения, где-то через три недели. — Она помолчала.
— Мы просмотрели все наши фармакологические справочники, и везде
есть совершенно ясные предупреждения, для тех, кому это требуется, что
нельзя прописывать людям вместе с варфарином антибиотики, или барбитурат,
или еще фенилбутазон, или анаболики и стероиды без тщательной корректировки
дозы варфарина. И понимаете ли, — продолжала она, — смешивать два средства
в одной капсуле — это блестящий ход, потому что никто не догадается,
что дает лошади два лекарства вместо одного... И мы считаем, что Ян Паргеттер
мог помещать Кальдеровы капсулы в стандартную бутылочку, и владелец лошади
думал, что дает лошади то, что обозначено на этикетке.
Я поморгал.
— С трудом верится.
— Легче легкого, — сказала Пен. — А дальше будет еще легче.
— Что, и дальше есть?
— Более чем. — Она усмехнулась. — Как насчет тех несчастных животных,
страдающих общей немощью, которые до того ослабевают, что с трудом передвигаются?
Я проглотил комок в горле.
— Как насчет них?
— Вы говорили, что в портфеле Яна Паргеттера нашли большую бутыль с
горсточкой пилюль? На ней было написано "диуретик", другими словами, эти
таблетки вызывают обильное мочеиспускание.
Я кивнул.
— Ну так вот. Мы идентифицировали одну из тех, что вы забрали. Если
вы просто будете достаточно долго давать лошади эти специфические цианидные
таблетки мочегонного, то спровоцируете именно тот вид общей прогрессирующей
слабости, который находили у этих лошадей.
Я потерял дар речи.
— А чтобы исцелить слабость, — продолжала она, — вам нужно просто
прекратить давать диуретик и запастись хорошей пищей и простой водой.
Але-оп! — Она торжествующе заулыбалась. — С точки зрения химии, это просто
изящно. Слабость вызывается постоянным чрезмерным отделением солей калия,
которые необходимы организму для поддержания сил, и лечение заключается
в скорейшем восстановлении уровня калия в организме... с помощью солей
калия, которые можно купить где угодно.
Я благоговейно внимал. Она наслаждалась своими разоблачениями.
— Перейдем теперь к лошадям с неизлечимыми язвами и нарывами.
И такие были в конюшне, вспомнил я.
— Язвы и нарывы обычно довольно быстро очищаются повязками, пропитанными
мазью с антибиотиком. Что ж... к этому времени мы подозревали уже
абсолютно все, так что под конец взяли тот крошечный тюбик с мазью, который
вы нашли в портфеле Яна Паргеттера, и проверили. И — глядь! — а там никакой
не антибиотик.
— А что?
— Кортизоновая мазь.
Она насладилась моей непонятливостью.
— Кортизоновая мазь прекрасно действует на экземы и аллергию, но она
не универсальна. Собственно, если вы пораните лошадь, занесете грязь в рану,
чтоб она воспалилась, а потом приметесь добросовестно втирать кортизон
дважды в день, вы получите чудесную маленькую язвочку, которая никогда не
подсохнет. Пока, разумеется, не отошлете лошадь к Кальдеру, который возложит
на ваше сокровище руки... вместе с обычным антибиотиком, который и начнет
нормальный процесс исцеления.
— Господи милостивый.
— Не мажьте кортизоновой мазью порезы, — сказала Пен. — Многие так
делают. Это глупо.
— Не буду, — пылко пообещал я.
Она ухмыльнулась.
— Знаете, тюбики с зубной пастой заполняют с заднего конца. Так что
мы внимательно присмотрелись и обнаружили, что конец тюбика был раскручен,
а потом вновь запечатан. Очень ловко.
Теперь она, похоже, закончила, и я спросил:
— Это все?
— Это все.
Какое-то время мы размышляли молча.
— Это ответ на кучу вопросов, — наконец сказал я.
— Например?
— Например, почему Кальдер убил Яна Паргеттера. Паргеттер хотел
что-то прекратить... может быть, эти проделки с болезнями. Сказал, что с
него хватит. Сказал еще, что остановит и Кальдера, и тем, должно быть, подписал
свой приговор.
Пен спросила:
— Кальдер вам так и сказал?
— Да, так и сказал, но в тот момент я не понимал, о чем он.
— Интересно, — задумалась она, — почему Ян Паргеттер захотел остановиться?
Они явно делили между собой постоянный приличный доход. Кальдер,
должно быть, завербовал его Бог знает когда.
— Селен, — сказал я.
— Что?
— Селен — вот почему. Вызывая у лошадей заболевания, а потом исцеляя
их, они не рисковали причинить неисправимый вред. По сути, вреда вообще
не было. Но селен — это навсегда. Жеребята останутся уродцами. Я догадываюсь,
что эту идею Кальдера Паргеттер счел отвратительной. И взбунтовался,
возможно, потому, что он все-таки был ветеринаром.
— А Кальдер не захотел расстаться с идеей... и убил.
Я кивнул.
— Кальдер ведь рассчитывал не только на доход, но и на славу. И если
бы Джинни каким-то образом не заполучила этот шампунь, он, вполне возможно,
достиг бы своего.
— Удивляюсь, как она смогла, — сказала Пен.
— Гм. --Я неловко поерзал на кровати. — Я вспомнил, как звали того
работника Кальдера, который напомнил мне Рикки Барнета. Джейсон. Я вспомнил
той ночью... в конюшне... забавно, какие штуки проделывает память.
— А что с ним такое? — сочувственно спросила Пен.
— Я вспомнил, как Кальдер говорил, что дает пилюли Джейсону, а тот
дает их лошадям. Он имел в виду травяные пилюли. Но когда Яна Паргеттера не
стало, Кальдер, должно быть, нашел кого-то другого, чтобы давать лошадям
эти двойные капсулы... потому что лошади с такими болячками не переводились
у него во дворе и после смерти Яна Паргеттера.
— Наверное, нашел, — безучастно сказала она. — Только...
— Только что?
— Только когда мы в ту субботу обыскивали двор, перед тем, как услышали
ваш крик, мы заглядывали в разные стойла, и там почти не было лошадей.
Поместье на этот раз пустовало.
— Могу догадаться, — медленно сказал я, — что Джейсон был слишком
занят. Он три месяца или больше проработал в конюшне Оливера, скармливая
лошадям яблоки с селеном.
Тут в моем мозгу вспыхнула картинка. Яблоки... Шон, конюх, спешит через
двор, размахивая ведром и грызя яблоко. Шон, Джейсон: одно и то же лицо.
— Что такое? — спросила Пен.
— Фотография Рикки Барнета.
— Ах, да.
— Тут говорят, что завтра меня смогут выписать, сказал я, — если уж
мне так хочется.
Она вытаращилась на меня с комическим отчаянием.
— Слушайте, что точно у вас сломано?
— Говорят, что в верхнем списке лопатка, ключица, плечевая кость и
несколько ребер. Внизу, — пожаловался я, — они запутались. Я не знаю, где
в лодыжке помещается столько костей.
— Они их закрепили?
— Бог знает.
— Как вы собираетесь с этим управляться?
— Потихоньку.
— Не дурите, — сказала она. — Оставайтесь здесь, пока не срастется.
— На это могут уйти недели... там еще какие-то дела со связками, или
сухожилиями, или я не понял.
— Что еще за дела?
— Да я не вслушивался.
— Тим! — Она вышла из себя. — Да... это до того нудно...
Она подняла глаза к небу и наконец рассмеялась.
— Я принесла вам подарочек из своей аптеки. — Она порылась в сумочке.
— Возьмите, с любовью от меня.
Я взял протянутую ею маленькую коробочку и посмотрел на этикетку.
"Окопник". Пен ухмыльнулась.
— Спокойно можете принимать. Окопник содержит алантоин, а он способствует
сращиванию костей. Вот чего не отнять... Кальдер поистине был величайшим
знатоком всех существующих лекарственных средств.
Во вторник, 5 июня, Оливер Нолес забрал меня из больницы, повозил по
разным поручениям, а затем отвез к себе домой, не в последнюю очередь из
сочувствия, но главным образом чтоб поговорить о деле. Я ожидал, что он
примет мою временную нетрудоспособность в обычной прямой и бесстрастной манере.
Так он и сделал, только сухо заметил, увидев меня, что, когда я по
телефону напрашивался на приглашение, я упомянул о "паре трещин" и не сказал,
что на мне пол-акра бинтов и пластыря, а поверх всего такие живописные
лохмотья.
— Не беспокойтесь, — заверил я. — Я могу скакать на одной ножке и
сидеть могу, и правая рука у меня в порядке.
— Да. Я вижу.
Медсестра, которая везла меня к его машине в кресле на колесиках,
запротестовала:
— Скакать он не может, это его растрясет. — Она протянула Оливеру
клочок бумаги. — Вот здесь у дороги есть место, — она показала пальцем,
— где можно взять напрокат кресло на колесиках. — Она повернулась ко мне.
— Выберите поудобнее. Такое, которое позволит держать ногу вытянутой, вот
так. Меньше будет болеть. Ладно?
— Ладно, — сказал я.
— Хм. Ну... всего хорошего.
Она с дружеской сноровкой помогла мне залезть в машину и повлекла
больничный транспорт прочь, а мы с Оливером разжились по ее совету креслом,
поместив изобилующее подушками и хромом удобство на заднее сиденье его автомобиля.
— Отлично, — сказал я. — Следующим пунктом надо купить хороший моментальный
фотоаппарат и пачку пленки к нему.
Оливер отыскал лавчонку и купил аппарат, а я по возможности терпеливо
дожидался его, сидя на переднем сиденье.
— Куда дальше? — спросил он, вернувшись со свертками.
— Кембридж. Инженерные работы. Вот адрес. — Я вручил ему клочок бумаги,
на котором записал координаты Рикки Барнета. — Мы поймаем его, когда
он пойдет с работы.
— Кого? — спросил Оливер. — Кого мы поймаем?
— Увидите.
Мы припарковались через дорогу от ворот заведения и подождали, и точнехонько
в четыре тридцать начался исход.
Рикки Барнет вышел и посмотрел туда-сюда, разыскивая нас, и позади
себя я услышал, как Оливер удивленно охнул и сказал: "Но это же Шон", потом
расслабился и добавил с сомнением: "Нет, не он".
— Нет, не он. --Я высунулся в открытое окно и позвал: — Рикки!..
Сюда.
Он перешел дорогу и остановился у машины.
— Залезай, — велел я.
— Вы попали в аварию? — недоверчиво спросил он.
— Вроде того.
Он забрался на заднее сиденье. Когда я ему вкратце объяснил, для каких
целей может понадобиться его фотография, он особой радости не испытал;
но в его положении отказываться было затруднительно, а я к тому же порядочно
подсластил свой беззастенчивый шантаж, который считал в своем положении
вполне допустимым средством. Он все еще был недоволен, однако это имело
свои достоинства, поскольку мне никак не требовалось сорок отпечатков, где
он улыбается во весь рот. Оливер отъехал подальше, остановился по моей
просьбе около удобного нейтрального фона — выкрашенной в серое фабричной
стены — и сказал, что сделает фотографии, если я объясню, чего хочу.
— Рикки похож на Шона, — сказал я. — Так что сделайте снимки Рикки
в таком ракурсе, в котором он наиболее похож на Шона. Пусть он медленно поворачивает
голову, как делал, когда вышел с работы, и скажите ему остановиться,
когда будет лучше.
— Хорошо.
Рикки вышел из машины и встал перед стеной, а Оливер установил фокус
на средний план. Он сделал первый снимок, и мы подождали, пока тот проявится.
Оливер взглянул на него, хмыкнул, подрегулировал освещенность и сделал
вторую попытку.
— Вот этот хорош, — сказал он, наблюдая за проявлением цветов. --
Выглядит совсем как Шон. С ума сойти.
Мрачноватый Рикки сохранял позу до тех пор, пока мы не отсняли четыре
коробки пленки. Оливер передавал каждый снимок мне, как только он выползал
из фотокамеры, а я раскладывал их рядами на сиденье и ждал, пока они проявлялись.
— Отлично, — сказал я, когда пленка закончилась. — Спасибо, Рикки.
Он заглянул в окно автомобиля, и я спросил его, ничего особо не подчеркивая:
— Ты помнишь, когда Индийский Шелк совсем стал слабый, какой ветеринар
его лечил?
— Ну да, ясно, помню, тот тип, которого убили. Он и его напарники.
Он один из лучших, так папа говорил.
Я уклончиво кивнул.
— Хочешь, подвезем тебя до Ньюмаркета?
— У меня велосипед с мотором, спасибо.
Мы доставили его обратно к его инженерны
...Закладка в соц.сетях
