Жанр: Детектив
Банкир
...ечера. — Тогда выпьем и откроем подарки, и будет у нас рождественский
пир в половине четвертого. Потом завтрак утром, и мы с Гордоном
пойдем в церковь. — Приглашение повисло в воздухе, но я легонько покачал
головой. — Ну, вы сами сможете позаботиться о себе, когда мы уйдем.
На прощание перед сном она меня поцеловала, по-дружески, в щеку, а
Гордон улыбнулся и махнул рукой, и я отправился в спальню, отделенную от
них общим залом, и целый час, пока не заснул, старательно вообще не думал
(или не очень много думал) о Джудит в пеньюаре и без него.
Завтракали мы в домашних халатах. На Джудит был красный, стеганый,
полностью скрывавший фигуру.
Они переоделись и отправились в церковь. "Помолитесь за меня", --
сказал я и пошел обследовать местность.
У подножия серебристой рождественской елочки в гостиной Майклзов ожидали
подарки в ярких обертках, и тайная инспекция выявила, что один из них
предназначался мне от Пен. Я перешел через продлеваемую ветром лужайку,
сгорбившись и сунув руки в карманы, раздумывая, чем ее отдарить, и тут, как
часто бывает, случай подтолкнул меня к решению.
Маленький мальчик гулял со своим отцом, держась за веревку бумажного
змея, и я остановился посмотреть.
— Какая прелесть,--сказал я. Мальчик не обратил на меня внимания, но
отец отвечал:
— А маленький вымогатель недоволен. Я подарил ему змея, а он сказал,
что хочет роликовые коньки.
Змей, фосфорически светящийся китайский дракон с крыльями бабочки и
длинным цветистым хвостом, парил и кружил, как радостный дух в рождественских
небесах.
— Вы не подарите его мне? — спросил я. — В обмен на роликовые
коньки? — Я объяснил проблему: необходимость быстро достать подарок.
Папаша и дитя посоветовались, и сделка была заключена. Я осторожно
смотал тесемку и принес трофей в дом, гадая, что, ради всего святого, печальный
аптекарь может подумать о подобной штуке; но когда Пен развернула
золотистую бумагу (выпрошенную для этой цели у Джудит), то пришла в восторг
и потащила всех обратно на улицу, смотреть, как она будет его запускать.
День был исполнен счастья. Мне никогда, с самого детства, не было так
хорошо на Рождество. Так я им и сказал и поцеловал Джудит без стеснения под
белой омелой, и Гордон, казалось, не имел ничего против.
— Вы родились с солнцем в душе, — сказала Джудит, ласково прикоснувшись
к моей щеке, а Гордон кивнул и добавил:
— Он ни о чем не печалится и не знает скорби.
— Скорбь и печаль придут со временем, — сказала Пен, ничего в особенности
не пророча. — Они приходят ко всем нам.
Утром после Рождества я отвез Джудит через Лондон в Хэмпстед, чтобы
она положила цветы на мотилу матери.
— Я знаю, вы подумаете, что это неразумно, но я всегда езжу. Она
умерла в "день подарков", когда мне было двенадцать. Только так я могу
вспомнить ее... и почувствовать, что у меня вообще была мать. Я обычно езжу
одна. Гордон считает, что я слишком сентиментальна, и не любит эти посещения.
— Ничего плохого в сентиментальности нет, — сказал я.
Как раз в Хэмпстеде я и жил, в верхнем этаже, снимая половину дома у
своего друга. Я не был уверен, знает Джудит об этом или нет, и ничего не
говорил, пока она не оставила розовые хризантемы на квадратной мраморной
плите, лежащей вровень с дерном, и пообщалась немного с воспоминаниями, витающими
здесь.
Когда мы медленно шли назад к железным воротам, я неопределенно сказал:
— Моя квартира всего в полумиле отсюда. Эта часть Лондона застроена
особняками.
— Да?
— Угу.
Через несколько шагов она заговорила:
— Я знала, что вы живете где-то неподалеку. Если помните, вы не позволили
нам отвезти вас из Аскота до самого дома. Вы сказали, что Хэмпстед
слишком далеко.
— Так и есть.
— Не для сэра Галахада той звездной ночью.
Мы подошли к воротам и остановились, чтобы она могла оглянуться. Я
был полон до краев и ее беспредельной близостью, и своим подавленным желанием;
а она вдруг посмотрела мне прямо в глаза и произнесла:
— Гордон тоже знает, что вы здесь живете.
— А знает он, что я чувствую? — спросил я.
— Не знаю. Он не говорил.
Мне так хотелось пройти эти оставшиеся полмили: такой короткий путь
для машины и как далеко он может завести... Мое тело горело... пульсировало
от жажды... и я вдруг ощутил, что непроизвольно стискиваю зубы.
— О чем вы думаете? — спросила она.
— Ради Бога... черт возьми, вы прекрасно знаете, о чем я думаю... и
мы сию же минуту возвращаемся в Клэфем.
Она вздохнула.
— Да. Наверное, мы должны вернуться.
— Что значит... наверное?
— Ну, я... — Она остановилась. — Я хотела сказать только, что мы
должны. Простите... я просто... на минуту... почувствовала искушение.
— Как в Аскоте? — спросил я.
Она кивнула.
— Как в Аскоте.
— Только здесь и сейчас, — сказал я, — у нас есть место, и время,
и возможность на что-нибудь решиться.
— Да.
— И что мы собираемся делать... Ничего. — Полувопрос, полуутверждение;
полнейшая невозможность.
— Что мы мучаемся? — вдруг вспыхнула она. — Почему мы не можем
просто завалиться в вашу кровать и провести приятный часок? Почему надо во
все на свете впутывать эту чертову честь?
Мы прошли по дороге туда, где я оставил машину, и я поехал на юг,
тщательно соблюдая ритуал остановки у светофора; на всем пути до Клэфема
они таращили на меня круглые красные глаза.
— Было очень приятно, — сказала Джудит, когда мы подкатили к крыльцу
ее дома.
— Мне тоже.
Мы вошли внутрь, точно расстались, и только когда я увидел, как улыбается
ни о чем не подозревающий Гордон, я осознают, что не смог бы вернуться
сюда, если бы все обернулось иначе.
В тот же день был обед, и Пен снова вынырнула из своих неотмеренных
пилюль. Я рассказал про свой визит к Кальдеру. Пен, как можно было предвидеть,
живо заинтересовалась и сказала, что она бы дорого дала, чтобы узнать,
какой такой декокт был в холодильнике.
— Что такое декокт? — поинтересовалась Джудит.
— Отвар вещества в воде. Если вы распускаете вещество в спирте, это
тинктура.
— Сколько надо прожить, чтоб во всем этом разобраться!
Пен рассмеялась.
— К вопросу о лекарствах: как насчет карминатива, анодина и вермифуга?
Они так роскошно перекатываются на языке...
— А что они означают? — вмешался Гордон.
— Избавляет от газов, избавляет от боли, избавляет от глистов.
Гордон рассмеялся вместе со всеми.
— Давайте примем немного тинктуры виноградного анодина. - - Он подлил
вина в наши стаканы. — Вы серьезно верите, Тим, что Кальдер исцеляет
лошадей прикосновением?
— Я уверен, что он в это верит, — задумчиво сказал я. — Не знаю,
позволяет ли он наблюдать. И даже если позволит, что можно увидеть? Не думаю,
что он говорит лошадям: "Вам нужно побольше спать и гулять на воздухе".
Джудит удивилась:
— Вы говорите так, будто хотели бы, чтоб это было правдой. Да ведь
Гордон и Гарри воспитали вас как Фому неверующего!
— Кальдер производит впечатление, — сознался я. — И его поместье
тоже. И гонорар, который он берет. Он не мог бы назначать такие высокие цены,
если бы не получал реальных результатов.
— Он выписывает травы из-за границы? — спросила Пен.
— Я не спрашивал.
— Почему вы так думаете? — заинтересовался Гордон.
— Ну... — Пен подумала. — Кое-что из того, о чем упоминал Тим, довольно
экзотические вещи. Желтокорень — иначе гидрастис, говорят, в прошлом
им лечили практически все, что только может прийти в голову, но нынче
он в основном используется в микроскопических дозах для глазных капель.
Должно быть, импортируется из Америки. А фо-ти-тьенг — это Hydrocotyle
asiatica minor, также называемый эликсиром долголетия, — этот растет, насколько
мне известно, в тропических джунглях на Дальнем Востоке. Я вот о
чем: по-моему, если лошадей пользуют подобными снадобьями, то это должно
широко практиковаться.
Если на меня произвел впечатление Кальдер, то, возможно, еще большее
— Пен.
— Не знал, что аптекари так здорово разбираются в травах.
— Я просто интересовалась, изучала их свойства, — возразила она. --
О старинных снадобьях очень скупо упоминается на официальных фармацевтических
курсах, и почему-то даже о дигиталисе и пенициллине мало сведений.
Большинство аптек не торгуют непредписанными лекарственными травами, но я
торгую, и, честно говоря, они помогают куче народу.
— А вы сторонница чесночных припарок на детские пятки при судорожном
кашле? — спросил Гордон.
Оказалось, что нет. Мы посмеялись.
— Если кто-то верит в Кальдера, — решительно заявила Джудит, --
пусть верит в него, и в чесночные припарки, и во все вместе взятое.
Мы вчетвером провели вместе приятный день и вечер, и когда Джудит и
Гордон отправились спать, я проводил Пен до ее дома, куда она отправлялась
каждую ночь, и свежий воздух улицы наполнил мои легкие.
— Вы ведь возвращаетесь домой завтра, так? — спросила она, шаря в
поисках ключей.
Я кивнул.
— Утром.
— Мы хорошо позабавились. — Она наконец нашла ключи и вставила один
из них в замок. — Не хотите зайти?
— Нет... Немного пройдусь.
Она отперла замок и встала в дверях.
— Спасибо за змея... он так блестел. И давайте распрощаемся, хотя я
догадываюсь, что, если Джудит выдержит, я еще вас увижу.
— Выдержит что? — спросил я.
Она поцеловала меня в щеку.
— Спокойной ночи. И верите или нет, но травка, известная под названием
"цветок страсти", помогает от бессонницы.
Насмешка повисла в воздухе, как улыбка Чеширского Кота. Пен вошла в
дом и закрыла за собой дверь, а я беспомощно остался стоять на крыльце, и
мне очень хотелось позвать ее обратно.
ГОД ВТОРОЙ: ФЕВРАЛЬ
Ян Паргеттер был убит первого февраля, примерно в час дня.
Я узнал о его смерти от Кальдера. В тот вечер меня что-то подтолкнуло,
и я позвонил ему, чтобы запоздало поблагодарить за прием, пригласить на
ответный обед в Лондон и порасспрашивать, как ему понравилось турне по Америке.
— Кто? — непонимающе отозвался он, когда я представился. — Кто?
Ах, Тим... Слушайте, я не могу сейчас говорить, я просто не в себе... Погиб
мой друг, я больше ни о чем думать не могу.
— Простите, — не очень уместно сказал я.
— Да... Ян Паргеттер... но вы, наверное, его не знаете...
На этот раз я вспомнил сразу. Ветеринар. Большой, надежный; рыжеватые
усы.
— Я встречался с ним, — сказал я, — у вас дома.
— Правда? Ах, да. Меня это так оглушило не могу сосредоточиться.
Слушайте, Тим, позвоните в другой раз, ладно?
— Да, конечно.
— Дело не только в том, что он много лет был моим другом, — продолжал
он. — Я просто не знаю... Я правда не знаю, что будет без него с моим
делом. Он посылают мне столько лошадей... такой хороший друг... я совершенно
оглушен... Слушайте, позвоните потом... мне жаль, Тим. — Он дрожащей
рукой положил трубку, и она тренькнула.
В тот момент мне показалось, будто он хотел сказать, что Ян Паргеттер
погиб при каком-то несчастном случае, и только на следующий день, когда мне
на глаза попалась заметка в газете, я осознал разницу.
"Ян Паргеттер, хорошо известный, весьма уважаемый ветеринарный хирург
Ньюмаркета, вчера утром был найден мертвым в своем доме. Полиция подозревает
ограбление. Утверждают, что Паргеттер получил повреждение черепа. Из дома
исчезли определенные медикаменты. Тело Паргеттера было обнаружено миссис
Джейн Халсон, приходящей горничной. Ветеринар проживал со своей женой и
тремя маленькими дочерьми, все они отсутствовали дома во время нападения.
Миссис Паргеттер, как сообщили ночью, очень страдает, и ей прописаны седативные
средства".
Сколько же таких немногословных печальных сообщений, подумал я, и
сколько скорбящих, потерявших близких. Это был первый из моих знакомых, которого
убили, и несмотря на то, что наше знакомство было совсем непродолжительным,
меня очень расстроила его смерть. И если меня настолько выбила из
колеи смерть случайного встречного, как же, подумал я, можно вообще прийти
в себя, :если убьют того, кого хорошо знал и любил. Как тогда справиться с
гневом? Смириться с жаждой мести?
Я, конечно же, читал высказывания мужей и жен, которые "не ожесточились"
после убийства супруга, и никогда не мог этого понять. Смерть Яна
Паргеттера вызвала во мне ярость по отношению к тому, кто самонадеянно решил,
что имеет право убить человека.
Благодаря Аскоту и Сэнд-Кастлу мой доселе дремавший интерес к скачкам,
казалось, окончательно готов был пробудиться, и этой зимой я потратил
три или четыре субботы, чтобы съездить в Кемптон или Ньюбери и посмотреть
скачки с препятствиями. С Урсулой Янг мы уже были в приятельских отношениях,
и именно от этой бодрой, хорошо информированной лошадиной свахи я получил
больше сведений о Яне Паргеттере и его смерти.
— Выпьете? — предложил я в Кемптоне, прячась в поднятый воротник от
пронизывающего ветра.
Она посмотрела на часы (сколько я ее видел, она ничего не делала, не
сверившись со временем) и согласилась пропустить глоток. Виски для нее, кофе
для меня, как и в Донкастере.
— Теперь признайтесь, — потребовала она, крепко стиснув стакан и
крича мне в ухо сквозь общий гул бара, набитого такими же продрогшими клиентами,
жаждущими согреться изнутри, — когда вы задавали все те вопросы
про паи на жеребцов, имелся в виду Сэнд-Кастл?
Я улыбнулся, но не сказал ни слова, усердно заслоняя свой кофе от
толчков соседских локтей.
— Видимо, так, — заключила она. — Смотрите — вон столик. Быстрей
за него.
Мы уселись в углу, а над нашими головами грохотал бар, и кабельное
телевидение транслировало повтор решающих моментов прошлых заездов. Урсула
приблизила свою голову к моей.
— Вот это выкинул номер Оливер Нолес!
— Вы одобряете? — поинтересовался я.
Она кивнула.
— Он с одного хода попал в дамки. Быстро соображает. Толковый мужик.
— Вы его знаете?
— Да. Частенько встречались на торгах. Он женат на воображале, которая
бросила его ради канадского миллионера или кого-то еще, и, может быть,
еще поэтому он метит в экстра-класс; просто, чтоб ей доказать. — Урсула
жестко улыбнулась. — Она сделала ему по-настоящему больно. Надеюсь, у него
все получится.
Она отпила половину своего виски, и я заговорил про Паргеттера. Ее
лицо исказилось от гнева, такого же, какой чувствовал я сам.
— Его никогда не бывало дома по вечерам, он вечно спасал жизнь какого-нибудь
средненького жеребенка с коликами. Ну что за скотство! Он домой
за полночь пришел, а убийца был уже в доме, наверное, тащил все, что попадало
под руку. Понимаете, жена Яна с детьми гостила у матери. Полиция считает,
убийца думал, что дом опустел на всю ночь. — Ее передернуло. — Он
ударил Яна по затылку медной лампой, взял ее со стола в гостиной. Схватил,
что попалось. Не обдумывая заранее. Так по-дурацки... — Она разволновалась,
как, наверное, каждый, кто его знал. — Вот горе-то! Он ведь был
по-настоящему хорошим человеком, хорошим врачом, все его любили. И вот
из-за такой ерунды, да и то впустую... Полиция нашла кучу серебра и украшений,
завернутых в одеяло. Оно валялось там же, в комнате. Они считают, что
вор перепугался и бросил все, когда Ян вернулся домой... пересмотрели весь
дом, и пропал только его чемоданчик с инструментами и кое-какие лекарства,
которые он брал с собой в тот вечер... не из-за чего убивать... даже наркоману.
Ничего там такого не было. — Она замолчала и перевела взгляд на свой
почти опустевший стакан, и я предложил ей повторить.
— Нет, спасибо, пожалуй, одной достаточно. А то разнюниться тянет.
Понимаете, мне нравился Ян. Он был стоящим человеком. Удавила бы эту тварь,
которая его убила!
— Думаю, Кальдер Джексон разделяет ваши чувства, — сказал я.
Она подняла взгляд. Ее лицо, отлично сохранившееся для пятидесяти
лет, исполнилось неподдельного участия.
— Кальдеру будет страшно недоставать Яна. Не так много вокруг ветеринаров,
которые не только пускают целителя на свой порог, но и обращаются
с ним как с коллегой. У Яна не было профессиональной ревности. Это большая
редкость. Очень хороший человек. От этого еще хуже.
Мы вновь вышли на промозглый ветер, и я в тот день проиграл пять фунтов,
о чем Лорна Шиптон обязательно наябедничала бы дядюшке Фредди, если бы
узнала.
Две недели спустя по приглашению Оливера Нолеса я еще раз посетил его
хозяйство в Хартфорд-шире, и хотя снова было воскресенье и еще стояла зима,
атмосфера в поместье разительно изменилась. Там, где раньше все погружено
было в тихую зимнюю спячку, теперь пробудилась недремлющая суета и рвение;
где рассеянно бродили по загонам матки с жеребятами, теперь неспешно разгуливали
толпы кобыл с огромными животами.
Посев приближался к жатве. Жизнь поспела, вот-вот она появится на
свет, а во тьму упадут новые семена. Я не был, строго говоря, сельским ребенком
(десять акров лесистого холма в Суррее), и для меня рождение животных
оставалось чудом и праздником; для Оливера Нолеса, по его словам, это
служило постоянным источником беспокойства, прибылей и потерь.
— Полагаю, — откровенно сказал он, сопровождая меня в первый большой
двор, — что к одной вещи я мысленно не подготовился: к значению жеребят,
которые должны будут здесь родиться. Я имею в виду... — Он обвел рукой
терпеливые головы, выглядывающие над рядами нижних дверок. — ...Этих
кобыл предназначали для лучших жеребцов. У них легендарные родословные. Они
— история. — Его благоговение было почти ощутимо. — Вы понимаете, я не
сознавал, сколько тревог они мне принесут. Мы всегда старались делать для
жеребят все, что могли, мы ведь обязаны, но если какой-нибудь умирал, это
не было трагедией. А с этими... — Он виновато улыбнулся. — Мало, оказывается,
просто приобрести Сэнд-Кастла. У нас должна быть очень прочная репутация,
чтобы нам доверяли содержание элитных племенных кобыл.
Мы с ним прогуливались вдоль ряда денников, и он описывал мне в деталях
происхождение каждой кобылы, к которой мы подходили, и жеребенка, которого
она вынашивает, и даже на мой непросвещенный взгляд это звучало так,
словно все победители Дерби и Оукса за прошедшую половину столетия имели
отношение к грядущему поколению.
— У меня не было сложностей с продажей номинаций СэндКастла, — говорил
хозяин. — Даже 'по сорок тысяч фунтов. Я мог выбирать в какой-то мере,
какую кобылу принять. Так странно было отказываться от кобыл, которых я
считал неподходящими!
— Нет ли искушения, — ненавязчиво поинтересовался я, — продать
больше сорока мест? Чтобы... э-э... принять сверх нормы взнос... не облагаемую
налогом наличность... по-тихому?
Его это скорей позабавило, чем оскорбило.
— Не скажу, что такого не делают ни на одном из существующих заводов.
Но я не буду делать этого с Сэнд-Кастлом, по крайней мере; в этом году.
Он еще слишком молод. И еще не проверен, разумеется. Некоторые жеребцы
даже и сорока кобыл не выдерживают... и осторожные заводчики имеют обыкновение
заглядывать в генеалогическое древо, но в происхождении этого коня
нет и намека на то, что он может оказаться бессильным и неплодовитым. Я бы
не взялся за все это, если бы имел хоть какие-то сомнения.
Казалось, он больше старается подбодрить себя, чем меня; как будто
размах и ответственность его обязательств только сейчас дошли до него, а
дойдя, напугали. Я почувствовал легкую дрожь тревоги, но заглушил ее, успокаивая
себя тем, что прошедший огонь и воду жеребец стоил продажной цены и
его можно в случае чего продать вновь, не потеряв ничего. В этой мошне
деньги банка хранились надежно.
Время было более раннее, чем в мой прошлый визит, — одиннадцать утра,
и видно было, что прибавилось работников: они чистили денники и носили
корм и воду.
— Я был вынужден дополнительно нанять людей, — сухо отчитался Оливер
Нолес. — Временно, на сезон.
— Трудно вербовать рабочую силу? — спросил я.
— Да нет. Я каждую весну так делаю. Хороших оставляю на весь год,
если они остаются, конечно: эти ребята приходят и уходят, когда им вздумается,
— те, которые не женаты. Я придерживаю ядро, а прочих на осень и зиму
посылаю красить заборы и тому подобное.
Мы не спеша прошли во второй двор, где увидели тыльную часть Найджела,
который заглядывал в денник, перегнувшись через нижнюю дверцу.
— Помните Найджела? — сказал Оливер. — Моего управляющего конюшней?
Найджел, как я заметил, был надлежащим образом поощрен.
— А Джинни, — поинтересовался я, пока мы гуляли, — она сегодня дома?
— Да, она где-то тут. — Он оглянулся кругом, точно ожидая, что она
материализуется при звуке своего имени, но этого не произошло. — Как там
дела, Найджел? — окликнул хозяин. Кустистые брови Найджела вынырнули из
денника и нацелились на нас.
— Флорадора уже ест, — сообщил он, указывая на поднадзорную леди; в
голосе его слышалось облегчение. — А Паттакейк еще тужится. Я как раз туда
возвращаюсь.
— Мы тоже пойдем, — сказал Оливер. — Если вам интересно, — добавил
он, вопросительно обернувшись ко мне.
Я кивнул и пошел с ними по проходу в третий, меньший прямоугольный
двор для жеребят.
И здесь, где когда-то было пусто, теперь решительно зашевелилась
жизнь. Денник, к которому Найджел нас подвел, был больше обычного и выстелен
толстым слоем соломы.
— Жеребята обычно рождаются ночью, — сказал Оливер, и Найджел кивком
подтвердил. — Она начала около полуночи. Она просто лентяйка, да, девочка?
— Он похлопал бурый крестец. — Всегда тянет. Каждый год та же история.
— Ее не кСэнд-Кастлу прислали? — спросил я.
— Нет. Это одна из моих, — сказал Оливер. — Жеребенок от Летописца.
Мы покрутились рядом несколько минут, но с Паттакейк не происходило
изменений. Найджел, нежно прощупывая опытными руками вздутость под ее ребрами,
сказал, что она, видимо, справится через час и что он пока останется
с ней. Оливер и я двинулись вперед, мимо пока еще запертого случного сарая
и дальше, по тропе между двух небольших загонов ко двору жеребцов. Все, как
и раньше, блистало дотошной опрятностью.
В одном из загонов высился четырехногий силуэт, смиренно опустивший
голову.
— Длиннохвостый, — сказал Оливер. — Получает больше воздуха, чем
травы, ясное дело. Земля еще не прогрелась, и новая трава не выросла.
Наконец мы подошли к последнему двору, и там был он, высокородный
Сэнд-Кастл; он выглядывал из стойла, как обыкновенная лошадь.
"Кто знает", — подумал я. Все было здесь: и гордое спокойствие аристократической
головы, и любопытный взгляд, и настороженно вставшие торчком
уши, но я не узнавал в нем того удивительного создания, которое видел в Аскоте.
Я вдруг понял, что больше никто и никогда не увидит этот стрелой летящий
огонь, эту высокую доблесть, от которой перехватывало горло; и казалось
постыдным, что его принудили отречься от своего дара в надежде, что он
передаст его другим.
Парень с метлой сметал крошки торфа с бетонного порога перед шестью
стойлами жеребцов, а Сэнд-Кастл, Ротабой и Летописец наблюдали за ним с
одинаково глубоким интересом, точно пассажиры автобуса, которые, высунув
голову из окна, любуются уличным плясуном.
— Ленни, — сказал Оливер, — можешь вывести Сэнд-Кастла в малый загон,
напротив того, где Длиннохвостый. — Жеребец поднял голову к небу,
точно принюхиваясь к погоде. — Отведи его обратно в стойло, когда вечером
будешь разводить по конюшням.
— Да, сэр.
Ленни был средних лет, маленький, продубленный и явно видавший виды.
Он прислонил метлу и исчез в дверном проеме, чтобы немедленно появиться,
неся длинную веревку.
— Ленни — один из моих доверенных помощников, — сообщил Оливер Нолес.
— Он у меня несколько лет. Крепче, чем кажется, и умеет обращаться с
жеребцами. С жеребцами бывает очень трудно управиться, но Ленни справляется
с ними лучше, чем с кобылами. Не знаю почему.
Ленни закрепил веревку на ошейнике, который с Сэнд-Кастла, как и с
любого другого постоянного обитателя конюшни, никогда не снимали. Поверх
ошейника укреплялась металлическая табличка с именем лошади, совершенно необходимая
для идентификации. Смешайте всех этих кобыл без ошейников, подумал
я, и никто не сможет определить, кто есть кто. Я тихо поделился этой
мыслью с Оливером, и того явно передернуло.
— Боже сохрани! Даже не думайте о таких вещах. Мы очень осторожны.
Это наш долг. Иначе, как вы сказали, мы можем скрестить не ту кобылу не с
тем жеребцом и никогда об этом не узнаем.
Я задумался, про себя, конечно, как часто такое случается на деле и
возможно ли вообще навсегда спутать двух кобыл или двух жеребят. Возможность
ошибки, если не откровенного подлога, бросала тень на компьютерные
расчеты.
Во дворе появился Найджел, и с его едва ли необходимой помощью Ленни
отворил денник Сэнд-Кастла и вывел жеребца наружу; и показались во всей
красе лоснящиеся мускулы, напряженные сухожилия, упругие пружины суставов.
Тугой комок плоти, что ценился на вес золота, встал на дыбы и с треском
опустил копыта на бетонный порожек, нетерпеливо гарцуя и вскидывая великолепную
голову.
— Балует, — прокомментировал Оливер. — Мы кормим его хорошо и достойно
содержим, но, конечно, ему не хватает нагрузки, к которой он привык.
Мы с неприличной поспешностью отошли в сторону, избегая приближаться
к неугомонному заду Сэнд-Кастла.
— Он уже начал... э-э... работать? — спросил я.
— Еще нет, — ответил Оливер. — Только одна из его кобыл пока понесла.
У нее почти прошла течка, так что когда она пятнадцать или шестнадцать
дней назад пришла в готовность, она была у него первой. После этого
нужно сделать паузу — дадим ему время подумать! — затем он будет занят
вплоть до июня.
— Как часто? — стеснительно пробормотал я. Оливер отвечал не задумываясь,
точно он, как и Кальде
...Закладка в соц.сетях
