Жанр: Детектив
Бенефис двойников, или хроника неудавшейся операции.
...Причем оба отлично знаем, кто вы на самом деле, ума
не приложу, почему вы выбираете себе такие неблагозвучные фамилии. В
прошлый раз вы называли себя Сундуков.
Козлов открыл рот, потом снова закрыл. Креветко же продолжал:
- Я по роду своей деятельности привык доверять только фактам. Так
вот, факты эти, увы, свидетельствуют против вас. Зачем держать грех на
душе, не лучше ли открыться следствию, желающему вам добра? Чистосердечное
признание...
- Знаю! - оборвал его Козлов. - Я все расскажу.
- Вот и прекрасно! - Креветко откинулся на спинку стула. - Слушаю
вас.
- Я выполняю специальное задание, - начал Козлов. - Руковожу операцией
"Яков и Ко".
- Яков и что? - не понял следователь.
- Не что, а кто. Ко - компани, их много, они опасны.
Креветко зевнул.
- Выслушайте меня! - взмолился Козлов.
- Говорите, говорите, - разрешил следователь.
- Перед тем, как меня задержали, я следил за Свиньей...
- За кем? - Креветко приподнял очки на лоб.
- Я хотел сказать, за Фрайером...
- Вот видите, - вздохнул Креветко. - Воровской жаргон выдал вас с
потрохами. Вы по-прежнему намерены запираться и молоть чепуху?
- Это не чепуха, - сказал Козлов. - Это дело большой государственной
важности.
Креветко засмеялся звонко и заливисто, как колокольчик.
Открылась дверь, и в кабинет вошел человек, похитивший Митьку два дня
назад. Козлов так и подскочил на стуле.
"Госпди, вот подвезло-то! Вот подфортило-то как! Как же его фамилия?
Чем-то похожая на мою. А, вспомнил: Баранов! Оперуполномоченный Баранов
из МУРа. Ну конечно же, вот я дурак, что сразу не вспомнил о нем."
только хотел у вас узнать... - Он осекся, заметя Козлова.
- Товарищ Баранов! - бросился к нему капитан. - Как хорошо, что вы
здесь! В смысле, что зашли. Это какое-то наваждение: сперва арестовывают
моего сына, теперь меня... Этот кошмар должен когда-нибудь кончиться.
Скажите хоть вы, кто я такой!
Опер Баранов смотрел на Козлова и колебался. С одной стороны долг
следователя и гражданина говорил ему, что обманывать нехорошо, обманывать
гнусно. Но с другой стороны, минуты жгучего стыда были еще настолько
свежи в памяти, что одного лишь воспоминания о них хватило, чтобы
щеки Баранова вспыхнули ярче утренней зари. После недолгой, но яростной
борьбы вторая сторона победила. В конце концов, и оперуполномоченные могут
ведь ошибаться.
- Я первый раз вижу этого человека, - проговорил он, стараясь не глядеть
на Козлова.
- Странно, - протянул Креветко. Его усатая физиономия числится у нас
в картотеке под номером полста шесть дробь два.
- Да? - Баранову начало казаться, что он сходит с ума. - Может быть.
У меня плохая память на лица. Я, пожалуй пойду. Можно? - Он попятился к
двери.
- Идите, - Креветко нахмурился. - И помните: плохая память - не лучшая
черта оперативника. Вы, конечно, возлагаете на меня неприятную миссию,
но как коммунист и просто честный человек я буду вынужден поставить
вопрос о вашем служебном соответствии на очередном совещании.
Оперуполномоченный вышмыгнул за дверь. Судьба, было, преподнесла Козлову
подарок, но передумала. И все же у него оставался один шанс.
- П-п-послушайте, - заикаясь от волнения, проговорил капитан. - Вы
меня с кем-то путаете. Вот вы говорили, что у того из картотеки были
усы. А у меня усов нет! - Козлов хлопнул себя по коленке.
Следователь с сомнением посмотрел на него:
- Вам что, принести зеркало?
- А, вы насчет этого? - Козлов потрогал у себя под носом. - Это не
мое, реквизит. Сам клеил.
- Вот оно что, - заинтересовался Креветко. Он спрыгнул со стула и засеменил
к табурету. На поверку он оказался не таким уж и маленьким - на
полголовы выше Козлова. Правда, стоило принять во внимание то обстоятельство,
что Козлов сидел.
Оказавщись перед капитаном, Креветко одной рукой уперся тому в плечо,
а другой что есть силы дернул за ус. Голова Козлова мотнулась вперед, из
глаз брызнули слезы, но ус не поддался. Следователь дернул за второй - с
тем же результатом.
- Ну что вы меня за дурака-то держите? - обиженно спросил он. - Усы
как усы, как у всех нормальных людей достигших половой зрелости...
Только крашенные.
- Да я ж их сам, кретин, на смолу пришпандорил, чтоб крепче, - чуть
не заплакал с досады Козлов.
- Бабушке своей расскажите, - сухо посоветовал Креветко, запрыгивая
обратно на стул, каждый раз неудачно.
- Вам помочь? - предложил капитан.
- Обойдусь, - следователь наконец уселся. - Что вы еще хотите мне сообщить?
Что у вас вставная челюсть, или нога деревяная?
- Мне надо позвонить, - Козлов потянулся к телефону на столе.
- Ну-у-у, - Креветко отодвинул от него аппарат. - Какие же сейчас
звонки? Полтретьего ночи.
- Полтретьего?! - ужаснулся Козлов. - Да там уже волнуются, почему я
не вышел на связь.
- Где это - там? - поинтересовался Креветко.
- На Лубянке и в Комендатуре Кремля.
- Ну, хватит! - следователь стукнул кулачком по столу.
- Вы будете говорить правду?
- Я уже все сказал.
- Ну, что ж, - Креветко стал собриать со стола бумаги. - Мне очень
жаль, что мы не смогли понять друг друга. Может, у товарища Зубова это
получится лучше. Желаю вам хорошо провести время.
Креветко вышел. И почти сразу же вошел Зубов - крепко збитый блондин-альбинос
с камненным лицом, бесцветными ресницами и красными глазами
алкоголика. Зубов уселся за стол и принялся в упор рассматривать Козлова.
"Известный прием, - со злостью подумал капитан, - Креветко отправился
в соседнюю комнату спать, а его место занял другой. Через час они поменяются,
и так до бесконечности, пока я не сломаюсь. Но нет уж, дудки,
больше они от меня ничего не услышат!"
Козлов решил сменить тактику и на все вопросы отвечать молчанием.
Молчал и Зубов за столом. Молчал и смотрел на Козлова. Так прошла минута,
две, пять... На восьмой Козлов не выдержал:
- Я хочу знать, на каком основании меня задержали? - высоко, словно
перед истерикой, спросил он.
- Здесь вопросы задаю я, - ответил Зубов одними губами.
- Я не тот, за кого вы меня принимаете! - голос Козлова звенел. - Это
ошибка.
- Я понимаю, - Зубов кивнул.
- Мне надо позвонить!
- Я понимаю.
- И вообще, - Козлов сузил глаза. - Я буду говорить только...
- Знаю, - перебил Зубов. - Только в присутствии вашего адвоката.
За дверью кто-то заржал.
- Нет! - Козлов мотнул головой.
- В присутствии двух адвокатов? - предположил Зубов.
За дверью заржали громче.
Козлов сглотнул липкую слюну:
- Я буду говорить только с полковником Семинардом.
- Вот как? - Зубов приподнял белесые брови. - А с покойным маршалом
Гречко, царство ему небесное, вы говорить не желаете?
За дверью начали икать от хохота.
- Ну хорошо, - смягчился следователь. - Вы можете хотеть все, что
угодно. Это ваше право. А у меня будет к вам всего один вопрос.
- А не буду отвечать на ваши вопросы! - выгнул спину Козлов.
- Всего один вопрос, - Зубов навис нвд столм. - Где вы взяли обойму?
Козлов гордо молчал.
- Ладно, - следователь достал из папки протокол. - Распишитесь, и вы
свободны.
Капитан взглянул в бумагу, и глаза его расширились:
- Что за черт? - забормотал он. - Я не садист-рецидивист Вырубов, я
не пугал сторожа Карацупу и не завладевал его пистолетом без обоймы... Я
не проникал на птицеферму топтать яйца! И на скотобазу кастрировать хряков
"в количестве до 50-ти штук"! Я не подпишу!
- Ну что ж, Быдлин, входи! - позвал следователь.
Вошел тот, кто смеялся под дверью: амбал в галифе и в майке, украшенной
красными кровавыми пятнами, с полным ртом железных зубоа.
- Вы знаете этого человека? - спросил капитана Зубов.
- Нет.
- Ну, может, быть, вы его где-то видели или когда-то встречали?
- Нет.
- Странно, - Зубов почесал макушку, - Обычно при виде этого типа у
всех развязывается язык.
Козлов молчал.
- Пошел вон! - рявкнул следователь Быдлину.
Тот вышел.
- Правильно, гражданин Вырубов, - Зубов постучал по столу карандашем.
- Зачем прибегать к крайним мерам? Лучше разойтись полюбовно. Вы мне -
закорючку в протоколе, я вам - стакан крепкого чая с бубликами.
- Я ничего подписывать не буду! - Козлов высоко поднял голову.
- Хорошо, Быдлин, входи! - крикнул следователь. - А вы, гражданин, не
могли бы выключить свет?
Козлов оглянулся на находившийся почти под самым потолком выключатель,
потом на вошедшего Быдлина, который достал расческу и дунул не
нее. Вылетело несколько зубцев. Быдлин улыбнулся капитану своей стальной
улыбкой.
- Не выключу, - проговорил Козлов. - Он ударит меня по почкам.
Зубов вскочил. Лицо его наконец оживилось:
- Колись, гад, сволочь, колись, зачморю!
Козлов выдержал этот натиск, не отводя от следователя глаз. Тот растерялся.
Быдлин еще пару раз дунул на расчеку - зубьев больше не осталось.
Он растерялся тоже.
- Товарищ следователь, - заискивающе закоцал зубами он.- Может, я
пойду? А то жена приревновала, говорит, к контролерше из пятого блока по
ночам хожу... И так уже все зубы новые вставить пришлось.
Зубов упруго сплюнул в пепельницу и сказал:
- Дурак! На серьезной работе вроде, а ведешь себя как пацан. Иди, что
б я тебя больше не видел!
- Вот спасибо! - Быдлин выскользнул за дверь, но тут же показался
опять.
- Что еще? - раздраженно спросил следователь.
- Мне бы денежки за расческу, а то зарплата, сами понимаете...
Зубов замахнулся пресс-папье. Быдлин исчез.
- Ну что? - обратился к капитану Зубов. - Рад? Напрасно, друг, дружбан
дорогой. Рубон кончился, да и пока не сознаешься, на довольствие не
поставлю. Это раз. Парашу, пока препирался, унесли, - это два. В камеру
переполненную пойдешь, спать на полу придется, - это три.
Зубов посмотрел на часы.
- В камеру?! - сердце упало у Козлова, гулко бухнув о тазобедренный
сустав.
- В камеру, в камеру, - повторил следователь, собираясь.
Козлов во мгновение ока стал мокрым, как мышь. В камеру к уголовникам!
Он знал, как это бывает - слышал от коллег.Сначала посадят играть в
карты на деньги, когда деньги кончатся, то заставят есть собственные
экскрименты, а когда все съешь... Дальше даже думать не хотелось.
Зубов нажал кнопку звонка под столом.
- Погодите! - подскочил к нему Козлов. - Не надо в камеру! Я все подпишу,
где протокол?
- Завтра подпишешь, - следователь зевнул. - У меня смена закончилась.
Уведите, - приказал он вошедшему сержанту.
- Пошли, козель! - тот дернул капитана за ворот.
Идя под конвоем мрачными коридорами, стоя на поворотах лицом к стене,
руки за спину, Козлов думал об одном:
"Лишь бы не "опустили", лишь бы не "опустили" урки, да еще с моей-то
фамилией. Надо сразу себя поставить!" - твердо решил капитан.
У камеры под номером 15 его остановили. Тяжелая дверь открылась, и
Козлова впихнули внутрь. Ключ за его спиной - он считал - повернули пять
раз, затем все стихло. Капитан огляделся: обшарпанные мрачные стены,
досчатые нары в два этажа, на них вповалку спали заключенные. Или притворялись.
Козлов приметил свободное место - пару квадратных метров в углу.
"Здесь обитает вожак, тфу ты, главарь, нет - пахан! - догадался Козлов.
- Ба, да тут параша, - подошел он ближе. - Врал, стало быть, Зубов,
не уносили ее."
Капитан обошел вокруг параши, размышляя, как ему быть.
"Это ведь право пахана - первым и последним ходить, - решил он и сел
на корточки. - Теперь песня. Песня должна быть блатная, или, на худой
конец, приблатненая."
Козлов прочистил горло и затянул:
- Сижу на нарах, как король на именинах...
Дальше он не помнил. Никто из спящих не проснулся, даже не вздрогнул.
"Ну и нервы у ребят", - уавжительно подумал Козлов и запел другую
песню, взяв на целую октаву выше:
- И меня замели по наводке моего управдома...
На этот раз в стане зеков произошло шевеление. Несколько человек
преклонного возраста глянули на капитана заспанными глазами.
"Сдрейфили, фраера!" - обрадовался Козлов и, ободренный первым успехом,
закричал:
- Что вылупились, петухи? Бугра, внатуре не видели? Мне ведь все пофиг!
Я мусарню замочил, мне вышак корячится! По мне мокрушника порешить,
- что два пальца об асфальт! Ща свадьбу делать будем!
- Как это вы сказали? - спросил дрожащим голосом старичок в седых
усах и бородке. - Вы не могли бы еще раз повторить и поразборчивее.
Старичок нацепил на нос очки в металлической оправе, и тогда Козлов
узнал его.
"Кади! Икар Кади - двойник Калинина. Сам брал." - гордсть, было,
вспыхнула в груди капитана и тут же погасла.
"Бить будут, - понял он. - Как пить дать, - побьют."
А вслух сказал неуверенно:
- На бритву прыгаешь, червяк?
Старик тоже узнал Козлова, и, пряча улычку в усах, проговорил:
- Амплуа уголовника не к лицу вам, капитан. Вы гораздо увереннее
чувствовали себя там, в пивбаре, когда за спиной у вас была дюжина ваших
коллег. Да, я еще не представил вас моим товарищам по несчастью. Это капитан
Козлов, прошу любить и жаловать...
Козлов зашатался на корточках и чуть не рухнул в бак с парашей. В
среде заключенных наметилось оживление, улыбки тронули их морщинистые,
потрепанные жизнью лица, многие из которых были Козлову знакомы.
"Вот Дзержинский, - отметил про себя капитан, - а это Лев Троцкий,
там , в углу, Киров, а вот опять Дзержинский..."
Всего Козлов насчитал трех Дзержинских, столько же Кагановичей, двух
Троцких и Урицких и по одному Кирову, Менжинскому, Калинину и Каменеву.
Целая камера двойников! Не было только Ленина. Его двойник разгуливал
где-то на свободе.
Тот, кто назыввл себя Икаром Кади, протер шелковым платочком толстые
стекла очков и, усмехнувшись, спросил:
- Вы-то здесь какими судьбами, капитан? Что карательная машина дала
сбой? Или вас специально посадили сюда с новым заданием?
- Это недоразумение, - пробормотал Козлов. - Какая-то нелепая ошибка!
- Ошибка? - переспросил Кади. - Знаете, капитан, есть одна хорошая
русская пословица. Она начинается словами "не рой другому яму...". Похоже,
капитан, вы попали в ту же самую яму, которую вырыли нам.
Козлов покраснел и не нашел, что сказать. Тут что-то лязгнуло в дверном
замке, все повернули головы на звук. Дверь нехотя открылась и на пороге
показался знакомый Козлову сержант с листом бумаги в руках.
- Значит так, - начал он. - Чей фамилий называть стану, тот на выход
с вещами шагом марш!
- А куда нас, в другую тюрьму? - задал вопрос двойник Кагановича.
- На свободу с чистой совесть! - заржал сержант. - Товарища комендант
приказала всех отпустить. Значит читаю: Гульпинштейн.
- Я!
- Пошель! Дальше: Рюриков!
- Я!
- Кади.
- Я!
- Денисов!
- Я!
Козлов ждал своей фамилии, вытянув шею и пританцовывая от нетерпения.
- Карелин, Аксельрод, Зонзебюк...
Список кончился, сержант выпустил последнего заключенного и собрался
захлопнуть дверь.
- А я? - бросился к нему Козлов. - Как же я?
- Фамилий? - наморщил лоб сержант.
- Козлов! - капитан все еще на что-то надеялся. - Козлов Алексей Вадимович.
- А, это ты, козель! - вспомнил его сержант. - А ты дальше сидишь!
Он грубо толкнул Козлова в грудь. Тот отлетел на несколько метров и
упал. Лязгнула дверь и ключ привычно совершил 5 оборотов. И эти 5 оборотов
лишили Козлова последней надежды.
"Как же так? - лихорадочно думал он. - Их, государственных преступников,
резидентов, диверсантов, выпустили, а меня, капитана КГБ, отличника
боевой и политической, -держат под арестом! Что же это антиправительственный
переворот? Фашисткий режим? Монархисты у власти?"
Козлов терялся в догадках.
"Бежать, бежать надо!" - решил он.
Капитан лег на нары, обдумывая план предстоящего побега.
"Подкоп не подойдет, - размышлял он. - Этаж не тот... Можно месяца за
два перепилить решетку на окнах пилкой для ногтей. А дальше - по веревочной
лестнице, связанной из одежды - вниз. Эх, жалко, в детстве "Графа
Монте-Кристо" так и не прочел, вот бы сейчас пригодилось..."
Козлов не заметил, как уснул.
ГЛАВА 19
Москва. Красная площадь. 10 метров вглубь от Кремлевской стены. Подземный
ход. Справа - могила маршала Конева, слева - всесоюзного старосты
Калинина. Без семнадцати три пополуночи. 6 ноября.
В подземелье трое: Сэм Стадлер, Эдуард Стерлингов и Теодор Фрайер по
кличке "Свинья". Движутся медленно, светя себе фонарем.
Со вчерашнего вечера, почти с того самого момента, как исчез Фрайер,
Стадлер забился в угол своего номера в "Европейской" и проводил время в
ожидании ареста. В состоянии глубокой депрессии, он сперва вообще наотрез
отказался уезжать из Переделкино, но Стерлингов убедил его сделать
это ради собственной безопасности.
Все это время Стадлер ни ел, ни пил, и дверь никому не открывал. В
шесть вечера следующего дня ему позвонил Стерлингов и сообщил, что нашел
Фрайера на городской свалке в Медведково. Стадлер поймал такси и помчался
в Переделкино.
Свинья, подстриженный под Ленина, в накладных усах и бородке, сидел
на тахте и, раскчиваясь, как маятник, повторял без конца одну и ту же
фразу на русском языке: "Ну что , батеньки, доигрались, что доигрались,
батеньки, ну, батеньки, что?.."
- Что с ним? - спросил Стадлер.
- Доигрался, - ответил Стерлингов, - от укуса бешеной собаки у него
развился "синдром Шарикова".
- Как это?
- Слюна собаки через рану попала в кровь, оттуда - в мозг. Поражен
гипофиз левого полушария, отвечающий за работу правого...
- Ничего не понимаю! - затряс головой советолог. - Он что, теперь не
сможет выполнить задание?
- Наоборот, - Стерлингов опустился на стул рядом с Фрайером. - Более
идеального исполнителя и пожелать нельзя. Типичный зомби! С радостью выполнит
любой приказ. Предложите ему, к примеру, съесть вон тот окурок.
Стадлер предложил. Фрайер с готовностью сунул бычок в рот и, тщательно
разжевав, проглотил. Советологу даже показалось, что окурок попал
в рот Свиньи еще раньше, чем он его об этом попросил.
"Реагирует на мысль", - решил Стадлер. Он еще раз придирчиво оглядел
Фрайера и спросил:
- Что-то он толстоват, вчера, вроде бы, не был таким?
- Это его с пеницилина разнесло, - пояснил Стерлингов. - Я прививки
ему делал, чтоб не взбесился раньше времени.
Фрайер, будто в знак согласия, кивнул.
Когда стало смеркаться, Свинью завернули в плащ, нацепили на глаза
шляпу и, погрузив в "мерседес", отвезли на Красную площадь. Там с последней
экскурсионной группой через Троицкие ворота проникли на территорию
Кремля. Лупиньша с собой брать не стали - больно заметный. Его оставили
в машине, которую спрятали за собором Василия Блаженного. Остальные
рассредоточились и залегли под голубые ели в ожидании ночи. Ждать пришлось
недолго...
- Осторожно, ступенька! - Стерлингов поддержал Фрайера за локоть.
Шедший последним Стадлер упал.
- Черт, - пробормотал он, потирая ушибленное колено. - Тут и шею
свернуть недолго. О Боже! - он отпрянул. Прямо на него из-под свода глядело
мохнатое чудочище из хитро сплетенных им же сетей.
- Ну и паук! - ужаснулся Стадлер.
- Ну и муха! - ужаснулся паук.
- Эй, здесь тупик! - раздался откуда-то спереди голос Стерлингова.
Советолог посветил фонариком, но увидел лишь бритый затылок Свиньи.
Он отодвинул Фрайера к стене и прошел вперед. Стерлингов ковыряя ногтем
монолит из красного гранита, перегородивший дорогу.
- Все, - проговорил он. - Обвел нас Скойбеда вокруг пальца. Это западня.
Фонарик задрожал в руке Стадлера и, выскользнув на пол, погас. Стало
совсем темно. Советолог протяжно завыл.
- Тихо! - зашипел на него Стерлингов. - Посмотрите вверх.
Стадлер посмотрел. Прямо над головой со свода пробивалась едва заметная
полоска света.
- Что это?
- Как любит говорить наш друг Валерий Михалыч - хрен в пальто! Ну-ка
подсобите, - Стерлингов надавил двумя руками на потолочнцю плиту. Та нехотя
поддалась. Полоска света стала шире. Стадлер пришел в себя и бросился
на помощь. Вдвоем им удалось повернуть плиту, освободив проем, в
который мог пролезть человек. Советолог подпрыгнул, подтянувшись на руках,
заглянул в проем. В том, что за плитой был Мавзолей, сомневаться не
приходилось. Помогая друг другу, они залезли внутрь, втянув за руки
Свинью, огляделись: ни видеокамер, ни намека на сигнализацию, одни голые
гранитные стены... Несколько кварцевых ламп под потолком.
- Как в солярии, - пробормотал Стадлер.
Посредине, на возвышении под стекляным колпаком, заботливо укрытый
сукном, лежал Ленин, голубоватый в свете кварцевых ламп. Советолог со
Стерлинговым подошли вплотную и несколько минут молча смотрели на него.
Затем аккуратно с двух сторон сняли стекляный колпак. От поднявшегося
вверх пыльного облака Стадлер чихнул.
- Цыц! - Стерлингов сунул ему под нос кулак.
Стадлер чихнул громче.
- Ой! - вздрогнул один из солдат в почетном карауле у дверей Мавзолея.
- Товарищ ефрейтор, там кто-то есть, - он скосил круглый от стаха
глаз себе за спину.
Ефрейтор, гладкий белобрысый парень с ямочкой посередине подбородка,
мрачно сплюнул сквозь выбитый год назад зуб и, втянув ноздрями морозный
воздух, прошипел:
- Ты что, сынок, припух? Или службу понял? Устав караульной службы
для кого написан? Ну-ка, бегом, выкладывай, чего на посту не положено!
- Пить, курить, прислоняться, спать, сидеть, есть, надобности справлять,
- выпалил молодой.
- А еще что? - не унимался ефрейтор.
- Оружие передавать.
- Дура! Разговаривать нельзя, - подобрел ефрейтор.
- Но ведь там кто-то есть, - лязгнул зубами молодой.
- Блин! - ругнулся ефрейтор. - Ты, я вижу, всасываешь хреново! Бурый
нынче салобон пошел. Ну-ка скажи, сколько мне до приказа тянуть?
- 142 дня!
- Да ты че? - расстроился ефрейтор. - Сгноить меня здесь захотел? Ты
масло сегодня перед постом схавал?
- Схавал.
- А раз масло схавал, значит что?
- 141.
- То-то же, - ефрейтор обиженно скривился. - Но я тебя, сука, научу
считать. Я тебе утром в казарме "танкодром" устрою, Ты у меня вместо сна
с лезвием толчек штурмовать пойдешь!
Молодой прикусил губу.
Москва. "Матросская тишина". КПЗ 15. 7 ноября. 5-30 утра.
Тусклое ночное освещение. В камере один заключенный, это капитан КГБ
Козлов. Козлову не спиться. Он ворочается на своих нарах, что неподалеку
от параши. Мысль о побеге пришлось оставить на время из-за отсутствия
соответствующих инструментов.
Козлов сочиняет стихи.
Вообще-то он стихов никогда не писал. Все недосуг. Сперва школа, потом
армия, училище, семья, работа. На работе, ясное дело , не до стихов.
А домой придешь усталый, только-только газетку почитать, уроки у Митьки
проверить, программу "Время" поглядеть и спать. В выходные тоже дела находились:
рыбалка, ремонт, культпоход в театр, а про отпуск и вовсе говорить
нечего, сами знаете , как время пролетает. Вот поэтому-то и не
писал никогда капитан стихов. Но возможности в себе чувствовал, даже
иногда в рифму разговаривал. Вот, например: "Митька русский не учил,
снова двойку получил". А то и лучше: "Товарищ Семинард6 вас зовут на семинар".
Так что способности у Козлова были.
"Самое главное - это начать, - так думал капитан, лежа в темной промозглой
камере. - Начало должно быть таким, чтобы потом за все стихотворение
стыдно не было."
Над первой строчкой капитан бился с полчаса, на зато вышла она на
славу:
Над Матросской Тишиной - тишина.
Продолжение родилось почти сразу же:
Над Малаховым курганом - сны...
"Дальше, - думал Козлов, - надо про что-то родное написать."
Будто не было жены, но жена. Переслала мне кусок колбасы...
"Нет, лучше - ветчины."
При мыслях о еде побежала слюна, и Козлов забраковал этот кусок.
"Во-первых, - рассудил он, - про Малахов курган уже что-то было, а
во-вторых, что значит "будто не было жены"? Была она, всегда была,
сколько себя помню. За одной партой в школе сидели. И ветчину она не
присылала, жаль, конечно, ведь в ней пилку для ногтей спрятать можно, но
жена и не знает даже, что я здесь, откуда ей знать? Следовательно, и я
не могу писать о том, о чем она не знает."
Козлов был приверженцом социалистического реализма, а потому решил
начать заново, оставив лишь первую строчку:
Над Матросской Тишиной - тишина.
Капитан глянул в зарешеченное окошко: темно.
"Ладно, - подумал он. - Если бы был день, то я наверняка увидел бы
птиц."
И поэтому вторая строчка получилась такой:
А над ней парит табун голубей.
"Хорошо, - подбодрил себя Козлов. - Давай дальше. Думаю, немного романтизма
реализму не повредит."
Снится мне в тюрьме не дом, не жена, Снится мне далекий город Бомбей.
"Вот это другой разговор," - капитан удовлетворенно потянулся. Он
достал из подкладки пиджака чудом уцелевшую при обыске "Стрелу" и стал
разминать ее в пальцах. Спички у Козлова отобрали.
"Ладно, - утешил он себя. - Без курева, женщин и водки прожить можно.
Без стихов - труднее."
Капитан уже знал, что второе четверостишие он посвятит Родине.
- Сми-и-ирно!!! - гулко и раскатисто донеслось вдруг из тюремного коридора.
Повинуясь многолетней привычке, Козлов соскочил с нар и вытянулся,
зажав "Стрелу" в согнутых по Уставу пальцах. Не успело еще смолкнуть в
коридоре эхо, как до ушей Козлова долетил сбивчивый рапорт дежурного:
- Товарищ генерал-майор, во время моего... То есть за время вашего...
Ой... Присшествий не приключилось...
- Не приключилось, говоришь? - Козлов узнал опереточный бас Скойбеды.
- А на посту кто дрых? Может и приключилось шо, да только ты все проспал!
Как фамылия?
- Я не спал, - заблеял дежурный.
- Фамылия?! - рявкнул Скойбеда.
- Прапорщик Дундурей.
- Так вот, товарищ прапорщик, - Скойбеда сбавил тон. - Через пять мынут
вижу вас сидящим в моей машине внизу. Трое суток аресту за сон на
посту и незнание рапорта!
- За что, товарищ генерал, - захныкал дежурный.
- Повторяю: за сон и рапорт. Пятеро суток. Еще вопросы есть?
- Никак нет.
- Тогда, товарищ прапорщик, откройте мне камеру под нумером 15 и бегом
делать то, шо я казал.
Дробью зас
...Закладка в соц.сетях
