Жанр: Детектив
Даша Васильева 10. Спят усталые игрушки
...Разве всех упомнишь?
Столько детей было .. Фамилия-то вроде знакомая...
- Воспитательницу Елену Вадимовну знаете? - решила я использовать
последний шанс.
- Эту выскочку? - процедила Виктория Павловна. - Как же, рядом работали.
Все поучала преподавателей, как с детьми обращаться, а директор, покойный,
все в рот ей глядел. Еще бы, муженек-то у зануды в Министерстве просвещения
работал, отделом заведовал. Как чего надо, Елене Вадимовне в ножки
кланялись, пальтишки детям купить или телевизор... А она и рада стараться,
шепнет супругу, а потом нос задирает.
- Где она сейчас? - прервала я поток старых обид.
Виктория Павловна сказала недоброжелательно:
- Вот уж правильно говорят, кое-что не тонет. Тут и кризисы, всякие
пертурбации, а Елена Вадимовна частный колледж открыла, директорствует,
денежки рекой текут...
- Знаете адрес?
- Да за углом, - фыркнула Виктория Павловна. - Еще наглость имела на наши
ворота объявление в феврале налепить - "Школа уникальных преподавательских
методик Елены Старостиной объявляет прием". Сразу его, конечно, отодрали.
Специально ведь повесила, чтобы знали: вот я теперь какая!
Оставив Викторию Павловну исходить злобой, я двинулась по указанному
адресу. И впрямь это за углом. В глубине двора устроилось типовое
двухэтажное здание детского садика. Пахло внутри вкусным обедом,
свежепокрашенные стены густо увешаны картинами. "Творчество наших учеников"
- гласил плакат.
- Елена Вадимовна на месте? - спросила я у здоровенного парня, тащившего
огромный глобус.
То ли акселерат-десятиклассник, то ли слишком молодой преподаватель на
бегу крикнул:
- Второй этаж, комната двенадцать. Я пошла вверх по лестнице. Все стены
изрисованы карикатурами, у окна - большая стенгазета и ящик с надписью:
"Опусти сюда бумагу, на которой изложил проблему". На двери нужной мне
комнаты табличка: "Входите смелей, вместе мы разрешим все трудности".
Отличное заявление, надеюсь, ко мне оно тоже имеет отношение.
Помещение оказалось большим и светлым. Меньше всего оно напоминало
кабинет директора школы, скорей это уютная гостиная: диван, два кресла,
большой торшер, огромный темно-зеленый ковер, много картин, "стенка",
забитая книгами и посудой. Впрочем, у окна пристроился письменный стол с
компьютером, и именно там сидела светловолосая женщина.
Услышав скрип двери, Елена Вадимовна отложила линейку и приветливо
спросила:
- Могу помочь?
Я посмотрела в ее открытое, доброе лицо. Еще довольно молода, пятидесяти,
наверно, нет, но первые морщины уже лучиками побежали от карих глаз к
вискам. Однако "гусиные лапки" не портили директрису, наоборот, придавали
лицу мягкое выражение. Сразу видно, она редко гневается и много смеется. В
юности слыла, конечно, красавицей, да и сейчас еще хороша. Кожа светлая,
слегка курносый нос и губы Брижит Бардо. Скорее всего знает о сходстве с
секс-символом Франции, потому что волосы красит в светло-русый цвет.
Впрочем, похоже, что и фигура еще сохранилась, если судить по той ее части,
что виднелась над столом.
Я села и принялась беззастенчиво врать про зарубежных родственников
Шабановой. Елена Вадимовна слушала, не прерывая, и, только когда моя
фантазия иссякла, спокойно произнесла:
- Отлично помню Милу, принимала самое активное участие в ее судьбе,
только скажите, ее разыскивают со стороны отца или матери?
- Отца, - недолго думая, выпалила я. Елена Вадимовна посуровела.
- У вас, естественно, имеется документ, подтверждающий вашу личность?
Я сунула ей под нос французский паспорт. При виде его россияне, как
правило, становятся крайне любезны, но Елена Вадимовна оказалась
исключением. Брови директрисы грозно поползли к переносице, рот, потеряв
всякое сходство с губами Брижит, сжался в ниточку.
- Значит, иностранка. Боюсь, ничем помочь не смогу.
- Неужели не хотите, чтобы Людмила получила наследство, оставленное
прадедом?
- Вы не та, за кого себя выдаете. Я растерялась и глупо спросила:
- Почему?
- Потому что дед Милы никогда бы не оставил ей ни копейки, ведь мать
Людмилы убила своего мужа, его сына. Поэтому-то девочка и оказалась в
детском доме.
Я разинула рот. Ну и новость! Елена Вадимовна молча закурила. Тогда я
вынула другой, российский паспорт и рассказала директрисе всю правду.
- Ужасно, - пробормотала та, когда я закончила, - впрочем, у нее всегда
замечались странности, сказывалось, видно, тяжелое детство.
- Вы не знаете, где ее дочь? Директриса покачала головой.
- Последний раз встречались, когда она получала диплом, это ведь я ее в
институт пристроила, пожалела. Впрочем, если располагаете временем, могу
рассказать, что знаю, по порядку.
Я заверила Елену Вадимовну, что абсолютно свободна, и принялась
внимательно слушать.
Милочке было семь лет, когда ее привезли в детский дом, но она не умела
ни читать, ни писать, впрочем, разговаривала тоже с трудом. Елена Вадимовна
вначале удивилась. Красивая, абсолютно нормальная с виду девочка оказалась
почти дебилкой. Школьница по возрасту, она остановилась в развитии на уровне
двух-трех лет. Ела только ложкой, при этом сосиски, курица и отварные яйца
вызывали у новенькой удивление.
- Что это? - спросила она, ткнув пальцем в ноздреватый омлет.
В детском доме хорошо готовили, и Елена Вадимовна даже растерялась
вначале.
- Ешь, Милочка, тебе понравится. Воспитанница сунула ложку в рот и
принялась медленно жевать.
- Что же ты дома кушала? - поинтересовалась педагог.
- Благословенную пищу, - ответила девочка и спросила:
- А это желтое - божеское или бесовское?
Елена Вадимовна не нашлась, что ответить. С одеждой тоже возникли
трудности. Милочку привезли в январе, и сначала женщине показалось, что на
девочке ночная сорочка. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, это нечто
вроде хитона из грубой, неотбеленной, явно домотканой холстины. На ногах
носки и калоши.
Первый год Мила ходила по детскому дому босиком, оставляя везде домашние
тапочки.
Ни о Золушке, ни о Красной Шапочке, ни о Коте в сапогах девочка не
слышала, телевизора боялась до ужаса, от телефона шарахалась, а когда
воспитанников повели в театр, упала в зрительном зале на колени и закричала:
- Уйди, сатана!
Но Елену Вадимовну такое поведение уже перестало удивлять. Она
внимательно изучила прежнюю жизнь необычной воспитанницы и знала, в чем
дело.
Родители Милочки оказались сектантами. И отец и мать Шабановы
принадлежали к группе "Свидетели воскрешения". Верховодил в секте Милочкин
дед - угрюмый бородатый мужик. Сын подчинялся ему беспрекословно, но жену
привел из города. Сектанты предпочитали заключать браки в своем узком кругу,
однако после того, как от кровосмесительных связей стали рождаться
дети-уроды, "епископ" разрешил знакомиться на стороне. Только с одним
условием - молодой муж или жена обязаны вступить в секту. Мать Людмилы,
наверное, не очень хорошо понимала, куда попала.
В коммунистические времена всякие секты, группы и сборища религиозного
характера запрещались на корню. Не слишком поощрялось посещение даже
ортодоксальной православной церкви. Поэтому "Свидетели воскрешения" вели
себя крайне аккуратно, жили в многоквартирном доме, занимая несколько
этажей им пришлось пошевелиться, чтобы съехаться в одно место.
Личного имущества у верующих не было. Все принадлежало всем: одежда,
обувь, посуда, белье...Телевизор, радио, газеты и книги находились под
строжайшим запретом. Шампунь, зубную пасту, одеколон не употребляли. Чай и
кофе не пили, мясо не ели, впрочем, рыбу тоже, питались "божественной пищей"
- кашей, макаронами, картошкой. Почти сто пятьдесят дней в году держали
суровый пост. К врачам не обращались, больных не лечили. Если заболел или
умер - на то божья воля. Впрочем, покойник исчезал, минуя службу "Ритуал".
Крепкие мужики отвозили его куда-то в Подмосковье и хоронили по обряду. В
день похорон устраивали праздник.
Мужчины проводили день в молитвах и медитации, кое-кто работал грузчиком
или носильщиком на вокзале. Умственный труд не приветствовался. Учителю,
врачу или служащему, попавшему в секту, предписывалось тут же сменить место
работы. Женщинам вменялось не только зарабатывать деньги, но и вести
хозяйство. Закутавшись зимой и летом в черные платки, они мыли полы в
учреждениях и магазинах, служили санитарками в больницах и даже
подрабатывали в морге, одевая покойников.
Соседи привыкли к странным, тихим жильцам, скользившим, будто тени по
двору. Но чужая жизнь - потемки, и никто в душу не лез, тем более что
непонятные москвичи никому не досаждали, даже наоборот: не пили, не курили,
не шумели, не ругались матом. К ним не ездили шумные компании, и их дети
выходили на улицу только в самом крайнем случае, исключительно в
сопровождении взрослых.
Детей в секте было немного. Жили они под строгим присмотром. Кормили их
раз в день, одевали в "божью" одежду, обливали ледяной водой и заставляли
молиться с утра до вечера.
Милочкина мать, Раиса, попала в секту случайно. Познакомилась в Доме
культуры с приятным парнем. Тот показался ей очень положительным и, хотя
работал простым грузчиком, водки и курева чурался, как чумы, разговаривал
тихим голосом и очень робел. А у Раисы дома отец да брат вечно пьяные, мать
в давнюю давину скончалась от побоев. Вот и побежала девушка замуж за
вежливого да непьющего.
Первые месяцы в секте оказались ужасны. Молодой муж, опустив глаза вниз,
ни слова не сказал, когда его родной отец потянул Раису в спальню. Бойкая
девушка начала сопротивляться, но тут набежали другие члены секты. Бабы
ухватили новенькую за руки и за ноги, а мужики по очереди изнасиловали
"новобрачную". Потом ее бросили в комнате без еды. Дверь открывалась только
для того, чтобы впустить гадко улыбающегося "епископа" с кружкой воды и
плеткой.
Через неделю Раиса покорно надела черный платок. Посчитав обращение
состоявшимся, сектанты выпустили ее.
Потянулись унылые дни. За годы брака Рая родила троих детей - двух
девочек и мальчика.
Милочка оказалась последней. Больше женщина отчего-то не беременела. Одна
из сестер по вере накляузничала "епископу", что Раиса купила в городе
противозачаточные пилюли. Дед обозлился и велел обыскать ослушницу, но
никаких лекарств у невестки не нашли. Тогда ябеду высекли, впрочем, Раю
тоже. В секте много и часто били женщин. Вообще там все было поставлено так,
чтобы окончательно сломить волю "прихожан". Долгие посты, скудная еда в
скоромные дни, ранний подъем и поздний отход ко сну - все это ослабляло
человека физически, делало его податливым, бесхарактерным, мягким, словно
пластилин. Моления проходили почти в полной темноте, только на столе, возле
которого стоял "епископ", загадочно мерцал хрустальный шарик. Очевидно, дед
знал простейшие методы гипноза и вовсю применял их на практике.
Но Рае от рождения досталась крепкая психика. Она вытерпела голод, побои,
зомбирование и все же не потеряла собственную личность. Почти все годы,
проведенные в секте, женщина мечтала об одном - убежать. Сделать это было
трудно. В город ее выпускали не часто и только в сопровождении мужчин.
"Епископ" не доверял строптивой невестке и не разрешал ей работать. Раечку
приставили к кастрюлям и детям. А малышей женщина ненавидела всей душой: как
чужих, так и своих. Ни одного ласкового слова не услышала Милочка от матери,
впрочем, от отца тоже. Мужчины-сектанты редко говорили с детьми. Девочек
Допускали в комнаты к взрослым лишь тогда, когда им исполнялось шестнадцать,
мальчиков, правда, воспитывали менее сурово.
Целыми днями Рая стирала, готовила, убирала, кормила детей, заставляла их
молиться... Долгие годы в голове билась только одна мысль - убежать. Наконец
случай представился. В секте собирались играть свадьбу. Невеста приходила со
стороны, и Раечка знала, что "епископ" и мужчины станут участвовать в
групповом изнасиловании... Строго велев детям спать, она закрыла дверь в
комнату и затаилась в туалете. Все квартиры на лестничной клетке сообщались
между собой, и Рая услышала женские крики и довольный мужской хохот. Поняв,
что все заняты, женщина стремглав кинулась к выходу. Руки отпирали
многочисленные замки, и когда дверь на свободу раскрылась, за спиной
послышался голос мужа:
- Куда намылилась, скотина? Недобро улыбаясь, любимый супруг ухватил
беглянку за плечо. - Так, так, - закивал он головой, - ступай покеда в
чулан, завтра разберемся.
У Раи потемнело в глазах. Руки сами собой схватили большой молоток,
лежащий в прихожей. Не ожидавший нападения мужчина не успел увернуться.
Раиса выскочила из подъезда и понеслась по улице куда глаза глядят. В
своих мечтах о свободе она не подумала, где будет ночевать, как станет
жить...
Бегущую по проспекту женщину с окровавленным молотком в руках остановил
патруль. В отделении Рая, рыдая, принялась рассказывать о секте...
Сектантов арестовали, потом посадили, детей отправили в детские дома.
Раечка получила лагерный срок, то ли два, то ли три года, да и тот не отбыла
до конца, подпала под амнистию. От детей она отказалась сразу, буквально на
второй день после ареста.
- Милочка сначала напоминала Маугли, - вздохнула Елена Вадимовна, -
честно говоря, думала, так и останется, но к четырнадцати годам она
выправилась, догнала сверстников и даже неплохо закончила школу.
Муж Елены Вадимовны в те годы занимал ответственный пост в Министерстве
образования. Он сочувствовал несчастной, лишенной детства девочке. Когда
Милочка получила аттестат об окончании десятилетки, Игорь Кириллович
переговорил с ректором Третьего медицинского института, и Шабанову приняли
на первый курс без вступительных экзаменов. Людмила поселилась в общежитии и
принялась за учебу.
- Даже удивительно, - говорила Елена Вадимовна, - тяжелое детство как
будто не оставило на ней никаких следов. Единственно, что сохранилось от
прошлого, - мягкий, податливый, какой-то безвольный характер. Милочка
беспрекословно слушалась подружек и преподавателей. В институте ее дразнили
"лапша вареная" и слегка подсмеивались.
- Она была замужем?
- В те годы нет, - ответила Елена Вадимовна, - да и подружек-то особых не
наблюдалось. Насколько помню, близкие отношения связывали ее с Аллочкой
Мостовой и Тамарой Рыклиной. Но, повторяю, последний раз видела ее в тот
День, когда ей вручали диплом.
- Странно, - пробормотала я, - вы так много для нее сделали, а она
перестала с вами общаться.
Елена Вадимовна грустно улыбнулась.
- Ничего странного. Когда моего мужа уволили с занимаемой должности, две
трети знакомых от нас отвернулись. Перестали звонить, а кое-кто прекратил и
здороваться. Меня сразу освободили от должности завуча. Вот Милочка и
решила, наверное, что я ей больше не нужна. Знаете, дети, воспитывающиеся в
приютах, как правило, эмоционально бедны. Наверное, только в семье они могут
с малых лет понять, как надо любить, поэтому очень часто они практичны,
аккуратны, талантливы, но, увы, душевно глухи. Бывают люди без музыкального
слуха, а бывают без способности сопереживать, радоваться, иметь
привязанности, наконец. Милочка из таких. И это не ее вина.
Я вспомнила, как нежно на фотографии Людмила обнимает Верочку, но не
стала спорить с Еленой Вадимовной.
- А что с ее сестрой и братом? Директриса пожала плечами.
- Попали в другие детские дома. Их специально разделили, чтобы дети
побыстрей забыли время, проведенное в секте. Сестру, впрочем, я никогда не
видела. А вот брат несколько раз приходил по воскресеньям, но мы были
вынуждены его не пускать.
- Почему?
Елена Вадимовна машинально переложила какие-то папки.
- Он старше, причем лет на пять-шесть, а то и семь, не помню точно, во
всяком случае, выглядел почти как взрослый юноша.
- Что же здесь плохого?
- Воспитательницы заметили, что после его появлений Милочка отказывается
от еды, плачет и не желает ходить в школу. Выяснилось, что брат пугает
маленькую сестричку страшным наказанием за то, что она "отошла от веры". Вот
и пришлось указать ему на дверь. Кстати, Милочка совершенно не переживала,
когда он перестал появляться, а про сестру и совсем не вспоминала.
- Адреса Мостовой и Рыклиной у вас есть?
- Откуда? - удивилась Елена Вадимовна. - Просто слышала от Милочки, что
они учились в одной группе. Кажется, обе девочки москвички, во всяком
случае, Рыклина точно, она приглашала Милочку к себе летом пожить на даче.
- А год рождения Шабановой...
- То ли 1970-й, то ли 1972-й, - ответила Елена Вадимовна и включила
компьютер.
Поняв намек, я поблагодарила директрису и откланялась.
Глава 9
Часы показывали шесть. Я вытащила телефон и позвонила Лиане.
- Хочу предложить вам компенсировать расходы на похороны и поминки...
- Ах, оставьте, - вздохнула женщина, - сама виновата, ведь я опознала
тело. Честно говоря, даже не разглядела как следует, лишь на волосы
посмотрела и решила: она, Нинель!
Ладно, пора домой, а поиски продолжим завтра.
В гостиной опять незнакомые люди. В холле пахло чужими духами и сигарами.
Тихонько приоткрыв дверь, я увидела Филю, азартно пускающего клубы вонючего
дыма. Мне домашние строго-настрого запрещают появляться с сигаретой в
комнатах. Матери добрые дети в качестве курильни выделили чуланчик под
лестницей, где Ирка хранит пылесос, тряпки и прочие полезные предметы. А
колдуну позволили заниматься "дымоглотством". Надо позвонить Максу и
спросить, как долго он собирается выяснять с Алиской материальные проблемы.
Еще несколько таких вечеров, и я потихоньку сойду с ума.
Стараясь не шуметь, на цыпочках я пошла на второй этаж. Сейчас приму
ванну и почитаю детективчик. По дороге домой остановилась у книжного лотка и
смела все новинки. Главное, чтобы Алиска не услыхала, как я хожу в спальне.
Моментально заставит спуститься к гостям и принимать участие в дурацкой
вечеринке.
Я толкнула дверь в свою комнату и обомлела. Еще утром тут царил
относительный порядок. Конечно, я никогда не отличалась особой
аккуратностью. Поэтому на стульях частенько висит моя одежда, а на столике у
кровати лежат банановые шкурки и обертки от шоколадок... Но такое вижу у
себя впервые!
Весь пол усеян мелкими обрывками. Подняв один, я поняла, что ковер
покрывают разорванные криминальные романы, стоящие, между прочим, в шкафу.
Платья, юбки, костюмы, туфли горой навалены в углу. С кресел и дивана
сдернуты накидки, постель превращена в груду лохмотьев, в воздухе, словно
снежинки, летают перья из разодранной подушки... Я прислонилась к косяку.
Неужели в дом залез вор? Услышав, как хозяева веселятся в гостиной, поднялся
наверх и, не найдя ценностей, устроил от досады погром? Уму непостижимо!
Куча рваных простыней на кровати зашевелилась, сначала высунулась темная
рука, затем, показалось смуглое личико... Быстрее молнии я выскочила за
дверь и заорала:
- На помощь, грабят!
Раздался топот, по лестнице бежали люди. Впереди, подобрав почти до пояса
прозрачное шифоновое платье, неслась Алиска.
- Что тут за трам-тарам? Насилуют, что ли? Ну всегда она думает только об
одном! Я молча показала на дверь.
- В дом залез грабитель, причем негр. Наверное, искал деньги, но не
нашел, разгромил всю комнату, жутко смотреть. А теперь прячется в кровати.
- Каков идиот! - воскликнула Алиса и велела:
- Ну-ка, мальчики, посмотрите.
Трое мужчин весьма спортивного вида переглянулись и шагнули в спальню.
Филя остался на лестнице. Мы затаили дыхание. Из-за двери несся визг и
какое-то щелканье.
- Фредди, любовь моя, - завопила Алиска и распахнула дверь.
Взору предстала изумительная картина. Посередине комнаты на люстре
качалась кривляющаяся обезьяна.
- Фредди, иди к мамочке, - взывала балерина.
Мартышка отцепилась и побежала на зов.
- Маленький мой, солнышко, испугался, - присюсюкивала Алиса, - в чужую
комнату попал. Ах, шалунишка, кушать, наверно, хочешь...
Противная обезьяна обхватила хозяйку за шею и склонила голову к ней на
плечо.
- Пойдем, мой славный, мама сейчас покормит Фреддичку, - ворковала
подруга. - Потом она повернулась ко мне и с чувством произнесла:
- Только такая придурочная, как ты, могла перепутать Фреддиньку с
каким-то негром! Он терпеть не может запаха апельсинов. Наверное, унюхал из
твоей спальни аромат кожуры и обозлился. Так что запомни: никаких
цитрусовых, лимон ему тоже не по вкусу. Ладно, пошли пить чай.
И она ураганом полетела вниз. Мартышка, повизгивая, кинулась за ней. У
подножия лестницы безмятежно лежал ротвейлер. Он как обычно не предполагал
ничего плохого, потому нападение Фредди для Снапа оказалось полной
неожиданностью. Мартышка ухватила с журнального столика "ТВ-парк", абсолютно
по-человечески скрутила его в трубочку и изо всей силы врезала псу по
голове. Несчастный ротвейлер подскочил и заскулил.
- Слушай, - начала я злиться, - уйми своего бандита.
- Ничего, ничего, - заметила Алиска, - Фредди терпеть не может мух и
всегда их бьет, вот только плохо разбирается и лупит что по столу, что по
лбу с одинаковой силой. Умница, Фреддинька, убил противное насекомое...
Обезьяна радостно скалилась, размахивая журналом. Снап от греха подальше
забился под лестницу. Впрочем, остальные собаки тоже куда-то пропали. Да и
детей не видно, в доме гуляет лишь Алиска с приятелями. Выслушав ее
настойчивые приглашения принять участие в вечеринке, я пошла искать Ирку.
Домработница нашлась в кладовке.
- Вот уж странно, так странно, - бормотала она, разглядывая пустую
бутылку.
- Что стряслось?
- Купила на днях трехлитровую емкость "Аякса" для протирки стекол, а
сегодня она пустая, глядите!
И она потрясла перед моим носом остатками голубой жидкости. Я
принюхалась. Так вот чем брызгал Филя, когда вчера отгонял злых духов! То-то
запах показался удивительно знакомым.
- Очень странно, - продолжала недоумевать Ира, - может, закрутила
неплотно, а она испарилась?
Я усмехнулась и, попросив ее навести в спальне порядок, с тяжелым сердцем
отправилась в гостиную веселиться.
Утро началось в восемь часов.
- Сколько можно тебе повторять, оловянная твоя голова, - вопил женский
голос, - чай должен быть горячим, а сливочное масло холодным, но не
наоборот!
В ответ донеслись невнятные оправдания.
- Уволю, - бушевала Алиска, - выгоню на мороз босиком! Унеси пойло на
кухню и подай горячий!
Послышались сдавленные рыдания. Я вылезла из тепленькой уютной постели и
спустилась в гостиную.
У стола в зеленом пеньюаре с перьями восседала Алиса. При виде меня она
заулыбалась.
- Очень вовремя, сейчас кофе будет.
В ту же секунду Ира втащила поднос. Я поглядела на ее красный распухший
нос и твердо сказала:
- Не смей ругать Ирину и грозить ей увольнением.
Домработница поглядела на меня с благодарностью.
- Ха, - вскинулась Алиска, - да у тебя в доме делается все кое-как,
твердая рука нужна!
- Это мой дом, - отрезала я.
Ирка предпочла испариться. Алискино личико скукожилось. Театральным
жестом она схватилась за виски и запричитала:
- Вот она, тяжелая судьба несчастной женщины без кола и двора, все, кому
не лень, обидеть норовят.
- Хватит ерничать, - обозлилась я вконец.
- Ах, - заныла Алиса, укладываясь на диван, - мне плохо. Кстати, сегодня
танцую в "Лебедином", а в день спектакля меня нельзя волновать. Ты же довела
до слез. Руки трясутся, ноги дрожат, просто ужас! До чего тяжело быть
творческой личностью, любая несправедливость ранит. О, моя голова... мигрень
начинается, о, как я страдаю!
- Ну извини, - пробормотала я, - не хотела.
- Ладно, - поймала меня на слове Алиса, моментально вскакивая со
смертного одра, - значит, ты согласна, чтобы я навела в доме порядок?
- Зачем? У нас и так хорошо.
- Не нервируй меня перед спектаклем, - пошла в атаку балерина, - вот
станцую плохо, виновата будешь ты!
На мой взгляд, хорошо она никогда не выступала, но не говорить же ей это!
Пожалуй, лучше всего уехать сейчас по делам и оставить Алису в одиночестве.
В медицинском институте приветливая девочка, пощелкав компьютером,
моментально сообщила:
- Да, были такие студентки - Шабанова, Мостовая и Рыклина.
- Адреса есть?
- Шабанова проживала в общежитии, - сказала девочка, - а вот две другие,
надо же, в одном доме на Кутузовском проспекте, только в разных квартирах.
Получив нужные координаты, я пошла к выходу.
- Зачем вам их местожительство? - спохватилась секретарша.
Но я уже скрылась за дверью. Конечно, прошло время, и они могли отсюда
уехать, но вдруг мне повезет.
Сначала позвонила Рыклиной. Из-за железной двери раздалось дребезжащее:
- Кто там?
- Откройте, милиция.
Створка незамедлительно распахнулась. На пороге стояла полная,
неаккуратно причесанная женщина. Пряди волос топорщатся в разные стороны,
замызганный темно-красный байковый халат, теплые носки и абсолютно безумный
взгляд.
- Пришла, - обрадовалась тетка и, повернувшись в глубь коридора,
крикнула:
- Саша, скорее сюда, Тамарочка вернулась!
На зов быстрым шагом вышел мужчина. По-видимому, отставной военный, спина
прямая, движения четкие.
- Катенька, - укоризненно сказал он, - мы же дого
...Закладка в соц.сетях
