Жанр: Детектив
Четыре всадника (Числа и знаки 3)
...ся...
Но как бы то ни было, Тристан отыскал дом и принялся стучать, покамест не
появилась хозяйка.
В грязном и истерзанном толстяке она едва распознала того благообразного и
аккуратного, учтивого священнослужителя, что приехал не столь давно навестить своего
уважаемого брата.
- Коли вы ищете хире Бофранка, - сказала она, не тратя много времени на беседу,
- так ищите его в гостинице "Белая курица": верно, он там, ибо там обитают все его
прибывшие друзья.
Сказавши так, женщина поспешно закрыла дверь, ибо также заподозрила в аббате
зачумленного, и поспешила за уксусом, дабы обтереть ручку двери, за которую схватился
несчастный. Тот тем временем тяжко вздохнул и, трудно ступая, направился в гостиницу,
в помрачении содеяв по пути еще один крайне неосмотрительный поступок, а именно -
напившись из ручейка, что струился в каменной чаше на перекрестке. Коли чума еще
медлила до того приступить к братоубийце, тут она решила взяться за него основательно...
Бофранк, вопреки словам своей хозяйки, в гостинице отсутствовал, поспешая на
встречу с доверенным человеком грейсфрате Шмица.
Сколь ни странно, но это оказался уличный музыкант, одетый, как подобает сему
докучливому и пройдошистому племени, в яркие поношенные одежды, изукрашенные
дешевыми побрякушками. Он ждал в условленном месте, о коем субкомиссара известил
запискою председатель Великой Комиссии, и играл на небольшой лютне некий печальный
мотив.
- Верно, вы и будете хире Бофранк? - беззаботно спросил музыкант, оставив
струны, когда субкомиссар приблизился к нему.
- Да, это я.
- Печальный у вас вид, ничего не скажешь, удачно описал мне вас грейсфрате.
Можете звать меня Франци, - представился музыкант, поднимаясь и убирая лютню в
специальный чехол из мешковины, носимый за спиною. - Я лютнист и сочинитель,
акробат и жонглер, лицедей и еретик, коли вам угодно. И ежели вы хотите спросить,
укажу ли я вам подземный ход, ведущий в монастырь фелицианок, то я отвечу
утвердительно.
- Но откуда тебе ведом сей скрытый путь, лютнист? Ты не монах и не священник,
насколько я могу судить.
- Люди моего состояния знают много тайн, потому что привыкли вертеть головою,
изыскивая, где бы подзаработать или просто неприметно подхватить кусочек или монетку
на пропитание, - весело сказал Франци. - В отличие от горожан богатых и степенных,
мы посещаем разные места, где говорят об интересном и невиданном, а чего не услышим,
то сами примечаем. Отчего бы, скажите, было мне не приметить вход в столь приятное
место, как монастырь Святой Фелиции? Правда, я не был уверен, что ход не осыпался и до
сей поры проходим, но не так уж давно - а правильнее сказать, месяца три тому - я
встретил беглую монахиню, которая выбралась из монастыря как раз из-под...
- Монахиню?! - удивился Бофранк. - Что понудило ее оставить монастырь?
Наверное, жестокие порядки и истязания, о которых столько говорят?
- Ладно бы истязания - к ним как раз готовились многие послушницы, но
творилось там иное. Девушку эту звали Саския, и происходила она из весьма почтенной
семьи с запада. Она поведала, что монастырь частенько навещал грейсфрате Баффельт,
отчего там воцарились ужасающе развратные нравы. Малочисленная свита Баффельта не
принимала в этом участия, но сам грейсфрате преуспевал за десятерых - вот, кстати,
опровержение слов о том, что тучные люди хотя и похотливы, но несостоятельны по
мужской части. Так вот, по словам Саскии, монахини, доселе почитавшиеся наиболее
святыми, добродетельными и преданными вере, повадились, полностью обнажившись,
танцевать перед ним и прохаживаться в нагом виде по саду, называемому Садом Костей,
ибо там захоронены умершие монахини. Баффельт принуждал послушниц ласкать друг
друга на его глазах и в его присутствии предаваться наиболее греховным гнусностям...
Юная Саския была свидетельницей шуточного обряда обрезания, осуществленного над
искусственным членом, который был сделан из теста и за каковой затем бились распутные
монахини, дабы удовлетворить свои непристойные желания...
Нет ничего удивительного, что воспитанная в строгости девушка противилась
разврату, тем более что недостойный Баффельт при каждом удобном случае трогал
руками интимные части ее тела, хотя она всегда была одета подобающим монахине
образом.
- И все это она рассказала тебе? - недоверчиво спросил Бофранк.
- Кроткая швессе Саския, может статься, и не рассказала бы; а вот актерка из
бродячего театра Саския поведала - за стаканом вина, когда сидели мы в "Воротнике
судьи".
- Имей мы свидетельства еще нескольких монахинь, Баффельту не поздоровилось
бы.
- Может, и так; однако ж кажется мне, что этот жирный пузырь не то околдовал
бедных женщин, не то они там все посходили с ума, - заключил музыкант. - Я помогу
вам, но смотрите же, чтобы не случилось, как в известной песенке:
У нас самих кружится голова:
Их обманув, себя надеждой тешим,
Свои ошибки повторяем те же.
- Что проку мне в твоих поучениях, лютнист? Как бы ни случилось, твоя роль
проста - веди нас туда, где начинается потайной ход, а там уж посмотрим.
- Уверяю вас, что с кинжалом и удавкою я обращаюсь столь же умело, как с
лютней, - заметил Франци.
- Тогда веди нас, лютнист. Где и когда мы должны ожидать тебя?
- А сколько вас? - поинтересовался Франци, ковыряя ногтем в изрядно
прореженных зубах.
- Четверо или шестеро.
- Что ж, не столь и много. Будет ли драка?
- Если без нее нельзя будет обойтись.
- О, уверяю вас, хире, никогда нельзя обойтись без драки, ежели существует хотя
бы наималейшая возможность для нее. Но полноте, я буду ждать вас близ монастыря, в
рощице на бугорке - там и обретается начало подземного хода, однако без меня вам его
отродясь не сыскать.
Возвращаясь в гостиницу, субкомиссар в раздумьях шагал по самой середине улицы
без боязни быть затоптанным, ибо в эти дни мало кто ездил по городу. В одном месте за
Бофранком увязались было несколько подозрительных оборванцев, сущих негодяев с
виду, но он откинул плащ так, чтобы виден был пистолет, и оборванцы отстали.
Верно ли поступал Бофранк? Все большее и большее количество людей ввязывалось
в историю, имевшую столь обыденное начало в далеком поселке, но в том, стало быть,
имелся резон... К примеру, лютнист Франци, наверное, знать не знал, зачем указывает
подземный ход. Хотя ему-то и не следует ничего объяснять, ибо, как написано мудрецом:
"С простонародьем говорите лишь о простых вещах; все до единой тайны высшего
порядка сохраняйте для своих друзей; волов кормите сеном, а попугая - сахаром... иначе
волы растопчут вас, как это часто случается".
Да и сомнениями своими субкомиссар с некоторых пор не особенно терзался,
памятуя, как ангел, что привиделся ему, рек: "... Куда хуже было бы, знай ты твердо, что
душа твоя во тьме, а сердце - во злобе. Тернист и скользок путь твой, и нет тебе ни
фонаря, ни посоха... Иного пути у тебя уже нет, и что ни сделаешь ты, все будет к добру
иль худу, и ничего уж потом не поправишь".
Что ни сделаешь - будет к добру иль к худу. Вот и пойми! В сердцах Бофранк пнул
валявшуюся на дороге лошадиную подкову и пребольно ушиб ногу. Самым недостойным
образом запрыгал он на одной ноге и оттого не мог заметить, как выбежал из подворотни
человек и приблизился к нему.
Это был не кто иной, как Тристан Бофранк, его брат.
- О Хаиме, брат мой! - возопил он, а вернее сказать, восхрипел, ибо голос его
утратил прежнюю мелодичность, а лик был грязен и воспален.
- Тристан?! Ты ли?!
- Я, я, о брат мой, я, негодный злодей, впавший в ересь, желавший больше, нежели
могу принять!
- Что говоришь ты?
- Я... я предал тебя, о Хаиме! Видишь ли, как я каюсь?!
- Идем со мною, Тристан, - сказал субкомиссар, поддерживая брата под локоть.
- Тебе надобно умыться и переменить платье; возможно, мы найдем что-то твоего
размера.
- Нет, Хаиме, нет! Я не могу идти с тобой. Я не знаю, куда устремить стопы свои,
но я не могу смотреть на тебя, ибо разум мой помрачается и я не ведаю, что сотворю в
следующий миг. Прощай же, милый брат! Прощай!
С этими словами аббат ударил Бофранка ногою, ловко вывернулся и с необычайной
прытью кинулся прочь. Субкомиссар остался стоять, аки соляной столп, так был он
поражен этой встречей.
Он не стал ничего рассказывать своим соратникам, да и не до того было: юный
Фолькон и старичок Кнерц снаряжены были к оружейнику, дабы оснастить отряд всем
необходимым для проникновения в монастырь, нюклиет с Гаусбертой вели некую
скрытную беседу, шепчась и выводя пальцами в воздухе странные знаки и символы, а Рос
Патс занимался обедом, ибо гостиничные повар и кухарка намедни умерли, а хозяин
готовить не умел. Оггле Свонк, в свою очередь, был направлен к дому Жеаля, чтобы со
свойственной ему наглостью и нахрапистостью вызнать, не объявлялся ли там
означенный Жеаль и нет ли от него каких известий.
Из оружия решено было взять пистолеты - не такие, как у Бофранка, но вполне
удачные двухзарядные, ибо заговорщики не ждали со стороны монахинь и свиты
грейсфрате разумных оборонительных действий, а смятенную толпу, как известно, ничто
так не образумит, как пистолетный выстрел. Недостающих лошадей взялся продать им
хозяин гостиницы - как полагал Бофранк, лошади эти принадлежали умершим
постояльцам, но выбирать было не из чего, да и цена была весьма разумной.
Дождавшись возвращения Фолькона и Кнерца, отобедали (стряпня Патса оказалась
не дурна на вкус) и принялись собираться в дорогу.
Мощеный тракт, подле которого располагался монастырь фелицианок, за
небрежением и дождями стал малопроходимым, так что лошади то и дело
оскальзывались, но здесь зато не имелось ни единой заставы. Сам монастырь, стоявший на
холме, был виден издалека и пугал своими мрачными черными стенами; отстроен он был
в давние времена как крепость одного из местных дворян, чрезмерно враждовавшего с
соседями, а после, когда дворянина не то сожгли, не то обезглавили, не то выпотрошили
живьем, имущество его отошло к церкви.
С тех пор монастырь не раз перестраивали, но это коснулось лишь внутренней его
части; неприступные же стены стояли, как сотни лет назад.
- Привяжем лошадей в кустах, - сказал Бофранк, когда они поворотили с тракта к
указанному лютнистом Франци месту.
Сам Франци столь удачно прятался среди стволов, что его никак не могли
обнаружить, покуда он не выступил из-за дерева со словами:
- Вижу, вас больше, нежели было оговорено сначала.
Лютнист оказался одет во вполне приличное охотничье платье, а из оружия имел
увесистую дубинку с окованной железом головкою и арбалет.
- Один из нас останется присматривать за лошадьми, - сказал Бофранк, имея в
виду Оггле Свонка. Бывый морской разбойник послушно слез со своего коня, старого и
брюхастого; он ничего не имел против, разумно полагая, что убежать отсюда в случае
чего всегда успеет, соваться же в монастырь куда как опаснее.
Шестерым же, а именно самому Бофранку, Мальтусу Фолькону, прекрасной
Гаусберте, ее супругу, Кнерцу и нюклиету Бальдунгу, предстояло спуститься в темный зев
подземного хода, вход в который запирал изрядных размеров люк.
- Постойте, - промолвил лютнист, хлопнув себя по лбу. - Я совсем забыл нечто
весьма важное!
Сказав так, он раздал всем большие клоки темной ткани и велел укрыть нижнюю
часть лица, чтобы не быть тотчас же узнанными.
- Может статься, нас увидят многие глаза; ни к чему, коли наше обличье запомнят
и станут назавтра искать злоумышленников по известным приметам их.
Затем, закрепив люк подпоркою - кстати валявшимся поодаль большим древесным
обломком, - Франци сказал, возжигая факел:
- Извольте, я пойду первым.
И спустился в чернеющий провал.
...А довольно далеко от них в комнате с низким столиком на причудливо изогнутых
ножках, покрытых прихотливой резьбою, в комнате с мягкими диванами четверо стариков
сидели, томясь молчаливым ожиданием.
- Верно, они уже там, - нарушил тишину епископ Вольфус, посмотрев в окно, где
садилось солнце. - Пожелаем им удачи и да убоится Ианус Баффельт...
- И да будет день его сегодняшний худшим из дней его жизни, из снов, им
увиденных, и мыслей, на ум его приходящих! - воскликнул престарелый грейсфрате
Шмиц с небывалым блеском в глазах.
Визг, подобный визгу гиены, одолел его и владеет
им.
Франсуа Ленорман "Магия халдеев"
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,
в которой приводится многоумная речь грейсфрате Баффельта о методах изгнания
демонов, а также рассказывается о великом переполохе, учиненном в монастыре
фелицианок, и о событиях, ему воспоследовавших
Между тем грейсфрате Баффельт никак не ведал об изрекаемых Шмицем
пожеланиях. Он стоял за кафедрой в большой сводчатой зале капитулов монастыря
фелицианок и говорил, перекрывая треск многих факелов и свечей:
- ...Изгнать демона, что поселился в человеке, может только тот священник, что
преуспел в благочестии и ведет праведное житие. Иначе - и таковое было отмечено в
различных трудах - изгнание не только не увенчается успехом, но демон может
вселиться и в самого священника. Оттого столь редки у нас случаи изгнания демонов...
Делать же надобно следующее: прежде всего к одержимому требуется приложить любую
священную вещь - богослужебную книгу, святые дары или распятие. Затем должно
поместить руку свою на голову одержимого и произнести таковые слова: "Я, священник и
служитель господень, повелеваю тебе, нечистый дух, если ты находишься и прячешься в
теле данного человека, созданного богом, или если ты каким-либо образом истязаешь его,
чтобы ты немедленно дал мне знак того, что ты действительно присутствуешь и
обладаешь этим человеком, как ты делал прежде, в мое отсутствие, в привычной тебе
манере". После этих слов больной начнет тотчас трястись, и здесь видно станет, где
именно обитают демоны.
Если демоны живут в его голове, человек испытывает пронзительнейшие боли или
же его голова и лицо покрываются жгучим румянцем, как будто он горит в жару. Если
демон сидит в его глазах, он заставляет их вращаться бешеным образом - так, что они
едва не вылазят из орбит. Если же диавол в спине, то вызывает конвульсии всех членов
спереди и сзади, а иногда делает все тело таким жестким и несгибаемым, что никакой
силой нельзя разогнуть его. Если демон находится в горле, оно бывает настолько
стянутым, что одержимый как будто вот-вот задохнется. Если диавол поселяется в
благородных частях тела, таких как сердце или легкие, он вызывает удушье, сердцебиение
и обморок. Если он поражает желудок, то вызывает икоту и рвоту, ветры и схватки в
области живота с урчанием и другими непотребными звуками...
Тут должно спросить, как зовут демона, как много демонов обладают больным -
ибо случается, что их бывает не один, не два, не три и не пять, а много десятков и даже
сотен, и тем страшнее мучения несчастного. Надобно такоже выяснить причину
одержимости и, коли демон не желает уходить, узнать срок его дальнейшего пребывания
и, наконец, определить точный час, когда демон вошел в тело.
Здесь начинается главное, и священник, призывая во вспомоществование все силы
небесные, должен сказать вот что: "Итак, слушай и содрогайся, о враг веры, недруг рода
человеческого, носитель смерти, похититель жизни, нарушитель беспорядка,
производитель несчастий. Почему ты стоишь и сопротивляешься, ежели знаешь, что
господь сокрушит твою силу?! Бойся его, уступи место святому духу, ибо грядет тебе
наказание, и тем сильнее оно будет, чем медленнее ты будешь выходить, поелику ты
оказываешь пренебрежение не человеку, но владетелю и живым и мертвым, коий придет
судить живых и мертвых по делам их...
Для тебя, проклятого, и для твоих присных приготовлен червь, который не умирает.
Для тебя и присных твоих приготовлен и неугасимый огонь, ибо ты - главарь
злейших убийц, вдохновитель кровосмешения и святотатства, мастер худших злодеяний,
учитель еретиков, изобретатель всех непристойностей. Итак, зловредный, изыди, изыди со
всеми своими присными, ибо господь не оставил человека сего своей милостью".
Грейсфрате внимала почти сотня монахинь, стоявших на коленях прямо на
холодных камнях залы капитулов, как было принято в монастыре Святой Фелиции. Здесь
же находилась и сама грейсшвессе Субрелия - женщина лет чуть более сорока, которую
всякий назвал бы красавицею, если бы не уродливый балахон и колпак, скрывающие
стройное тело и чудные волосы. К слову сказать, покрывать голову колпаком следовало
лишь Субрелии и нескольким монахиням из старух, помогавшим ей во всех монастырских
делах; остальные же ходили непокрытые по той простой причине, что были обриты
наголо, причем кожу головы еще и припаливали пламенем, дабы волосы не отрастали
слишком скоро. Возможно, вид юных послушниц, изуродованных столь варварским
образом, кто-то нашел бы жалким и отвратительным, но только не грейсфрате Баффельт.
Если только можно такое представить, он еще более разжирел, хотя лекарь и
рекомендовал ему умерить аппетит, для чего выписал особые порошки и декокты, потому
что сердце не умеет справляться самостоятельно с излишеством жира и плоти. Щеки,
подбородок и шея миссерихорда сплошь состояли из наползавших друг на друга складок,
так что голова Баффельта похожа была на оплывший свечной огарок, торчащий из
воротника богатого одеяния.
Здесь же, у стены, стоял знакомый нам фрате Хауке с мушкетом, исполнявший,
вероятно, роль не только секретаря, но и телохранителя грейсфрате.
Всего этого, разумеется, не видели семеро человек, пробиравшихся в монастырь
подземным ходом. Местами своды просели так, что приходилось ползти на четвереньках,
отчего особенно страдали оба старика; Бофранк не раз пытался уговорить их вернуться к
Оггле Свонку, но и Бальдунг, и алхимик упрямо продвигались вперед.
Гадкие розовые черви гроздьями свисали с земляного потолка, пачкая слизью лицо;
сочилась по капле тухлая вода, а под ногами то и дело шныряли, деловито попискивая и
побулькивая, некие шустрые мелкие твари. Свет факелов то и дело выхватывал из тьмы
огромные плеши в стенах - там, где отвалились крупные куски земли; деревянные
подпорки, крепившие своды подземного хода, почти все изгнили, и Бофранк с ужасом
думал о страшной смерти, ожидавшей их в случае, коли они все-таки обвалятся. В
полужидкой грязи, в темноте умирать придется очень долго, ибо есть здесь и вода, и еда...
будешь жить, пока сам не станешь пищей для обитателей подземелья.
- Верно, думаете, что будет, коли случится обвал? - с неуместным веселием
спросил лютнист, словно бы угадав мысли Бофранка.
- Долго ли еще идти? - не отвечая, буркнул субкомиссар. - Снаружи казалось,
что монастырь совсем рядом.
- Ход выкопан не прямиком, как вы могли заметить по его изгибам и поворотам, -
сказал Франци. - Виною тому выступающие там и сям скальные породы, кои строителям
этого мрачного лаза пришлось обходить. Но не печальтесь, мы уже совсем рядом.
- А куда выходит сей ход?
- В дровяные сараи. И будем надеяться, что люк не завален поленьями.
Бофранк выругался про себя, подумавши, что такой исход был бы наиболее
дурацким среди всех возможных. Однако ж им повезло, и люк не только не был завален
поленьями, но и открылся с первой же попытки, хотя петли проржавели и истончились от
времени.
В сарае средь аккуратных поленниц, пахнущих смолою, никого не было. Осторожно
потушив факелы, чтобы не увидали огня и не обнаружили проникновения раньше
положенного времени, все семеро выбрались из лаза и притворили за собою люк.
- Подождешь здесь, весельчак? - шепотом спросил Бофранк лютниста, но тот
покачал головою:
- Отчего же? Во-первых, здесь есть чем поживиться, во-вторых, у меня есть свои
счеты с грейсфрате - если помните, я представлялся вам при первом знакомстве как
еретик... Я пойду с вами, и вы увидите, как славно я управляюсь с дубинкой и арбалетом.
- С кем здесь драться? С Баффельтом совсем немного людей.
- А здешние монахини? У этой дрянной крысы Субрелии охрана натаскана не хуже
многих гардов. Здоровенные бабы, скажу я вам, хире Бофранк, куда похуже здоровенных
мужиков.
Мимо проскользнул Бальдунг с пистолетом в руке, напоминавший в полутьме
заправского разбойника.
- То ли мне кажется, - пробормотал он, - то ли пахнет жареным салом. Неужто
монашек кормят шкварками?
- Вполне может быть, что и кормят, - согласился лютнист. - Хотя скорее всего
кушанье сие приготовляется для грейсфрате и его своры, то есть, я хотел сказать, свиты.
Осторожно выглянув из открытой двери на монастырский двор, Франци сказал:
- Там пусто.
- Идемте же, пока никого нет! - велел Бофранк и выбрался наружу.
Двор был вымощен гранитною плиткою, подле сарая стояли две повозки на
огромных колесах; вокруг в самом деле никого не было, но из окон соседнего строения
лился тусклый свет, очевидно проистекавший от небольшого металлического
светильника, наполненного маковым маслом, кое часто пользовали в монастырях.
Франци, субкомиссар и Мальтус Фолькон неслышными тенями просочились внутрь
постройки и обнаружили там толстую румяную монахиню, занятую опаливанием на огне
довольно крупного и жирного поросенка, послужившего причиною аппетитного запаха,
что учуял прожорливый нюклиет. - Не успела монахиня ахнуть, как Франци прикрыл ей
рот ладонью, а Бофранк в свою очередь наставил на нее пистолет с видом весьма
угрожающим. Когда стало ясно, что монахиня вошла в разум и кричать не собирается,
Франци чуть сдвинул ладонь и спросил:
- Как звать тебя, красавица?
- Оделия, - промямлила толстуха. Позабытый поросенок трещал в очаге, и
Мальтус Фолькон несколько рассеянно повернул вертел.
- И скажи нам, красавица Оделия, где твои сестры?
- Сестры в зале капитулов, слушают ежевечернее наставление грейсфрате...
- А ты, стало быть, кухарничаешь? Отлично! Мы не станем тебя обижать, ежели ты
будешь сидеть тихо-претихо, но для пущей верности свяжем тебя и заткнем рот, -
объяснил Франци, сноровисто опутывая пухлые руки монахини взятой со стола веревкою.
Для рта пригодился кусок войлоку, невесть зачем валявшийся тут же. То, как споро и
умело управился Франци с толстухой, натолкнуло Бофранка на мысль, что в иные времена
лютнист, вполне вероятно, промышлял грабежом.
- Но мы не спросили, где зала капитулов... - начал было Фолькон.
- Я и без того знаю, - неучтиво отмахнулся от него лютнист.
- Мудро ли идти туда, где такое скопление народу?
- Где толпа, там и паника, - сказал Франци, - а потом грейсфрате отправится
ужинать или почивать, запрется в своей комнате на засов, и все пропало. Не будем же
медлить!
Цепочкою, один за другим, все семеро пробрались ко входу в центральное здание
монастыря и обнаружили там неосторожно открытую дверь. В коридоре было светло -
горели светильники, и Франци уверенно устремился вперед.
- Караул! Караул! - неожиданно вскричал кто-то за спиною. Бофранк резко
обернулся и увидал еще одну монахиню, на сей раз тощую и длинную, словно жердь;
уронив несомую стопу белья, она истошно вопила, всплескивая руками, будто ее
щекотали бесы.
Не успел субкомиссар ничего предпринять, как монахиня неожиданно замолчала,
пошатнулась и, хрипя, повалилась навзничь - в горле ее торчала короткая арбалетная
стрела.
- Вот так, - наставительно сказал Франци, накручивая колесико для нового
выстрела. - Я же говорил, что славно управляюсь с арбалетом.
Первым, кто заметил ворвавшихся в залу капитулов нападавших, был бдительный
фрате Хауке. Злобным криком: "Еретики! Еретики!" - он прервал наставление своего
хозяина и тотчас схватился за оружие; стрела прошла чуть выше и левее головы
Бофранка.
Монахини бросились кто куда, в то время как Баффельт совершенно растерялся и
остался стоять за кафедрою, воздев руки к небу. Кто-то выстрелил; Бофранк с ужасом
обнаружил, что это была прекрасная Гаусберта, выпустившая заряд прямо в живот
монахини, бросившейся на нее с широким ножом в руке. Нападавшая рухнула на пол, а
остальные заметались, визжа и сбивая друг дружку с ног.
- Толстяк! Он убегает! - крикнул лютнист, указывая на кафедру.
В самом деле, Баффельт пришел в себя - не выстрел ли отрезвил его? - и
направлялся теперь к едва заметной дверце позади кафедры. Бофранк, а за ним и Фолькон
бросились следом и настигли грейсфрате, когда он уже отворял ее. Драться грейсфрате не
умел, но, неудачно взмахнув рукою, сорвал с Бофранка черную повязку.
- Хире Бофранк! - воскликнул Баффельт, увидав, кто схватил его. - Хире
Бофранк, что вы делаете?!
- Молчите, молчите, грейсфрате, - сказал субкомиссар, оглядываясь по сторонам
в ожидании нападения.
- Отпустите меня! - властно распорядился грейсфрате, но обнаружил, что никто
его не слушает, ибо в зале началась совершенно беспорядочная пальба. Случилось так, что
маленький отряд Бофранка получил неожиданный отпор - появились те самые
охранницы грейсшвессе Субрелии, вооруженные, ко всеобщему изумлению, в том числе и
мушкетами. Бофранк увидел, как схватился за окровавленную руку Рос Патс, а с юного
Фолькона сбило шляпу. Старичок Кнерц взобрался на основание колонны и выцеливал,
куда выстрелить.
- Да убейте же вы их всех! - в сердцах заорал лютнист, размахивая дубинкою и
сокрушая ею ближних к нему монахинь. В их числе находилось немало таких, что
попросту бежали в испуге и случайно наткнулись на него, но прочие бросались сами,
растопырив пальцы, дабы выцарапать глаза или разорвать рот.
Фрате Хауке, разлохмаченный, в потрепанном платье, пробивался сквозь людское
месиво к Бофранку, на ходу заряжая арбалет. Субкомиссар не стал его дожидаться и
потащил толстяка Баффельта за собою - к выходу.
- Уходим! - хрипло кричал Бальдунг, отбрасывая разряженный пистолет.
По счастью, во дворе никого не было: судя по всему, почти все монахини слушали
наставление.
- Вас сожгут заживо! - предвещал Баффельт, едва поспевая за субкомиссаром. -
Это бунт! Дьявольское наущение!
- Заткни свой рот, боров, - сказал с презрением Франци. - Не ты ли повелел
сварить в котлах без малого двести смиренных монахов Святого Гермиона только за то,
что они утверждали, что человек не умеет колдовством вызвать бури или града? Знай же,
среди них был мой брат, и я ви
...Закладка в соц.сетях
