Жанр: Детектив
Четыре всадника (Числа и знаки 3)
...розит ли монаху предрекаемое
"Физиогномикой" физическое увечье, как монах сказал:
- Идемте, фрате Бофранк. Вас ждут.
Вмиг вспотевший аббат подобрал с ложа книжицу и поспешил за монахом.
- Доверия, что вам оказано, вы не оправдали! - грозно воскликнул фрате Хауке.
- Хаиме Бофранк жив и здоров, а вы, стало быть, обманули нас - нас и самого
грейсфрате!
- Но как же?.. - пролепетал испуганный аббат. - Я же...
- Возможно, вы убоялись гнева господнего, когда подняли руку на брата? Но во
имя торжества дела общего что стоит смерть одного? Тем паче брат ваш - всего лишь
человек, запятнавший себя сношениями с дрянными колдунами и еретиками. У вас есть
время все исправить, - сказал фрате Хауке, сложив руки на груди. - Убирайтесь вон и
помните: покамест жив субкомиссар, вы сами нам не нужны. О предательстве не
помышляйте - у миссерихордии длинные руки! И когда она доберется до вас - самые
ужасные ваши сны будут лишь шуткою в сравнении с тем, что придется вам испытать,
аббат Тристан.
С этими словами он кивнул крючконосому монаху, который пребольно ухватил
толстяка за загривок и, протащив еще по лестнице, вышвырнул на улицу, прямо на
грязную мостовую.
При падении аббат сильно ушибся и едва не переломал себе руки, но кое-как
поднялся и заковылял прочь, моля бога смилостивиться над ним. Не разбирая дороги,
Тристан Бофранк шел, сам того не желая, к той части города, что именовалась Бараньей
Бочкой, - именно там обитали не столь давно и преужасный упырь Шарден Клааке, и
преданный смерти вместо него бедолага Волтц Вейтль. Ныне же и без того имевшая
репутацию клоаки Баранья Бочка окончательно превратилась в вертеп; сюда не
заворачивали ни патрули гардов, ни кирасирские разъезды, ибо чумное поветрие, выкосив
значительную часть обитателей местечка, подвигло уцелевших на невиданный кутеж и
разврат, дабы скрасить ожидание неминучей гибели.
Стеная и охая, толстый аббат увидал в окнах одного из домов, невзрачного и
покосившегося, яркий свет. Руководствуясь скорее желанием прибиться к людям, нежели
здравым рассудком, Тристан распахнул дверь и оказался в преддверии ада.
Огромная комната, перегородки которой были сломаны, являла собою
импровизированную таверну. Украденные из разоренных лавок бочки с вином и пивом
стояли одна на одной вдоль стен, а за длинными столами безумно пировали люди. В очаге
жарился на вертеле целый кабан, от которого подходившие то и дело отрезывали
полусырые куски. Кто лежал без чувств, кто тискал и хватал женщин в бесстыдно
расстегнутых платьях, иные же прелюбодействовали прямо на столах, среди винных луж
и объедков - по двое, по трое и даже по четверо, составляя изобретательные и в то же
время преотвратные композиции... Другие плясали под дикую музыку, исторгаемую
весьма своеобразным оркестром из флейт, лютней и маленьких барабанов, что в ходу в
восточных землях. Совсем юные дети и древние старики скакали в одном дьявольском
хороводе, трещали свечи, жир с подгоравшей туши капал в очаг, и сотни глоток вопили
каждая о своем...
- Поп! - вскричал кто-то, указывая на Тристана. - Поп! Заходи, наливай вина и
веселись, ибо дни твои сочтены!
Ярко размалеванная девица ухватила растерянного аббата в свои объятия и,
зловонно дыша прямо в лицо, спросила:
- Нравлюсь я тебе, красавец толстячок?
- Пусти меня! Пусти! - только и смог пробормотать аббат, прежде чем девица
впилась ему в губы липким и отвратным поцелуем. То был поцелуй самой смерти, и аббат
Тристан Бофранк отдался ему и телом, и душою; в ушах грохотали голоса и барабаны,
яркие огни неслись вокруг, словно в праздничном фейерверке, ноги скользили в лужах
блевотины, покрывавших пол...
Едва распутная девица оторвалась от губ аббата, как ему поднесли деревянный ковш
с вином, и Тристан принялся жадно хлебать, давясь и кашляя, пуская пузыри и снова
давясь...
Внезапно он оттолкнул опустевший ковш и возопил, тщетно пытаясь перекричать
адскую какофонию:
- Каюсь! Каюсь, добрые люди, ибо дурного возжелал я, недостойный аббат
Бофранк!
- Аббат! Аббат! - принялись вопить пьяницы, размахивая кружками, посудою, а
некоторые так даже непристойно оголенными удами.
- Прочитай нам проповедь, аббат, может, мы станем ближе к богу, коли все еще
нужны ему!
- Взбирайся на стол, жирный боров, а то ты слишком короток в ногах и теле и тебя
не видно!
- Проповедь! Хотим проповедь!
Тристан Бофранк и в самом деле взгромоздился на стол, подсаживаемый десятками
рук, кои не только толкали его вверх, но и щипали, и шлепали. Помавая руками, он
вскричал:
- Пируете?! Прелюбодействуете?! Дни ваши последние?! Так поймите,
неразумные: кто имеет бога Целью, тот должен беспрестанно полагать образ его пред
духовными очами своими! То есть должен он иметь в виду того, кто господь неба и земли
и всей твари, кто может и хочет дать ему вечное спасение. В каком бы обличье или под
каким бы именем ни представляли бы вы себе бога, знайте, что он - господь и он -
вседержитель. Явит ли он божественный лик свой и в нем сущность и могущество
божественной природы, это будет - благо; будете ли вы смотреть на бога как на
спасителя, избавителя, творца, властителя, блаженство, могущество, мудрость, истину,
доброту и прозревать в нем бесконечный разум божественной природы, это также будет
- благо.
- Где же бог? Кто же? - крикнул какой-то мордастый увалень с кружкою в одной
руке и полуобглоданной костью в другой. - Каков он, а, аббат?! Как звать его?!
- Имена, какие мы даем богу, многочисленны, но высокая природа бога проста и не
имеет имени - для тварей, кои суть и вы, и я, недостойный. Но мы измышляем
божественные имена ради его непостижимого благородства и высоты и потому, что мы не
можем ни назвать его, ни выразить вполне. Каждое имя - лишь малая часть
богопознания! Но всецело господа не может познать никто. Однако ж мы стремимся к
богу, полагаем его целию! Этому исканию предстоят сердечная привязанность и любовь,
ибо познавать бога и пребывать без любви суть топтаться на месте безо всякого смысла.
Поэтому человек будет всегда, во всех своих делах, сердечно стремиться к богу, которого
он отыскивает и любит поверх всякой вещи...
Грешник - а все вы грешники, ибо зрю я перед собою вещи ужасные и
святотатственные! - дабы обратиться от своих грехов к достойному покаянию, должен
встретить бога всем сокрушением сердца, а такоже отречением от греха. Тогда он
получает в этой встрече от милосердия божия верную надежду на вечное спасение и
прощение своих грехов...
Но уже никто не слышал его; лишь какой-то оборванец подсунул аббату новый
ковш, думая, что пришлец зарабатывает своими речами на выпивку. Шатаясь, Тристан
присел на свободный конец лавки и уставился в ковш, где пузырилось на сей раз
преотличное розовое вино.
- Радуйтесь! - кричали вокруг. - Радуйтесь!
- Брата я предал, бога я предал... - шептал аббат. - Грешен, грешен... Есть ли мне
прощение?
И вновь сотни ног колотили в пол и сотни рук хлопали в ладоши, и Тристан Бофранк
сызнова приник к вину, не чувствуя его изысканного вкуса, но осязая, как разум его
словно бы сжимается и прячется в самые далекие закоулки, а терзания совести - ибо что
есть совесть, как не совместное знание с богом о глубинах души человеческой? -
утихают в пьяном беспамятстве. Это было именно то, чего более всего хотел сейчас аббат
Тристан.
Вы, несущие на себе наши тяготы, должны
находить у нас помощь и совет от чистого сердца.
Нарбоннские каноны
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,
в которой Хаиме Бофранк, обретший новых сторонников и благодетелей в лице
Конфиденции Клириков, не знает тем не менее, что ему предпринять
- Не знаю, ведомо ли вам, - произнес Хаиме Бофранк, откашлявшись, - но я
только что потерял друга, а вернее сказать, двух друзей. Что я могу еще сказать?!
- Для начала расскажите нам все, что знаете, - попросил Шмиц. - Тем временем
я велю принести обед, а за едою мы постараемся что-нибудь придумать, ибо грош нам
цена, если шайка старых церковных крючкотворов не сможет изыскать способ сохранения
истинной веры.
То и дело слушая рассуждения о сохранении истинной веры, Бофранк все более
убеждался, что перед ним фанатики - точно такие же, как и обретающиеся при
грейсфрате Баффельте, но получалось так, что с этими фанатиками ему нынче по пути,
тогда как с Баффельтом дороги субкомиссара разошлись. Ничего не оставалось, как
рассказать все: и о происшествии в поселке, и об убийстве Броньолуса, и о путешествии
на Брос-де-Эльде, и о том, каковой оказалась последняя встреча Бофранка с упырем
Шарденом Клааке, и о том, что Люциусом оказался человек, коего Бофранк почитал
прежде самым своим близким другом.
- Да, вижу я, что враг наш куда как силен, а борьба наша трудна вельми, как и
всякая борьба с опасной ересью, - сказал грейсфрате Шмиц. - Главным же среди того,
что относится к наставлениям в этой борьбе, я считаю как можно глубже понять и
обдумать, какой род оружия к какому врагу следует лучше всего применить. Надо, чтобы
оно у тебя всегда было наготове, дабы никогда самый злокозненный враг не смог напасть
на тебя, безоружного и неподготовленного. В мирских войнах нередко бывает передышка,
когда враг уходит на зимние квартиры или когда наступает затишье. Пока мы ведем
борьбу в этом обличье, нам, как говорится, ни на шаг нельзя отойти от оружия. Никогда
нельзя покидать лагеря, никогда нельзя не быть на страже, потому что наш враг никогда
не уходит. Более того, когда он спокоен, когда изображает бегство или отступление, тогда
он готовит особенно большие каверзы; никогда не следует поступать осторожнее, чем в те
дни, когда он создает видимость мира, никогда не следует нам дрожать меньше, чем когда
он открыто восстает на нас. Поэтому первая забота - о том, чтобы дух не был
безоружным. Несчастное тело мы вооружаем, дабы не бояться нам разбойничьего меча, и
как не вооружим душу, дабы она была в безопасности? Враги укрепились, чтобы погубить
нас, а мы стыдимся поднять оружие, чтобы избегнуть гибели? Они стоят на страже, чтобы
разрушить, а мы не стоим на страже, дабы уцелеть и спастись?
- Мудро, мудро сказано, - подытожил кардинал Дагранн. - Остается уповать, что
Баффельт пребывает в смешении трусости и властной алчбы, что, как известно, суть
худшее сочетание из всех возможных...
Многоумные рассуждения стариков клириков были прерваны тем, что принесли
обед: овощное рагу, жареные кровяные колбаски с соусом, пюре из тыквы с пряностями,
сладости и еще вина. Приступивши к трапезе, свиноглазый епископ спросил вдруг:
- Стало быть, Деревянный Колокол теперь снова у Люциуса?
- Да, он снова у него, и я, к сожалению, не знаю, где находится сам Люциус.
- Баффельт, похоже, собрался выждать, что произойдет, - заметил вроде бы не к
месту кардинал. - Тут-то нам и резон добраться до самого Баффельта.
- Но пресветлый король... - начал было Фалькус, однако кардинал прервал его:
- Короля незачем ставить в известность - как мы уже решили, доказать ему чтолибо
будет чрезвычайно затруднительно. В то же время нам доподлинно известно, где
обретается Баффельт; отчего бы не воспользоваться безвластием, что царит вокруг, и не
захватить его?
- Какими силами?
- Хире Бофранк говорил, что у него есть друзья, - сказал кардинал. - Я полагаю,
это добрые люди, которые не откажут нижайшей просьбе старцев, всю свою жизнь
посвятивших служению господу.
При этих словах Бофранк вспомнил внушающий трепет монастырь с высокими
черными стенами, который созерцал, когда направлялся на встречу с несчастным Волтцем
Вейтлем.
- Уж не собираетесь ли вы брать монастырь приступом? - спросил он
насмешливо. - Тогда не только моих друзей, но и полка пикинеров не хватит! Да и воин
из меня никудышный, ибо, как сказано в стихах:
Со ста болезнями в костях
Уж не стою я на ногах, -
Так весь пресытился я ими.
Ум отупел, упал мой дух;
Худой и легкий, словно пух,
Томлюсь терзаньями глухими.
- Допустим, приступом монастыря фелицианок и в самом деле не взять, - сказал
Шмиц, - но вот войти в него тайным путем вроде того, через который вы покинули
монастырь Святого Адорна, мы бы сумели без особого труда.
- Подземный ход?! - воскликнул Вольфус.
- Каждый монастырь, выстроенный на манер крепости, имеет подземный ход, а то
и два. Ведомо мне, что такой ход есть и в монастыре Святой Фелиции, и начало свое он
берет как раз под его стенами с южной стороны. Верный человек обещал мне в случае
нужды указать точное место; кажется мне, что пора настала... Я пришлю к вам гонца с
запискою, где сей человек обретается.
- Хорошо. Раз вы утверждаете, что лучшего выхода нет, мне самое время поехать и
переговорить с моими друзьями, дабы убедить их - или внять их словам и ответить вам
отказом, - сказал Бофранк, так и не притронувшийся к обеду. - Я могу быть свободен?
- Разумеется, вас никто не неволит, - поджав губы, отвечал кардинал. - Но
задержитесь еще ненадолго, ибо мы, как вижу, не решили главного: что делать дальше,
когда Баффельт окажется у нас в руках. Опасаюсь, что весть о пленении главы
миссерихордии скоро дойдет до короля и все мы запросто можем окончить свои дни на
плахе или костре... Уверен, что нашу Конфиденцию представят заговором рехнувшихся
священнослужителей, коим приспичило устроить внезапный церковный переворот.
- Как только Баффельт окажется у нас, события примут совсем иной оборот, -
заметил Шмиц. - Толстяк труслив и слаб волею; пригрозив ему хорошенько, мы
выведаем все, что потребно. Вот только нет во мне уверенности, что Баффельт может
знать о местопребывании Люциуса, который, как поведал нам досточтимый хире Бофранк,
суть некий ученый муж Проктор Жеаль. Но радует меня уже то, что мы сможем примерно
наказать богопротивного грейсфрате, очернившего все деяния жизни нашей. Поделом же
ему:
Того, кто ввысь вознесен,
Здесь ждет, о горе, распад:
Цветок, лия аромат
Сладчайший, был обречен
Смертельному лезвею;
Пусть видят в том божий суд
Все, что по миру бредут,
Как странник в чужом краю;
Позор и забвенье грозят
Тем, кто путь совершал наугад,
Не ища его колею.
- Разве сказанный вами стих уместен применительно к Баффельту, грейсфрате
Шмиц? - с укоризною спросил Гинкмар, который дочти все время молчал.
- А если и нет, что с того? Главное, что стих недурен, - усмехнулся престарелый
председатель Великой Комиссии, и все согласились с ним, ибо и в самом деле было так.
Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы,
веря, что клясться запрещено, свалите грех на
меня, который принудил бы вас к нему, но если вы
желаете присягнуть, то я приму вашу присягу.
Бернар Ги "Practica"
в которой все собираются воедино и очень кстати приходятся изловленные
Мальтусом Фольконом карлики
Памятуя, что старичок Базилиус Кнерц остановился в гостинице "Белая курица",
Бофранк решил отправиться прямо туда, не тратя времени на посещение своего дома, где
взять ему все равно было нечего.
В гостинице не составило труда отыскать комнату, кою занял Кнерц, и первой, кого
увидал Бофранк, войдя туда, была Гаусберта.
- А вот и вы! - воскликнула девушка с легкою укоризною в голосе, словно она
всю ночь дожидалась Бофранка, вышедшего ненадолго по малозначащим делам и сильно
запоздавшего с возвращением.
- Как я рад видеть вас! - вскричал субкомиссар, с трудом удерживая радость,
переполнявшую его сердце. Он был счастлив не только потому, что приезд Гаусберты
означал еще одно раскованное звено в цепочке тайн; куда сильнее был счастлив Бофранк
просто видеть прекрасный лик, не раз являвшийся ему во сне, и слышать незабвенный
милый голос. Кстати припомнились ему и строки:
Взор ее трепетный - мой властелин;
На королевском пиру
Возле нее, как велит господин,
Я на подушке сижу.
Зубы - подобие маленьких льдин -
Блещут в смеющемся рту,
Стан виден гибкий сквозь ткань пелерин,
Кои всегда ей к лицу,
Кожа ланит и свежа, и румяна -
Дух мой таится в плену...
- А уж мы как рады, - проскрипел из своего кресла Бальдунг, и только тут
Бофранк обнаружил, что все его воинство собралось в комнате и, кажется, держит совет.
Но еще более поразил субкомиссара человек, стоявший у окна с видом загадочным и изо
всех сил сдерживавший - сие явственно видно было по напряженному лицу его -
сильные и глубокие чувства.
- Мальтус Фолькон! - воскликнул Бофранк, - Вот кого не чаял я увидеть!
- Однако ж я тут, хире субкомиссар, - со скромною улыбкою произнес юноша. -
Посмею вас удивить еще более: жив и окаянный Оггле Свонк, которого я привез с собою,
- он, верно, спит сейчас по своей привычке в комнате прислуги, если только не играет в
карты или камешки.
- Но куда вы подевались в тот вечер? - спросил молодой Патс. - Мы где вас
только не разыскивали...
- Не будем об этом, - отказался отвечать Бофранк. - Я полагаю, что и чудную
историю вашего спасения, хире Фолькон, мы также выслушаем позже, как бы ни хотелось
мне ее услышать. Я имею сообщить вам важное известие: мы не одни в своих тщаниях, и
не знаю, к добру сие или же к худу.
Сказав так, Бофранк поведал друзьям о том, как попал он к добрым адорнитам, о
Конфиденции Клириков и исходящем от нее предложении пленить Баффельта, скрытно
проникнув в монастырь фелицианок.
Слова эти вызвали немалое замешательство, лишь Бальдунг, по своему
обыкновению, проворчал:
- Не хватало нам только святош.
- Вздор! - сказал Рос Патс в волнении. - Покамест мы будем возиться с
грейсфрате Баффельтом, Люциус исчезнет бог весть куда.
- Он и без того бог весть где, а предложение, что сделали нам отцы клирики, из тех,
от которых невозможно отказаться, - возразила Гаусберта. - Оставим Люциуса; я хочу
прежде сказать, для чего собрала всех вас.
Только тут Бофранк понял, что и в самом деле именно Гаусберта собрала всех
воедино, и в который раз поразился мудрости сей молодой особы.
- Хире Кнерц - человек честный, мудрый и преуспевший в науке, именуемой
алхимией, - начала Гаусберта, не обратив внимания на гнусное хихиканье, что издал
после этих слов нюклиет Бальдунг. - Постиг он многое, и в том числе ведома ему Третья
Книга; знания хире Кнерца будут нам солидной помощью.
Услыхав сие, старичок приосанился и поправил свою и без того аккуратно
уложенную бороду.
- Бальдунга знаю я с детства и еще девочкой бегала в его лесную хижину, где он
учил меня ловле птичек и самым простым заговорам. Знание его иное, нежели у хире
Кнерца, но оно от земли и света, от воздуха и воды, от цветов и деревьев, тварей летучих и
ползучих, и сила его не менее полезна нам.
- От птичек, это надо же! - прошептал с улыбкою Кнерц так, чтобы нюклиет
непременно услыхал его.
- Хире Бофранк, может быть, и не сведущ в магии, алхимии, ведовстве и прочих
вещах, что доступны немногим, но волею судьбы именно он оказался в самой середине
тайного круга. Было сие предопределено или же нет, однако ж сейчас хире Бофранк с
нами и иного пути у него нет. Обо мне вы знаете; все, что получила я от отца и от
мудрейшего Фарне Фога, употреблено будет во благо нашего союза. Стало быть, нас
четверо; число сие непростое и, как я совсем скоро объясню вам, имеет совершенно
особый смысл. Но прежде я хочу спросить хире Фолькона: нужно ли вам принимать с
нами все опасности и горести, ибо вы, как я понимаю, человек здесь случайный и никаких
обязательств перед нами не имеете?
- Как вы могли подумать такое, хириэль Гаусберта?! - воскликнул юноша,
покраснев в благородном возмущении. - Какое бы там ни было число, я готов разделять
все беды и напасти вместе с вами, с хире Бофранком и остальными достойными людьми,
что находятся в этой комнате.
- Будет вам, будет, Мальтус, - сказал с непривычной для себя мягкостью Бофранк.
- Верно, хириэль Гаусберта сказала это лишь для порядку, никакого сомнения в вас не
испытывая.
- Да, это в самом деле так, - согласилась девушка, - и я полагаю, что вы, хире
Фолькон, окажете нам помощь неоценимую. Однако ж скажите, что у вас вон там, в этих
коробах или клетках, что вы столь неумело прикрыли от посторонних глаз одеждою?
- Сие суть каменные карлики, - приосанился юноша, - изловленные мною в
Люддерзи, городе, на который дрянные уродцы отчего-то напали, выйдя в превеликом
множестве из-под земли.
- Карлики? - оживился Бальдунг. - Уж сколько лет я не видывал ни одного!
Стало быть, они еще выбираются на свет? Верно, их подтолкнули к тому проделки
Люциуса и сгустившаяся многодневная тьма, говорят же, что, коли одна нечисть полезла
из дыры, жди и вторую, а за ней и третью... Осторожно, мудрая хириэль, они могут
укусить!
Гаусберта успела с чрезвычайным проворством отдернуть руку, и карлик лишь
щелкнул зубами, не в силах просунуть свое гадкое личико меж прутьями.
- Вот уж находка так находка! - радостно воскликнула Гаусберта. - Вы и
представить себе не могли, хире Фолькон, сколь полезен окажется ваш груз!
- Я полагал, что сии отвратные недомерки едино и годны, что для ученых мужей -
пускай описывают их повадки и ужимки, как делают это с заморскими обезьянами и
разными склизкими чудами, - заметил Фолькон в растерянности. - На что же они нам?
- Как известно, карлики эти из мира, чуждого нашему, - пояснила девушка,
дразня карлика подобранной с полу палочкой. - Верно, вы понимаете, что и Люциус -
существо давно уже не нашего мира. Соответственно и убить или поранить его нельзя
оружием, что изготовлено в нашем мире, ибо оно для него почитай что не существует.
- Что же пользы от карликов? - все еще ничего не понимая, спросил юноша.
- Гофрид Мельник писал в книге, именуемой "Удаление греха", что достаточно
окунуть меч в святую воду, чтобы и сам меч стал святой - и сталь его, и эфес. Окунем же
и мы мечи в нечто, принадлежащее миру, чуждому нам, но своему для прахоподобного
Люциуса. Для сего, ежели верить книгам, надобно истолочь карликов живыми в ступе и
сей субстанцией смазать оружие - мечи и стрелы, кинжалы и пули, - дабы стали они
разящими.
- Как сие жестоко! - пробормотал Мальтус Фолькон, но Гаусберта уже
отправилась искать ступу и пест.
Хозяин предоставил ей просимое, даже не спрашивая зачем; и ступа, и пест
оказались весьма старыми, в незапамятные времена выточенными из розового камня, -
размером пест был с человеческую руку и премного весил, а ступа - достаточно глубока
и просторна.
Карлики, кажется, почувствовали беду и забились в углы клеток, а физиономии их
не выражали ничего, кроме беспросветной злобы. Осторожно, дабы карлики не задали
стрекача, Гаусберта вытряхнула их через открытые дверцы в ступу и поспешила прибить
пестом. Некоторое время в комнате раздавался лишь хруст костей и чмокание соков,
разминаемых тяжким пестом, отчего юный Фолькон, не удержав рвотных позывов,
выбежал в коридор. Гаусберта прилежно перетирала останки карликов, добавляя в ступу
некую жидкость из небольшого флакона до тех пор, пока все вместе не превратилось в
омерзительную с виду однородную кашицу.
- Теперь субстанция должна настояться, - пояснила Гаусберта, отставляя
окровавленный пест в сторону.
Возможно, совершенное девушкой действо и в самом деле кто-то назвал бы
прежестоким, но Бофранк с некоторых пор не тратил времени на рассуждения по поводу
жестокости, справедливости и прочих категорий, кои весьма расплывчаты и трактуются
совсем по-разному в разных же случаях применения.
- Мы же встретимся с верным человеком грейсфрате Шмица, как сказал хире
Бофранк, - продолжала Гаусберта, - и в самом деле попробуем поговорить с
Баффельтом со всей пристрастностью, на которую способны. И еще: хире Бофранк,
полагаю, вы уже поняли, что тот подлый удар нанес вам брат ваш Тристан. Все указывает
на то, что он служит тем силам, коим мы противостоим; впредь старайтесь быть
осторожнее и остерегайтесь брата.
- Правду ли вы говорите, хириэль Гаусберта? - спросил Бофранк в сомнении. - Я
не видел, кто ударил меня.
- Может, я и не права, но предпочла бы знать, где сейчас пребывает ваш брат, -
сказала Гаусберта. - Ибо лучшие друзья и близкие родственники порою оказываются на
поверку первейшими нашими врагами.
И, припомнив историю Проктора Жеаля, Бофранк не смог с нею не согласиться.
Дурные поступки обыкновенно увлекательнее
благих; это означает, что совершать дурные
поступки нас зачастую подталкивает нечистый,
который, как известно, весьма весел нравом.
Ги де Фризе
в которой снова появляется Тристан Бофранк, а наши герои в поисках Проктора
Жеаля покидают столицу и проникают в монастырь фелицианок
Отверзнув очи, Тристан Бофранк долго не мог понять, где он находится. Лежал он
прямо на полу, а почти что над его головою нависало нечто отвратительное, и аббат с
натугою силился понять, что бы это могло быть...
О боже!
Вскрикнув, Тристан вскочил с полу и отбежал в сторону - и неудивительно, ибо
отвратный предмет оказался сморщенным и волосатым задом прегадкой старухи, которая
с шумом испражнялась рядом с тем местом, где только что лежал аббат.
Пошатываясь и будучи терзаем жестокой головной болью, Тристан огляделся.
Вокруг вповалку лежало множество людей, и аббат вначале с испугом представил, что все
они мертвые, но нет - иные шевелились, иные уже ползли к винным бочкам, дабы
увлажнить алчущие глотки; дополнял зломерзкую картину вонький запах гари из давно
потухшего очага.
- Красавчик толстячок, - услыхал аббат и в ужасе поспешил прочь.
Оказавшись снаружи, на открытом воздухе, он с наслаждением сделал несколько
глубочайших вдохов и попытался вспомнить, что же произошло с ним вчера. Прохладная
погода немного освежила его, но все члены и хребет ныли, а желудок то и дело порывался
исторгнуть съеденное и выпитое накануне.
Испросив у господа прощения, Тристан Бофранк обтер руками толстощекое лицо
свое и, тяжело вздыхая, двинулся вперед по улочке в надежде отыскать путь к дому брата
своего.
Редкие прохожие сторонились оборванного, перемазанного блевотиною путника,
полагая, что перед ними зачумленный. Собственно, так оно и было: в помрачении своем
аббат не видел чумных нарывов и язв у многих лежащих на грязном полу; не распознал он
и мертвецов, что уже начали пухнуть и раздувать
...Закладка в соц.сетях
